Красный крик песка

      Саша полагает себя отважной девушкой, способной на любой риск ради дела. Ей не так уж приятно оказывается узнать, что Марк рискует головой куда отчаяннее неё — причём по совершенно иным причинам.       Да, Марк неоднократно признавался Саше в любви, выражал готовность за неё хоть под трамвай лечь, хоть грудью на амбразуру броситься, хоть что угодно сделать. Любовь Саша благосклонно принимала, а всё остальное полагала красивыми словами, которыми девушке ездят по ушам. Ровно до сегодняшней ночи, пока не выяснилось, что Марк и впрямь на всё готов.       Встретить грудью разъярённого вампира, так уж точно.       У Саши пальцы дрожат, когда уже в мансарде она сдирает с Марка порванную, заляпанную кровью куртку. Марк неповоротливо слушается. Под курткой у него и футболка вся в кровавых пятнах. Саша хватается за ножницы — она не уверена, что у Марка целы рёбра, — но Марк, пыхтя, выпутывается из футболки сам.       — Не надо меня резать. Мне не настолько плохо. Вскрывать меня для установления причины смерти пока рано. Эдак я от вскрытия и помру, — шутливо говорит он. У Саши отлегает от сердца: раз шутит, значит, действительно, наверное, ничего такого уж страшного.       — С головой у тебя настолько плохо, — взволнованно ворчит Саша, откладывая ножницы. — Вот куда ты полез! Зачем? У тебя что, есть запасная жизнь?       Марк смотрит непонимающе.       — Ну так у тебя ведь тоже нет, — рассудительно говорит он. — Что мне было делать? Позволить вампиру рвать тебя? Я не могу.       У Саши что-то больно отзывается внутри, когда Марк так просто произносит это «я не могу». Скрывая свою растроганность, она продолжает ворчать, пока обрабатывает и зашивает глубокие раны от когтей на груди Марка. Марк вздрагивает и морщится, но терпит молча.       — Не переживай, — только и просит он. — Помирать я не собираюсь.       — Если ты вздумаешь помереть, я найду способ тебя воскресить, чтобы лично прибить за такие выкрутасы, — грубовато отвечает Саша, прячет за грубостью растерянность. Чем дольше длится разговор на эту тему, тем отчётливее она ощущает: то, чем они занимаются, чертовски опасно. Их отношения из-за этого кажутся хрупкими, а Марк — уязвимым; вдвойне уязвимым из-за того, что он лезет хоть к вампиру в когти, хоть к дракону в пасть, если ему грезится, что он так защищает Сашу.       — Не вздумаю, — отвечает Марк почему-то радостно. — Как я могу, если ты против? — Он осторожно тянется к Сашиным губам, медлит то ли от нерешительности, то ли из-за боли. Саша склоняется к нему навстречу, прижимается губами к губам, позволяет Марку увлечь её в мягкий поцелуй. И мысленно просит: береги себя, пожалуйста, береги себя.       Она обязательно повторит это Марку вслух, и не единожды.

