Красный крик песка

      Нейтан приходит в себя долго, медленно. Плечо плохо заживает, иногда кровит и постоянно болезненно ноет. Тем более, что Нейтан сразу после наспех сделанной операции тревожит его, сползает с обеденного стола, чтобы не лежать на нём, как готовая еда. Его пускают отлежаться на одной из кроватей; Нейтан лежит и прислушивается к отзвукам холода у себя в руке. Женя вынул осколок, но лёд всё равно продолжает ощущаться в плече, тает кое-как, медленно, долго.       Миша возникает на пороге комнаты бесшумно, подкрадывается к кровати кошачьим шагом. Он двигается удивительно ловко и тихо, даже несмотря на повязку на глазах. Нейтану в голову даже приходит дурацкая мысль: вампиры ведь сродни летучим мышам, а значит, у Миши может быть какая-нибудь эхолокация или что-то в этом роде, и с помощью неё он и ориентируется…       Да нет, это глупость, конечно.       — Ты сюда врываешься, как в дом родной, — замечает Миша и шаг за шагом подходит ближе, втягивает ноздрями воздух. — Теперь здесь всё так тобой пахнет. Кровью твоей пахнет. Вот даже сейчас — такой запах! — Он сглатывает и склоняется над кроватью, а Нейтан скашивает глаза на своё плечо. Плечо растревожено, на повязке выступает свежая кровь — очевидно, на этот запах и реагирует Миша. Он дышит глубоко, жадно, его ноздри по-звериному раздуваются и между приоткрытых губ отчётливо поблёскивают клыки. Нейтану впервые становится так жутко рядом с ним; сквозь маску тёплой человечности отчётливо проступает монстр.       — Миша, — встревоженно зовёт Нейтан и здоровой рукой нащупывает клинок. Ему меньше всего хочется нападать на Мишу, он до последнего надеется обойтись без этого, надеется, что звук его голоса сможет совершить чудо и привести вампира в чувство. — Миша, не надо!       Миша склоняется всё ниже и ниже, словно не слыша. Нейтан тщетно пытается заставить себя ударить его, у него рука не поднимается, ему всё мерещится чудо — и в конце Миша вместо того, чтобы вцепиться зубами, мягко утыкается лбом ему в грудь.       — Не буду, конечно, — говорит он тепло и тихо. — Напугал? Прости.       — Напугал, — честно признаёт Нейтан. И с облегчением поднимает руку, чтобы коснуться русых волос. — Я на секунду даже поверил, что ты меня сейчас съешь. Всё время забываю, что ты умеешь быть… таким, — уклончиво замечает он, не решаясь подобрать точный эпитет, чтобы не обидеть Мишу.       — Злым? — понимающе подхватывает Миша. И твёрдо обещает: — Сейчас — не съем. Но тебе бы лучше перебраться в больницу или хотя бы обратно на Садовую. Сам понимаешь, здесь неподходящее место для того, чтобы истекать кровью. Всё равно что махать стейком перед псами — как быстро псы проголодаются и перестанут терпеть?       — Получается, я стейк, — невесело подытоживает Нейтан. Не то чтобы он этого не знал, но вспоминать всегда неприятно. — Хоть вкусный, надеюсь? Не хочется быть поганым, как подошва.       — Как из мишленовского ресторана. Высший класс, — ласково говорит ему Миша. Это странный, крайне сомнительный комплимент, который, по идее, радовать не должен нисколько. Но Нейтану почему-то по-глупому приятно это слышать.       — Что вообще случилось? — спрашивает он, пытаясь отвлечься от будоражащих мыслей и разобраться хотя бы в природе и причинах своей раны. — Твой — я не знаю, кто он, товарищ, младший брат? — вёл себя так, словно я откинусь, если из меня не вытащить эту штуку немедленно. Осколок какой-то или что там было. Что это вообще? Откуда взялось? Почему?       — Если Женя прав, то это осколок чёрного орихалка, — говорит Миша ему в грудь. — Часть тотема призыва. Суть в том, что призыв продолжается даже после разрушения тотема, если осколок попадает в кровь и успевает прорасти в сердце. Тебя бы выморозило изнутри, а потом твоё тело заняла бы древняя сущность, очень желающая выбраться из-под земли. Вот и вся история.       — Ничего себе «вся история», — бормочет Нейтан, невольно покрываясь мурашками. — Весёленькое дело! И что это за… древняя сущность? Зачем ей выбираться из-под земли?       — Потому что под землёй некого жрать, — хладнокровно объясняет Миша. — Под городом заточён вампир, старый, как этот город, если не старше. Если он выберется и напьётся крови, то, вероятно, рано или поздно съест вообще весь город.       — Ещё веселее, — обо всём этом Нейтан узнаёт впервые, не видел в материалах о Петербурге и не слышал от Марка с Сашей. Звучало бы невероятно — если бы не до сих пор живущее в плече эхо ледяного осколка, не объясняемое ничем другим. — А как так вышло, что он до сих пор не выбрался из-под города? За триста с лишним лет?       — Потому что его не пускают, — просто отвечает Миша. И поднимает голову, словно внимательно смотрит на Нейтана прямо сквозь повязку. — Сейчас в городе существует хрупкий, не бескровный, но баланс, позволяющий людям и вампирам уживаться параллельно. Древний монстр разрушит его легко. Уживаться будет некому и не с кем. Поэтому вампиры города всегда его сдерживали, мешали его. Сейчас эта задача лежит на нас с Женей. Кто-то делал это до нас, и кто-то, я надеюсь, продолжит делать после нас. — Ещё несколько мгновений его пронзительное лицо всё так же обращено к Нейтану; потом он выпрямляется и отворачивается. — Впрочем, ты можешь мне не верить. У тебя есть на это полное право. Я подозреваю, ты бы сейчас даже не стал бы меня дослушивать, если бы не питал ко мне… особое отношение.       — Ты хотел сказать — если бы я не был влюблён в тебя? — прямо переспрашивает Нейтан. Садится, опираясь на здоровую руку, и бесцеремонно берёт Мишу за запястье. — Но я влюблён. Поэтому я готов выслушивать тебя… и верить тебе. Ты столько раз не убил меня, хотя мог бы! И даже Аню вы не убили — я думал, она уже мертва, а она здесь, у вас, живая! Я верю тебе. И постараюсь помочь чем смогу. Хотя в таком состоянии, конечно, толку от меня мало, — заканчивает он с неловким смешком. Миша улыбается ему — улыбка ослепительно яркая, головокружительно прекрасная, похожая на вспышку летнего солнца дождливым днём. Нейтан тянется поцеловать его, жадно сминает губами красиво очерченные губы, едва не наталкивается языком на острые клыки и заранее ненавидит минуту, когда ему придётся уйти — а ему ведь придётся, и чем скорее, тем лучше. Миша прав, нечего дразнить вампиров своей кровью.       — Не могу дождаться, когда снова увижу твои глаза, — шепчет Нейтан на прощание. Миша мягко трётся лбом о его плечо и ничего не отвечает.       По улицам города Нейтан бредёт назад медленно. и всё думает о том, может ли он хоть о чём-нибудь рассказать Марку и Саше. Про древнего вампира под городом — наверняка они не поверят, скажут, что Миша задурил ему голову — или хотя бы про Аню — и что тогда, они бросятся нападать на вампиров и спасать подругу? Нет, выходит, что ни о чём рассказывать не стоит или даже нельзя. Нейтан понимает, что вместе с тем, как множатся тайны, будет множиться и его враньё — но он уже впутался в это слишком глубоко, поздно пытаться всё переиграть. Да и не хочется, честно говоря.

***

      Аня в последнюю очередь ожидает, что ей придётся участвовать в спонтанной хирургической операции — но именно это вдруг и происходит, когда в дом врывается раненый Нейтан. Голова кружится от густого запаха крови, расползающегося по дому и забивающего ноздри. Аня едва держится на ногах, но старательно терпит, делает всё, о чём Женя её просит, пережимает скользкие, трепещущие под пальцами сосуды. После она долго моет руки под краном, а потом ещё дольше стоит у раскрытого окна, жадно дыша свежим воздухом. Через некоторое время к ней присоединяется Женя, и они пытаются продышаться вдвоём.       — С Нейтаном всё будет хорошо? — робко уточняет Аня. Ей кажется, крови текло очень уж много.       — Да, всё должно быть в порядке, — дёргает плечом Женя. — Если мы не спятим и не закусаем его, то ничего плохого не случится.       Аню успокаивает это обещание. Она позволяет себе восхищённо заметить: — Как ты ловко ему помог! Ты такой изумительный! — и мысленно клянётся себе, что обязательно будет делать всё, чтобы помогать Жене, разделит с ним все заботы и испытания, какие только сможет, постарается стать тоже изумительной, чтобы нравиться ему ещё сильнее.       Шанс выпадает ей уже на следующий день. Миша по-прежнему передвигается по квартире ощупью — у него всё так же медленно и мучительно восстанавливаются глаза. Женя же собирается в город, насколько понимает Аня — по каким-то ужасно важным и сложным делам. Ей удалось краем уха услышать разговор о древнем вампире под городом — это звучит как что-то сложное и опасное. Аня напрашивается сопровождать Женю, предлагает ему свою помощь, скромную, но по мере сил.       — Я буду во всём тебя слушаться, — честно обещает она. Женя на неё с глубоким сомнением, но всё-таки соглашается.       — Только ты будешь делать всё, что я скажу. Не раздумывая. Скажу спрятаться — ты спрячешься. Скажу бежать — ты побежишь, — настойчиво убеждает он. Аня послушно кивает.       Поначалу слушаться совсем легко и приятно: Женя ведёт её по улицам, а Аня идёт рядом с ним, держится за его руку, часто поглядывает на красивое лицо и потихоньку тает от счастья. Ей кажется, это прогулка очень похожа на свидание, хоть и совсем им не является, конечно. Не хватает только кофе для ещё большего сходства — но его бессмысленно покупать, существа, питающиеся кровью, наверное, и вкуса его не почувствуют, и даже выпить его нормально не смогут. Или всё-таки смогут? Надо будет как-нибудь узнать у Жени. Потом. Когда обстановка будет более спокойной, не такой нервной и спешной.       