Красный крик песка

      Аня долго-долго пребывает в полузабытьи, то проваливаясь в сон, то выплывая из него. Ей снится звериный голод и утолённая жажда, снится нежность и предательство, и всё это мешается в дикий клубок, из которого ничего толком не вычленить, в котором ничего не понять. Аня бредит снова и снова, мечется в лихорадочном жару — и наконец просыпается, словно выныривает на поверхность со дна глубокого озера.       Она одна в комнате, тяжёлые шторы задёрнуты, не понять, ночь сейчас или день. Комната просторная, не чета крохотной мансарде на Садовой — значит, Аня не в штабе, а… где-то. В каком-то незнакомом ей доме, одна, и всё тело неприятно ломит и ноет.       Она не успевает даже толком испугаться своего положения и неизвестности, когда чуть слышно скрипит дверь, и в комнату входит юноша. При виде него Аню вдруг простреливает теплом: она инстинктивно доверяет ему, сама не в силах объяснить, почему, приподнимается на локтях и робко улыбается.       — С добрым утром, — приветливо говорит ей юноша. Чуть слышно хмыкает и сам себя поправляет: — Точнее, технически, уже «добрый день». Как ты себя чувствуешь? Жара больше нет?       Аня мотает головой. Она смотрит на его лицо, на красиво очерченные скулы, на ласковые зелёные глаза и понемногу вспоминает. Как в шею вонзились зубы, едва не вытянувшие из неё жизнь вместе с кровью, как её мучила долгая, ломающая тело лихорадка, как она в ужасе искала защиты, а получила только удар кинжалом — но, несмотря на все эти воспоминания, чувство абсолютного доверия почему-то никак не исчезает. Юноша присаживается на край кровати, а Аня придвигается ближе к нему и с трепетом спрашивает: — Так что же, получается, я теперь… монстр? — Она пытается найти какие-нибудь более мягкие слова, но никак не в силах этого сделать, и с губ срывается то, что срывается.       — Стать монстром я тебе не дам, — твёрдо говорит ей юноша. Легко-легко целует её в лоб и продолжает убеждать: — Ты теперь вечная. И прекрасная. И я сделаю всё для того, чтобы твоя вечность всегда оставалась прекрасной.       Аня краснеет. И думает, что для незнакомых людей между ними как-то слишком много нежности.       — Я — Аня, — невпопад говорит она. И получает в ответ тёплую улыбку и смущённое:       — А я — Женя. Будем знакомы, да?       Поначалу Аня думает, что устраивать свой вампирский быт ей придётся долго и неловко. Но получается всё как-то совсем не так. Женя на руках несёт её в ванную комнату, и Ане как-то неприлично быстро начинает это нравиться. Она только стесняется своего зачуханного вида и прикрывает порванный воротник платья. В ванной Женя ставит её на пол и мягко отводит её руки от груди.       — Не переживай за это платье. Оно тебе больше не понадобится, — говорит он с такой интонацией, что у Ани перехватывает дыхание. Серая ткань трещит у него под пальцами; Аня взволнованно задыхается, но дальше этого дело не заходит. Женя оставляет её одну в ванной, забрав с собой её изорванное платье. Аня долго стоит под душем, старательно трёт себя пушистой мочалкой, заляпывает всю душевую кабинку хлопьями мыльной пены, а под конец долго стоит под струями воды, не шевелясь, и размышляет. Она ведь должна чувствовать… что-то не такое? Что-то другое совсем? Может быть, гнев или злость за то, что Женя её едва не убил, насильно вырвал из мира живых? Но у Ани почему-то совсем-совсем не получается ощутить ничего подобного.       Женя возвращается, когда она уже вытирается полотенцем, ориентируясь, очевидно на то, что вода в душе перестала течь. Он укутывает Аню пушистым халатом, приносит ей новое платье, чёрное с красным, и новое бельё.       — Ты давно здесь, — смущённо поясняет он, отводя глаза. — У меня было время… понять, какой размер тебе нужен.       Ане хочется услышать больше подробностей. Ане в целом хочется узнать больше, не только об этом, но и обо всём остальном. Она липнет к Жене, засыпает его вопросами, пытается как можно быстрее выяснить как можно больше всего — но её прерывает другой вампир.       — На Васильевском острове опять началось, — говорит он Жене. — Мне нужна твоя помощь. И быстро, чем быстрее, тем лучше. Пойдём.       Женя послушно дёргается ему навстречу — Аня хватает его за рукав, не давая уйти.       — А я? Что мне делать? — беспомощно спрашивает она. — Ты ведь не оставишь меня? Не оставляй, пожалуйста! Я же ничего не знаю!       Женя обнимает её и гладит по волосам, как маленькую.       — Я вернусь, я обязательно вернусь, — горячо обещает он. — А ты пока… будь здесь, ладно? Не выходи из квартиры без меня, пожалуйста. И никого не впускай. Я вернусь и всё тебе расскажу, на все вопросы отвечу. Ты потерпи, ладно?       Аня обещает терпеть. Одна ночь — это всё-таки не очень долго. Одну ночь она переждёт.

