Красный крик песка

      Нейтан прекрасно понимает, что ведёт себя глупо, но ничего не собирается с этим делать. Смиряется с этим. Миша прекрасен настолько, что влёгкую вышибает из Нейтана последние мозги, и бороться с этим как будто бесполезно. Нейтан и не борется. Он позволяет себе тонуть в своём сокрушительном увлечении, смотрит на Мишу с обожанием и ловит каждое слово, учится даже за холодными выпадами чувствовать ласку.       Единственное, что его тревожит — что он может ненароком может выдать дом вампиров Марку и Саше. Если ребята узнают, где находится логово, которое они так долго ищут, они не будут долго раздумывать перед тем, как нанести удар. Нейтан передвигается по улицам как можно осторожнее, часто оглядывается, проверяя, нет ли за ним слежки. Он боится привести к Мише охотников. А когда Саша окончательно приходит в себя и полностью перестаёт лихорадить, Нейтану и вовсе приходится отказываться от сладостных встреч. Иначе будет заметно, как он, подобно паршивой овце, отбивается от своих и бредёт куда-то совсем в другом направлении.       Ему тяжело днём строить планы на ночную вылазку вместе с Марком и Сашей и понимать, что каждый из этих планов потенциально нацелен в Мишу, в конечном итоге нацелен Мишу уничтожить. Поэтому Нейтан эгоистично почти рад, когда опять приходят плохие новости с Васильевского острова: по ту сторону реки Миша в ближайшее время не окажется никак.       Они выдвигаются в путь незадолго до заката, чтобы уже быть на месте, когда солнце сядет. Марк беспокойно вьётся вокруг Саши, на всякий случай закрывает её плечом даже тогда, когда угрозы нет и не предвидится. Саша смеётся и мягко отталкивает его: она очевидно считает, что он преувеличивает и слишком старается на ровном месте, а у Марка непрерывная тревога плещется на дне зрачков и не успокаивается никак. Нейтан тоже тревожится на свой лад: он предпочёл бы как минимум попытаться узнать у Миши побольше о том, откуда упыри раз за разом берутся на острове. А то и вовсе — предоставить вампирам разбираться, потому что они, кажется, знают и умеют больше, да и вообще, Миша выражал желание взять эту задачу на себя. Правда, это было до того, как у него пострадали глаза. Сейчас, возможно, и впрямь будет лучше его не впутывать.       Упырей они опять выслеживают почти что наугад, всё так же не понимая, откуда они берутся и куда движутся. Нейтан понимает только, что упыри опять стараются держаться ближе к воде, их снова тянет в сторону залива. В сети запутанных улочек они наконец нападают на след ужасных созданий — и хорошо, что их только двое, потому что Марк бросается на них очертя голову. Он бы, пожалуй, и на целую толпу ломанулся, и оттуда вытащить его было бы проблематично. Двух упырей же у него получается сдерживать, пока следом не подскакивают Нейтан и Саша и не разбирают монстров на отдельные куски. Происходящее кажется неправдоподобно простым и неправдоподобно же бессмысленным. Нейтан внимательно осматривает переулок, пытаясь понять, что могло привлечь внимание упырей. Возле угла одного из домов он находит странного вида тотем, который кто-то затолкал глубоко в кусты. Нейтан рассматривает тотем, тщетно пытаясь понять, для чего он нужен. Попытки решить эту задачу в одиночку проваливаются; Нейтан подзывает Марка и Сашу, но и в три головы они ни к чему не приходят.       — Спроси своего человека, — легко предлагает Марк. — Ну, того, который много знает про упырей. Может, он и про эту штуку в курсе.       Нейтан кивает, думая, что это очень логично. И протягивает руку за тотемом — тот немедленно рассыпается у него в руке. Нейтан ощущает ледяной укол в центр ладони. Что-то входит ему глубоко под кожу, продолжает непрерывно ощущаться в руке сгустком холода. Не нужно быть мудрецом, чтобы понять: заноза из непонятного тотема ни к чему хорошему привести не может априори.       Вот теперь ему точно нужно увидеть Мишу, чтобы понять, чего ждать и как спастись.