На Васильевском острове Женя накидывает капюшон, пряча лицо. Аня чувствует, как он напрягается, как дрожат его пальцы, видит, как на лице Жени залегают глубокие тёмные тени. Он смотрит перед собой невидящим взглядом и торопливо шагает вперёд. Аня почти что бежит за ним вприпрыжку, крепко держит его под руку, направляет, не позволяя врезаться в прохожих. И не задаёт вопросов: она инстинктивно, едва ли не кожей чувствует, что это магия. Какая-то сложная тёмная магия, которой лучше не мешать, чтобы не сбить её ненароком.       В итоге Женя приводит её в небольшой сад на берегу реки. И только тут останавливается. С его лица постепенно сбегают тени, он начинает осмысленно оглядываться по сторонам и выдыхает.       — Где-то здесь, — бормочет он. — Ещё одна часть мозаики призыва должна быть здесь, я чувствую. Ищи всё необычное, что привлекает внимание. Или смотри, где бродят упыри — они обычно всегда рядом, как охрана.       Аня старательно смотрит во все глаза. Но Женя в итоге находит первым — и небольшой, мерно светящийся тотем возле берега реки, и троицу упырей, слоняющихся рядом. При виде упырей Женя немедленно задвигает Аню себе за спину, заслоняет её собой.       — Отойди! — велит он. И по-звериному скалит зубы, почти рычит на упырей перед тем, как сшибиться с ними грудью. Аня послушно отбегает. Ей страшно смотреть на то, как Женя рвёт упырей, больно видеть, как они пытаются рвать его в ответ. Но она не знает, чем помочь, и, пожалуй, лучшее, что она сейчас может сделать — не мешать и слушаться Женю, тем более, что она обещала. Почему-то Аня полагает, что упыри сродни оборотням и в воду не полезут; она выбегает на песок, спускается как можно ближе к воде.       Песок вдруг уходит у неё из-под ног.       Аня едва успевает вскрикнуть от неожиданности. Она пытается позвать на помощь — песок стремительно затягивает её с головой, забивается в рот и в горло. Она пытается дёргаться и вырываться, выбираться на поверхность — мокрый песок кажется твёрдым как камень, сдавливает Аню со всех сторон, не позволяя шевельнуться. Она паникует, боясь, что вот-вот задохнётся; спустя долгое время приходит осознание, что её телу не нужен воздух. Она застревает под землёй в непроглядной темноте, с лёгкими, наполовину забитыми песком, с замершим дыханием, с остановившимся сердцебиением, словно организм впадает в анабиоз, и не в силах пошевелиться, двинуть хотя бы мизинцем. Может быть, магия могла бы помочь ей выбраться — но Аня совсем ничего не знает про магию, у неё в запасе есть только надежда на то, что Женя её найдёт. Ах, если бы можно было его позвать! Но Аня не в состоянии издать ни звука, у неё полный рот песка.       Она не знает, сколько времени проводит так — застывшая, оцепеневшая, онемевшая. Ей кажется, она останется здесь навсегда. Кажется, от непрерывного давления скоро растрескаются и искрошатся когти. Спустя целую жуткую вечность, тесную и чёрную, Аня чувствует слабую дрожь. Постепенно ей как будто становится легче — и наконец к её глазам прорывается свет городских фонарей, а потом Аню рывком выдёргивает из песка.       Женя тянет её за собой, как трактор, целеустремлённо ломится прочь из сада, пока песок, как живой, хватает его за колени. Аня тащится за ним, словно пустой бумажный пакет; она впервые насколько отчётливо ощущает, какой он нечеловечески сильный.       Женя останавливается, только когда выбирается на твёрдый асфальт. Аня долго и болезненно кашляет, отхаркивает песок, раздирающий ей горло. Женя обнимает её, удерживает за плечи, пока она сотрясается от кашля; у него полно земли под обломанными ногтями. Аню жжёт стыдом: она обещала помочь, а сама только вляпалась и потребовала себя спасать.       Женя лихорадочно целует её в затылок, словно не замечая, сколько песка у неё в волосах.       — Я еле нашёл тебя, — шепчет он взволнованно. — Пока упыри, пока тотем… а этот гад уже и под песок тебя утянул, и следы твои стёр! Я думал: не уйду, пока тебя не найду, хоть всё здесь перерою. Бедная, бедная моя! Пойдём отсюда. Скоро рассвет, нам надо убираться с улиц.       У Ани нет сил на то, чтобы разбираться сейчас, что конкретно и почему произошло. Она даже не может как следует шагать на негнущихся ногах. Женя подхватывает её на руки — Аня доверчиво и устало приникает головой к его плечу.       — Прости меня, — шепчет она, пытаясь сказать: прости за бесполезность, за беспомощность, за то, что оказалась дамой в беде и вынудила себя спасать. И слышит сквозь полузабытьё:       — Нет. Это ты меня прости.