***

      После первых встреч с вампирами Марк рисует по памяти два лица, чтобы весь маленький штаб мог их узнавать. На один рисунок Аня смотрит намного дольше, чем на другой. Быть может, лицо на нём приукрашено фантазией Марка, но оно нравится Ане — лепное, точёное, красивое. Оно не выглядит злым, не похоже на лик монстра, которым должен быть вампир. И в голову лезут нереалистичные, но сладко-притягательные истории с романтическим концом, дурманят, как наваждение, и никак от них не избавиться, ничего с ними не поделать. Аня тихо радуется, что её, как гораздо менее опытную и боеспособную, почти не выпускают ночью на улицы, а всё просят побыть поддержкой в штабе. Она, скорее всего, не смогла бы броситься в атаку, увидев перед собой так впечатлившее её лицо, застыла бы, как заворожённая. Втайне Аня потихоньку мечтает, что, может быть, хищные инстинкты вампира можно смирить и обуздать; может быть, у неё всё-таки получится своя красивая романтическая история, как бы фантастично это ни звучало.       А может, она просто несмышлёная девчонка, которая верит в глупые сказки для малолеток.       Найти сходство между чистым портретом и обожжённым, израненным лицом вампира, которого удаётся изловить Саше, Марку и Нейтану, сложно. Но Аня в какой-то момент замечает — и после уже не может об этом забыть. Не может не видеть, как обезображены когда-то красивые черты лица; вместо отвращения она испытывает острую жалость.       Днём, пока все отдыхают и отсыпаются, Аня прилежно делает свою привычную работу: просматривает новости, всё значимое перебрасывает Марку и Саше — а потом пробирается в дальнюю комнату, где заперт вампир. Она знает, что Марк и Саша рассчитывали на примерно такой исход, поэтому готовились — но всё равно, её поражает степень этой подготовленности. В небольшой комнате совсем нет мебели, от пола к потолку тянется толстая колонна, и к ней тяжёлой посеребрённой цепью и прикован вампир. Сквозь открытое окно комнату заполняет солнечный свет — совсем тусклый, с трудом пробивающийся сквозь затянувшие небо облака, но даже его достаточно, чтобы кожа вампира продолжала медленно тлеть. Он выглядит измученным, совсем мёртвым. У Ани сердце сжимается от жалости. Она проскальзывает вдоль стены к окну и захлопывает ставни.       В комнате становится темно. Аня зажигает фонарик на телефоне и, мучимая сожалением и любопытством, крадётся к колонне. Вампир не шевелится. У него глубокие раны с запёкшейся кровью на обоих висках, и ещё одна — под глазом, голова низко склонена и руки, запутанные в цепях, висят безжизненными плетями. Но когда Аня приближается, кажущееся неживым тело вдруг вздрагивает. И голова вскидывается, и веки — уродливые без ресниц — поднимаются, и глаза цепко обшаривают Аню с ног до головы. Зелёные, по-кошачьи чуть светящиеся, очень-очень живые на таком мертвенном лице.       — Кто здесь? — хрипло спрашивает он, с трудом выталкивая слова из пересохшего горла. И пристально рассматривает Аню, почти что пронизывает взглядом насквозь: — Ты не похожа на охотника. Что тебе нужно?       Аня вспыхивает — как так, неужели настолько видно, что она не такая, как Марк и Саша! — и с трепетом отвечает: — Я тоже с охотниками. Я пришла на тебя посмотреть.       Вампир склоняет голову набок; глубокая рана на виске тускло отблёскивает запёкшейся кровью.       — Смотреть-то не на что, — устало замечает он и снова закрывает глаза. Аня замечает, как затягиваются его ожоги — медленно, еле-еле, словно организм из последних сил пытается залатать раны, — и всё хуже справляется с желанием увидеть его лицо чистым, без ран и ожогов. Её охватывает странное чувство, когда зелёные глаза гаснут: словно исчезает какой-то удивительный, кажущийся нездешним свет. И в голове быстро прокручивается незамысловатая цепочка: вампиру нужны силы, чтобы регенерировать и в принципе чтобы не умереть — силы ему даёт кровь — он голоден и обессилен, один глоток крови не превратит его в берсерка — Аня как можно тише выбирается из комнаты, находит Сашин посеребрённый кинжал и так же тихо возвращается.       Если что, она этим кинжалом и ударит.       