Красный крик песка

      Первая плохая новость, которую приносят Марк и Саша после ночной вылазки, заключается в том, что второй вампир не только сбежал, но и продолжил свою охоту, и напал на кого-то из горожан. Правда, не убил — но Саша говорит, что нечего принимать его осторожную щедрость за какое-то своё достижение.       Вторая новость гораздо хуже.       — Аня пропала, — говорит Саша; у неё губы дрожат и голос звенит на грани срыва. — Этот долбаный вампир сбежал, а Анюты нигде нет, и телефон её здесь, и куда она делась, непонятно!..       Они втроём пытаются отыскать какой-нибудь другой, не такой страшный ответ. Но следы крови, которые обнаруживаются в комнате, ведут к одному выводу: вампир ухитрился освободиться, напал на Аню, которая, судя по брошенному в комнате кинжалу, пыталась ему противостоять, и зачем-то забрал тело.

***

      События развиваются стремительно, словно навёрстывая за предыдущие вялотекущие месяцы. Только недавно Женя вместе с Мишей был убеждён, что им на пятки вечно наступают всего два охотника, потом вдруг выясняется, что их уже трое, а несколько позже Женя открывает для себя, что их и вовсе четверо. Открывает, правда, довольно своеобразным образом — пока скованным болтается у охотников в пыточной комнате.       Сперва он просто терпит то, как вялые солнечные лучи грызут ему и без того обожжённые лицо и плечи, и рассчитывает переждать день, а после заката надеяться на Мишу, который успел бежать и может как-нибудь изменить ситуацию. Но потом в комнату входит девушка, которая закрывает ставни, убирает беспощадный солнечный свет. В глубине её глаз теплится непонятная нежность. Женя в целом не ровня Мише, а сейчас обессилен и вовсе толком не способен на гипноз — но эту странную девушку не нужно ни ломать, ни переубеждать, её мысли достаточно лишь слегка подтолкнуть, нежно пришпорить. И вот она уже сама режет себе ладонь, чтобы напоить вампира у своих ног. Кровь, отданная добровольно, взрывается во рту, действует мощнее адреналина, дарует краткий всплеск невероятной силы, достаточной для того, чтобы высвободиться и уже самому забрать у девушки ещё больше.       Он совсем не собирается её выпивать — но голод и слабость делают своё. Женя с жадностью глотает сладкую горячую кровь и спохватывается лишь тогда, когда уже нельзя просто запечатать ранки и уйти: он выпил слишком много. Девушка умрёт от кровопотери. Можно добить её, можно оставить умирать, или… Женя выбирает рискованное «или», проводит языком по тонкой девичьей шее, запечатывая раны, чтобы выиграть время, — а после, стараясь держаться в тени и то и дело обжигаясь солнцем, тащит девушку в дом на Миллионной.       Это самый отчаянный забег в Жениной жизни. Он рискует страшно наследить, а то и просто не добежать. Но недавно выпитая кровь бодрит, придаёт сил, и у Жени всё получается. Он петляет, выбирая самые глухие дворы, которые только может найти, часто прячется как можно глубже в тень, ему удаётся запорошить глаза немногочисленным встречным прохожим, отвлечь их своей магией, несмотря на мешающий солнечный свет. И ожоги заживают быстро, и, добравшись наконец до дома, Женя более-менее цел и вполне дееспособен. Девушке хуже, её время стремительно заканчивается. Женя почти рычит на Мишу, который пытается именно сейчас загородить дорогу и задавать бесконечные вопросы. Уже в квартире он опускает девушку на кровать, прокусывает себе запястье и подносит его к посеревшим губам.       Она пьёт послушно, в конце даже жадно — это внушает надежду. Женя гладит свернувшуюся клубком девушку по волосам, по дрожащим плечам и снова и снова обещает ей, что с ней всё будет хорошо.       Он уже и забыл, как это — так переживать за кого-то бесконечно хрупкого.       Миша терпеливо ждёт за дверью.       — Объяснись, — требует он. И Женя объясняется, рассказывает, как всё было.       — Она, по сути, спасла меня. Не думаю, что смог бы сбежать без её вмешательства. Я не мог её бросить, — заканчивает он скомканно и виновато. — Она бы умерла. Мы ведь не убиваем! У меня не было другого выхода! Конечно, в первую очередь, мне не следовало настолько её выпивать, но после того, как я уже это сделал… другого выхода не было.       Миша смотрит холодно — но без злости, без гнева, это уже радует.       — Она будет твоей ответственностью. Раз ты решил её создать — тебе ею и заниматься, — твёрдо говорит он. — Я не буду мешать, раз уж ты в это вляпался, но и не жди, что я буду возиться с твоим созданием вместо тебя.       — Спасибо, — искренне благодарит Женя. Он знает, что Миша зачастую делает больше, чем обещает, и когда он говорит, что не будет мешать — это значит, что и на помощь можно рассчитывать, если не наглеть. — Я возьму ответственность. Не переживай. Тебе не придётся тратить время. — Он делает небольшую паузу, потом всё-таки уточняет: — Как ты себя чувствуешь? Всё в порядке?       — Более-менее. Пока существую, — сдержанно отвечает Миша. Женя принимает это за знак, что ничего не ухудшилось из-за переделки, в которую они попали ночью. Вслед ему Миша негромко добавляет: — Я рад, что ты вернулся. — Женя, в свою очередь, рад это слышать. Ему важно сохранить хорошие отношения с Мишей: Миша — единственная константа в его узком круге вечности.       Он иррационально надеется, что обращённая им девушка станет второй константой, хотя и понимает, что поводов для этого у неё, насильно вырванной из мира живых, будет немного.       