***

      Женя не ожидает от Ани ни благосклонности, ни хотя бы благодарности. Он прекрасно понимает: в том, как изменилась её жизнь, целиком и полностью его вина. Он чуть её не убил, и хорошо, если она хотя бы не ненавидит его за это. Жене постоянно кажется, что он делает недостаточно; он старается окружить Аню заботой, отдаёт ей свою кровь, как только она просит, и лишь изредка позволяет себе осторожные, невинные прикосновения к её волосам и лицу. Пока у Ани всё в порядке, он полагает, что действует не зря.       Потом он впутывается ещё в историю с Нейтаном, когда, поверив горячим уговорам, разрешает ему увидеть Мишу и приводит его в дом на Миллионной. Уже после первого раза Миша вербально втаптывает Женю в пол, безжалостно выговаривает ему за опрометчивость. На следующий же день оказывается, что Нейтан прекрасно запомнил дорогу и заявляется уже сам. Женя снова впускает его, опять доверяя взволнованным отчаянным глазам, и полагает, что уж на этот-то раз Миша точно ему голову оторвёт за такие поступки. Именно в эти мгновения к нему вдруг приходит Аня. Задаёт тревожащие вопросы и произносит будоражащие признания, подпускает близко к себе как никогда, доверяется и отдаётся. Женя несдержанно ласкает её, долго обнимает нежное девичье тело, а потом бережно прижимает разомлевшую Аню к себе и мысленно клянётся, что ей никогда не придётся пожалеть об этом проявлении доверия.       Каким-то чудом он получает от Миши только лёгкую нахлобучку вместо ожидаемого отрывания головы и крепко подозревает, что этому поспособствовал Нейтан, но с расспросами не лезет. Ему важно, что Миша более-менее спокоен и не заваливается в подозрения и паранойю; ещё важнее — что Аня становится смелее. Она чаще улыбается, охотнее позволяет прикосновения, словно обмен симпатиями сделал её увереннее. И Женя ухаживает за ней теперь откровенно и настойчиво, зная, что Аня его не отвергает.       Ему нельзя чересчур увлекаться своим счастьем и забывать обо всём: сейчас, когда у Миши ещё очень постепенно восстанавливаются глаза, получается, что Женя временно за старшего. Он осторожно выходит на ночную охоту, держа в уме, что пить придётся за троих. Ему приходится кусать много как никогда; он возвращается только под утро, чувствуя себя переполненным, делится кровью с Мишей и с Аней, а потом долго стоит под душем, пытаясь смыть усталость ледяной водой. Ему сейчас нужно сохранять бодрость любой ценой, до возвращения Миши в строй он как будто бы становится главной опорой их маленькой общины. Нельзя подвести.       Аня проскальзывает в ванную бесшумно и тоже ступает под душ. Женя вздрагивает, когда чувствует, как она вдруг обнимает его сзади, как прижимается хрупким обнажённым телом.       — Отдохни, — мягко уговаривает она. — Не загоняй себя. Хочешь, я побуду с тобой?       Женя обнимает её, покрывает поцелуями обращённое к нему доверчивое лицо. Большую часть дня он проводит рядом с Аней, льнёт к её нежному теплу и на короткое время позволяет себе ни о чём больше не думать. Аня гладит его по лицу, перебирает и треплет волосы, шепчет много ласковых слов. Женя жарко целует её в ответ, расточает Ане всю нежность, на которую только способен.       Он прикидывает, что ближайшей ночью жажда ещё не должна будет мучить никого из них, а значит, можно будет не выходить, не растрачиваться на охоту. Можно будет позволить себе немного спокойствия и небольшой отдых, а дальше уже будет видно, что изменится и какие останутся проблемы. Этому незамысловатому плану не суждено сбыться: ночью заявляется Нейтан. Он обрывает звонок, стучит и снова трезвонит, а когда Женя ему открывает, смотрит тревожными, почти испуганными глазами.       — Мне нужна помощь, — лихорадочно шепчет он. — Пожалуйста.       Женя предчувствует очередной нагоняй, но всё же опять впускает охотника. Едва оказавшись в коридоре, Нейтан первым делом торопливо скидывает плотную кожаную куртку.       — У меня что-то в руке. По-моему, оно ползёт к сердцу, — тревожно сообщает он. Рассказывает про очередных упырей на Васильевском острове, про рассыпавшийся тотем, про холодный осколок под кожей. И беспокойно вертит головой: — Где Миша? С ним всё хорошо?       — С Мишей всё нормально. Растит глаза. Я за него — в пределах разумного, естественно, — отвечает Женя. И бесцеремонно заталкивает Нейтана в комнату: он отлично представляет себе, что может сделать осколок тотема призыва, если доберётся до сердца, и, как ему кажется, справедливо полагает, что Миша расстроится, если Нейтана не спасти. Женя сам когда-то бывал в похожей ситуации, но тогда Миша вытянул осколок из его руки сразу же, не позволив ему и на минуту задержаться под кожей. С Нейтаном же сейчас будет сложнее. — Покажи, где холодно?       Нейтан тычет пальцем себе в плечо над локтем. И уточняет: — Что, всё настолько плохо? Чего ты задёргался?       — Вообще-то плохо, — строго отвечает Женя, накидывает Нейтану на плечо жгут и затягивает. — Сказку про Снежную королеву читал? Вот и ты изменишься, если осколок доберётся до сердца, и не в лучшую сторону. Надо вырезать осколок, и желательно прямо сейчас. Извини, хирургического стола у нас нет, есть только обеденный. Запрыгивай.       Нейтан озирается с подозрением, но слушается. Женя вытаскивает острый нож, заменяющий ему скальпель, пинцет, иглу и нить, три медицинские маски и пузырёк с одеколоном. Одеколоном он поливает маски, одну надевает, а две других отдаёт заглянувшей в комнату Ане.       — Здесь сейчас будет очень сильно пахнуть кровью, — предупреждает он девушку. — Возьми маски. Одну надень, одну отдай Мише. Пожалуйста. Так будет меньше шансов, что проснётся жажда.       Аня слегка бледнеет, но послушно кивает.       — Я сделаю, — обещает она. — Могу ещё чем-нибудь тебе помочь?       — Пока нет. Но будь, пожалуйста, рядом, — просит Женя и бегло целует Аню в лоб сквозь маску. Возвращается к Нейтану, берётся за нож и запоздало предупреждает: — Извини, наркоза у нас нет. Придётся резать так. Могу предложить максимум ремень в зубы.       Нейтан закрывает глаза и кивает: — Потерплю.       Хирургической точности от Жени ждать не приходится. Он только примерно представляет себе, где находится осколок, долго ищет его в ранах, старается взрезать плоть как можно осторожнее, чтобы не повредить мышцы и сосуды. С первым он справляется, а вот второе ему не светит: холодный осколок стоит у Нейтана в артерии и продолжает понемногу продвигаться к сердцу. Придётся резать. Женя поднимает было глаза, чтобы позвать Аню на помощь — и натыкается взглядом на застывшего в дверях Мишу; крылья его ноздрей судорожно раздуваются.       — Что происходит? — спрашивает он звенящим голосом. И покачивается на пороге, словно готовый в любой миг броситься вперёд. — Это… Нейтан ранен? В чём дело?       — Я тебе потом расскажу. Сейчас не время. Надень маску, — терпеливо отвечает Женя. Он понемногу чувствует, как выдыхается одеколон, как просачивается сквозь него густой запах крови, кружащий голову, и зовёт на помощь Аню, просит подбежавшую девушку: — Держи, пожалуйста. Вот здесь, крепко держи, что бы ни случилось. — Он прижимает её пальцы к скользкому сосуду и быстрым движением рассекает артерию. Крови тут же становится в разы больше, её запах — гуще. Аня рядом судорожно хватает воздух ртом и покачивается, но рук не отнимает, пока Женя нащупывает пинцетом осколок, выхватывает его из раны и торопливо зашивает разрезы. Со скользкой вертлявой артерией справиться сложно; зашить само плечо после этого кажется сущей ерундой. Нейтан приглушённо стонет и вскрикивает от боли, рвано бьётся затылком о столешницу — и обмякает с громким выдохом, когда Женя делает последний стежок. Осколок продолжает тускло блестеть на столе — Женя откладывает его до лучших времён и накладывает Нейтану повязку.       — Откуда ты столько умеешь? — удивлённо шепчет Аня рядом.       — Когда-то учился на медика, — коротко поясняет Женя. Снова кидает взгляд на невидяще покачивающегося в дверях Мишу и просит: — Уведи Мишу, пожалуйста. Побудь с ним, пока я не уберу здесь кровь.       Ему очевидно, что после такой операции, проведённой практически на коленке, Нейтан отсюда сразу не уйдёт. Что какое-то время ему придётся провести в этом доме — а это как минимум значит новые тяжёлые объяснения с Мишей, и хорошо, если только на этом всё закончится.       Но, может быть, Миша смягчится, если с Нейтаном всё будет в порядке?