Вампир остаётся неподвижен. Словно он пытается все силы организма пустить на регенерацию, не желает растрачиваться ни на одно движение лишнее. Даже когда Аня проводит лезвием кинжала по ладони, он не шелохнётся, будто запах крови его совершенно не привлекает. Аня подносит раненую ладонь вплотную к его лицу — лишь тогда он реагирует. И немедленно приникает губами к порезу, без паузы, без малейшего удивления.       Это… щекотно. И как будто совсем не больно и не страшно. Аня заставляет себя быстро отнять руку — она надеялась, что ощущения ей подскажут, как быстро поить вампира станет опасно, но ощущения молчат, и приходится действовать, опираясь лишь на интуицию. Аня оборачивает раненую ладонь рукавом, неудобно перехватывает телефон и снова светит фонариком, чтобы поглядеть на результат.       Результат её ошеломляет. Обожжённая почерневшая плоть стремительно светлеет, словно очищается, обтягивается заново нарастающей кожей, восстанавливаются сгоревшие ресницы, брови и волосы. И через какие-то считанные минуты Аня уже смотрит на бледное, красивое лицо без ран и ожогов, без каких-либо следов ночной бойни. Она сказала бы, что это чудо, не будь это так жутко, не напоминай ей о нечеловеческой природе юноши крохотная, яркая капелька крови на нижней губе.       — Чего ты добиваешься? — ровным тоном уточняет юноша — так, словно его совсем не интересует ответ, но Аня едва отмечает это и совсем не придаёт этому значения. Зелёные глаза, ставшие ещё более яркими, завораживают её, их изумительный цвет кажется ни на что не похожим, ни с чем не сравнимым.       — Мне нужно знать, где ты живёшь, — шепчет она, машинально повторяя то, что ранее при ней обсуждали Марк и Саша, и неосознанно придвигается ближе. — Где логово. Твоё. Ваше. Где-то ближе к Марсовому полю, да? Я права?       — Узнаешь, — легко, почти ласково соглашается юноша. И зачем-то добавляет: — Иди сюда. — Аня медлит, и вампир вдруг делает рывок ей навстречу. Удерживающая его цепь лопается, как бумажная.       Но так ведь не должно быть!       Аня едва успевает вскрикнуть, но вскрик тут же гаснет: острые зубы глубоко вонзаются ей в шею, и дыхание передавливает невыносимой болью. Её попытки вырваться смешны и тщетны — вампир держит крепко, становясь сильнее с каждой секундой, опрокидывает Аню на пол и нависает над ней. Аня тщетно трепыхается под ним и слабеет. Она с удивительной ясностью чувствует, что стремительно истекает кровью; всё вокруг тускнеет, выцветает, становится плохо различимым. Аня едва чувствует, как вампир отпускает её, смутно ощущает, что он зачем-то вылизывает её шею напоследок.       — За что? — выдыхает она слабо, глупо и жалко, обмякая на чужих руках. — Я же… к тебе… за что? — Мысли путаются. Аня обессиленно закрывает глаза. Последнее, что в ней остаётся — это тревога: Боже, только бы вампир не напал сейчас на Марка с Сашей. Если окажется, что она погубила всех, это будет… Аня не может подобрать слова, знает только, что слово «ужасно» не подойдёт и близко. Потом выцветает и тревога тоже. Остаётся только мучительное ожидание: скорее бы уже всё закончилось.       Последнее, что она осознаёт ещё более-менее твёрдо — как вампир подхватывает её на руки.       — Ты не умрёшь, — жарко выдыхает он ей на ухо. Аня безвольно припадает головой к его плечу. То ей кажется, что он куда-то её несёт, то она снова проваливается в чёрное забытье. И почему-то всё никак, никак не умирает. Она понятия не имеет, сколько длится это мучительное метание между жизнью и смертью — но отчётливо запоминает, когда всё кончается: губ касается что-то горячее, затекает в горло, расползается по телу живительным жаром, взрывается в груди и животе снопами болезненно-сладких искр. Аня скулит и жмётся ртом к источнику этого жара — кажется, это чьё-то запястье, — цепляется за него в тщетных попытках получить больше, но поящая её рука быстро исчезает. Аня остаётся с пронзительно-сладким жаром наедине; она сворачивается клубком, оберегая этот жар, и дрожит, как в лихорадке, чувствует, как что-то неумолимо растекается по венам, как горит её тело, словно плавится изнутри, переплавляется во что-то совершенно иное.       Что-то стремительно захватывает её изнутри, и у Ани нет ни сил, ни способа сопротивляться.