***

      Женя так окунается в заботу об Ане, что, к стыду своему, совершенно теряет из виду пульс города, перестаёт за ним следить. Сперва он долго-долго переживает за девушку, а потом его с головой захлёстывает эгоистичное счастье: Аня прошла обращение, теперь у Ани будет всё хорошо. Женя возится с ней целый день, помогает ей устроиться в доме вампиров, любуется тем, какое удивительное пламя его кровь, кипящая в ней, зажигает в тёмных глазах. Из этого идиотски-блаженного состояния его выдёргивает только Миша: короткое, лаконичное «началось» в его устах напоминает о том, что не всё так гладко. Что вокруг них по-прежнему непрерывно меняющийся город, а в этом городе есть свои проблемы, которые необходимо решать. Женя уговаривает Аню никуда не соваться без него, обещает ей вернуться, и вскоре он уже готов к ночной вылазке.       — Я пытался убедить охотников не соваться в этот район — но они всё равно сунулись. Зачистили там упырей. В моменте городу это на руку, в перспективе — всё теперь будет сложнее, — рассказывает по дороге Миша. Женя дисциплинированно кивает. Он помнит, как им уже приходилось метаться по городу, искать разлом, из которого тянется чужая тёмная воля, и с боями запечатывать его. В этот раз всё то же самое, только район города другой.       — Я уверен, что он ходит по воде. Под водой, — ворчит Миша. — Слишком легко и ловко меняет районы. Для того, кто не может выйти на поверхность — слишком. Наверняка проснулся и поплыл по реке, пока его к острову не прибило.       — Или под землёй. В метро прицепился к поезду и ехал, пока не отвалился, — дополняет Женя. Ему это кажется даже как-то более логичным: по подземным туннелям должно быть удобнее перемещаться, чем барахтаться в воде.       — Возможно, — соглашается Миша после паузы.       Они долго бродят по Васильевскому острову вслепую. Обычно возле разлома собираются охраняющие его упыри — но вчерашней ночью охотники перебили упырей, поэтому такого удобного ориентира больше нет. Единственная информация, которая есть у Миши, получена от иностранного охотника — а тот откровенно не лучшим образом знает географию Питера и смог лишь очень приблизительно описать место. Руководствуясь этими скудными подсказками, уже глубоко заполночь они всё-таки находят место вчерашней резни, с глубоко впечатавшимися в асфальт следами крови, такими, что запах до сих пор режет ноздри. Женя чувствует, как его касается чужая воля, густая и сильная, бесцеремонно ощупывает, пытается подчинить себе. Ворон ворону глаз не выклюет, вампирский гипноз на вампира не подействует, поэтому Женя относительно спокоен. Вот охотники вчера рисковали сильно. Это чудо, что их вчера всех троих пронесло и никто не пострадал.       — Как интересно, — бормочет тем временем Миша. И указывает на тёмное пятно на асфальте: приглядевшись, Женя понимает, что это вовсе не пятно, а размашистая, кривая руна, почти перекрытая пятнами крови.       — Руна… призыва? — пытается определить он. — Наш ужасный древний друг хочет вылезти на поверхность? Но кто нарисовал руну? Упыри же не умеют. Для этого мозги нужны, а у них одна гниль.       — Вот, пожалуй, и ответ, почему охотникам вчера повезло, — вздыхает Миша. — Как ты говоришь, «наш ужасный древний друг» потратил все силы на то, чтобы выдавить эту руну из упырьих гнилых мозгов. Вот на большее его и не хватило. Ну-ка, отвернись на всякий случай… — Женя видит, как он заносит руку над руной, собираясь её перечеркнуть, и послушно отворачивается.       Дальше случается странное и неприятное. Вместо тихого шипения, с которым обычно прогорают разрушенные руны, Женя слышит глухой хлопок. Потом его сбивает с ног и протаскивает по земле. Из носа течёт кровь, на глаза что-то давит так, словно вот-вот выдавит их из черепа. Ослеплённый и оглушённый Женя бестолково барахтается на земле, не сразу различает, где верх, а где низ, и наконец садится. Глаза режет, глаза слезятся, перед глазами всё мыльное. Мало-помалу зрение возвращается к нему, и первое, что он видит — скорчившегося на асфальте Мишу. У Жени сердце обрывается. Нет-нет, Мишу потерять никак нельзя, Миша ценен и важен. Не рискуя вставать, Женя добирается до него на четвереньках. Зовёт: — Миша, как ты? — и осторожно тянет Мишу за плечо, переворачивая на спину.       У Миши больше нет глаз. По щекам стекают сгустки крови, похожие на желе, и пустые глазницы смотрят черно и кроваво. Мишу всего скрутило и переломало выхлопом от разрушенной руны, и он давит дребезжащим горлом: — Это… новое… раньше так… не было…       — После разберёмся, — строго говорит Женя. Прикидывает, сколько у него осталось времени до заката — по всему выходит, что мало. Что закрыть разлом сегодня уже не получится и надо хотя бы спасти Мишу. В теории, конечно, можно его бросить, пожертвовать им, потратить оставшийся отрезок ночи на обряд, который, возможно, запечатает разлом — Женя не готов на такую жертву. Он как можно бережно перехватывает Мишу и начинает тянуть его обратно в сторону дома.       Он вернётся сюда завтра сам и всё закончит.