Обращение идёт медленно, плохо и тяжело. Женя часто заглядывает к девушке, проверяет, как она — а она всё так же бьётся в тяжёлой лихорадке, похожей на агонию, тихо стонет. И пытается царапать себя ногтями, словно для того, чтобы выбраться из собственной кожи — в такие моменты Женя держит её за руки, не позволяя поранить себя, и зачем-то уговаривает её терпеть, хотя она его очевидно не слышит.       Когда он в очередной раз гладит её волосы, то замечает, как они изменились: потяжелели, потускнели. Потом отмечает и то, как поменялся цвет её кожи: теперь он не просто серовато-бледный, а с неприятным желтоватым оттенком. Эти перемены пугают; они указывают на то, что обращение идёт не так, как надо, что девушка не выдерживает. Признаки однозначные — и всё же Женя, в глупой надежде на собственную ошибку, зовёт Мишу взглянуть, чтобы услышать его мнение.       Миша ничего обнадёживающего, увы, не говорит.       — Ну да. Она не вытягивает. Становится упырём, — сухо подтверждает он. Приподнимает тонкое веко, вглядывается в зрачок, вертикально вытянувшийся по-звериному, и молча кивает своим выводам.       Жене кажется, что за этим молчанием читается невысказанное решение — к которому он не собирается прибегать, на которое он не готов пойти, потому что это всё равно, что сдаться.       — Я не брошу её! — вскидывается он. И смотрит на Мишу с надеждой: — Можно ведь ещё что-то сделать? Как-то вытащить её?       — Лекарство если и есть, то всё такое же, — пожимает плечами Миша. — Твоя кровь. Вопрос лишь в том, как долго ты готов поить её в надежде на то, что ей полегчает.       — Сколько угодно, — упрямится Женя. Делает вдох и добавляет, стараясь звучать рассудительно, в тон Мише: — У меня есть целая вечность.       — Только не убейся сам, — просит Миша. Не говорит, что от превращающейся в монстра девушки нужно немедленно избавиться, не требует тут же, не сходя с места, убить её. Женя благодарен ему за понимание и за этот шанс. В целом, конечно, благословение Миши и не требовалось, но гораздо легче понимать, что он поддерживает, а не осуждает.       Женя долго смотрит в пространство, прикидывает, как изменится весь его привычный распорядок ночи, если от него будет часто требоваться кровь, — и пропускает момент, когда девушка открывает глаза. Он успевает только краем глаза уловить её внезапный рывок, а потом в руку ему впиваются заострившиеся зубы. Девушка ищет не крови — она вгрызается в плоть, раздирает её, отрывая и заглатывая куски. Сейчас ей, ослабленной и уязвимой, забывшей обо всём из-за страшного голода, совсем легко свернуть шею. Но Женя пытается её уберечь, ещё лелеет надежду всё исправить. Ему приходится потратить немало времени, чтобы осторожно скрутить её и прижать к кровати. Всё это время девушка продолжает жадно кусать его, оставляет на руке рваные раны до самого локтя. Её голод не стихает ни на секунду, она изворачивается и лягается, пытаясь высвободиться, и хищно щёлкает зубами.       — Я есть хочу! — хрипло рявкает она Жене в лицо. И вертится как одержимая, лязгает клыками, пытаясь дотянуться то до шеи, то до удерживающих её рук. — Хочу! Дай! Съем!       — Ты хочешь пить, — с нажимом возражает Женя. Вонзается взглядом в пожелтевшие глаза девушки, давит и напирает, гасит её животный инстинкт своей волей. Девушка заворожённо замирает, и Женя подносит свою разодранную руку к её губам. Кровь густо течёт из порванных сосудов: девушка захлёбывается этой кровью, не успевает глотать, у неё из углов рта стекают красные струйки, сползают на шею и исчезают за воротником платья. Женя не уверен, сколько крови должен ей отдать — возможно, стоило заранее обсудить это с Мишей, — но девушка вдруг сама отталкивает его руку.       — Жжёт! — жалобно вскрикивает она. — Внутри жжёт! Больно! — Её снова начинает бить крупная дрожь, она сворачивается в клубок из болезненно напряжённых рук и ног, зажмуривается, отворачивает лицо. Женя неловко гладит её по голове, понимая, что сейчас она, скорее всего, даже не чувствует этих прикосновений.       — Это скоро пройдёт, — обещает он. Перехватывает раненую руку первой попавшейся под руку тряпкой, сидит рядом, пока дрожь не успокаивается и девушка не засыпает, а затем выходит прочь из комнаты. Ему самому неплохо бы ненадолго уснуть, чтобы рана затянулась быстрее, — свежую кровь, которая пришпорила бы регенерацию, сейчас взять неоткуда.       Стоит подумать об этом, и в коридоре возникает Миша, похожий на тихую тень.       — Кровь она пусть пьёт, а вот питаться плотью ей не позволяй. Это будет отдалять её от высшего вампира и приближать к упырю, — негромко замечает он. И кивает на Женину перемотанную руку: — Сильно она тебя порвала?       — Терпимо. Заживёт, — сдержанно отвечает Женя.       — Крови? — светским тоном осведомляется Миша. И делает ловкое движение рукой, высвобождая из манжеты гибкое запястье. Женя мотает головой. Он старается прибегать к помощи Миши как можно реже. Миша хрупкий. Жене кажется, если его кусать и пить, то можно очень быстро сломать — хоть и очень вероятно, что это обманчивое впечатление, Женя не горит желанием проверять. Кровь Миши — это на самый крайний случай. Сейчас случай однозначно не такой. Ещё можно и нужно потерпеть.       — Только не дури и не убейся, — финально напутствует Миша.       Женя и не собирается.       Ему теперь нельзя.