Красный крик песка

      Аню саму пугает то, что она делает. Она не уверена, что ей стоит встревать в драку, но не может не следовать за Женей. Она тоже пытается помогать, хватает Сашу, мешая ей сражаться, и сама получает удар. Бедро обжигает серебром, продолжает жечь ещё долго. Аня рада, что Миша даёт им всем возможность оборвать схватку и сбежать: ей совсем-совсем это всё не нравится, и драться она совсем-совсем не умеет.       В квартире она смиренно ждёт, пока Женя занимается Мишей — это правильно, Мишины раны серьёзнее, ему нужнее внимание, — и то и дело косится на Нейтана. Очень неловко встретиться вот так, оказавшись теперь по разную сторону баррикад. Впрочем, по разную ли? Судя по тому, что Нейтан теперь здесь, от Ани его отличает в основном то, что он пока ещё человек. Но, может, Миша планирует его обратить? Аня не знает ответа на этот вопрос, а спрашивать у Миши не хватает смелости. Он как будто наверняка скажет, что это не её дело. Да ему, впрочем, и не до неё.       Закончив штопать Мишины раны, Женя бросается к Ане, и беспокойства у него на лице гораздо больше, чем заслуживает неглубокий порез. Аня даже хочет сказать ему, чтобы он не волновался так, что порез быстро заживёт сам — но Женя к ней так внимателен, касается её так ласково, что Аня тает, обо всём забывает, кроме тепло скользящих по коже рук.       — Уже почти не болит, — уверяет она. Но Женя всё равно хмурится.       — Серебро сожгло кожу. Шрам останется, — озабоченно бормочет он. И вздыхает: — А я обещал, что ты не пострадаешь. Получается, наврал.       — Что ты! — возражает Аня. И гладит его по волосам, пытаясь ответной лаской вытравить горечь из его голоса. — Это же совсем царапина! Нет, я себя пострадавшей не считаю. Не думай о себе плохо, пожалуйста. — Её слова как будто не убеждают Женю, и Аня тянет его к себе, целует его, стараясь переубедить, настойчиво шепчет: — Не вини себя ни в чём. Я в полном порядке. — Ей кажется нелепым спрашивать с Жени за каждую царапину, когда он и так старается для неё изо всех сил, и уж совсем неправильным — когда он так жёстко спрашивает с себя сам.       — Ты слишком добра ко мне, — выдыхает Женя, обнимая её крепче. Аня охотно льнёт к нему, прижимается лбом ко лбу, заглядывает в зелёные глаза, надеясь увидеть, как в них растворяется печальная тень.       — Это ты слишком строг к себе, — мягко возражает она и продолжает целовать Женю. Доверчиво обнимает его за плечи, когда он подхватывает её на руки; дрожит от сладкого предвкушения, пока он несёт её в спальню, без слов понимая, чем закончится ночь. Ей нравится, как под руками Жени платье соскальзывает с её плеч легко, словно само собой; как нежно кожи касаются губы и даже клыки прикусывают мягко-мягко, вдруг разом теряя всю свою пугающую силу; как обжигают ласки на грани риска, поцелуи в миллиметре от укуса. Она словно заигрывает с хищным зверем, зная, что он никогда не причинит ей вреда, и это удваивает удовольствие, делает его ещё более острым. Аня обнимает Женю, цепляясь за его спину непослушными руками, всхлипывает в такт горячим толчкам и что-то беспорядочно шепчет о любви. Её выламывает наслаждением, она сплетается с Женей в тесной сладкой судороге и долго не размыкает рук, удерживает его возле себя, смакуя приятную тяжесть крепкого горячего тела. Она никогда не знала, что можно быть вампиром и вместе с тем оставаться настолько по-человечески счастливой — теперь же Аня знает, и это пленительно кружит ей голову.       Её не покидает ощущение, что Женя так и не успокаивается. Чтобы меньше заставлять его волноваться, Аня в ближайшие пару дней не высовывается из квартиры, чтобы не впутываться в неприятности. Единственное исключение — она вместе с Женей спускается к почтовым ящикам, чтобы составить ему компанию, пока он достаёт квитанции. Дальнейшее её удивляет: Женя просто легонько дует на квитанции и перебрасывает их в другие ящики.       — Это что, такая форма гипноза? Опосредованно, через предмет? — уточняет Аня. Она не уверена, что ей это нравится — с другой стороны, как ещё быть вампирам? Вряд ли они могут устроиться на официальную работу с девяти до шести. Солнце же сожжёт их при первом подвернувшемся случае.       — Ну да. Немножко магии и немножко мошенничества, — сконфуженно признаёт Женя. — Сама понимаешь, с доходами у нас… проблемы. Что-то делаем удалённо, но… Иногда получается самим закрывать расходы, но в напряжённое время, такое, как сейчас, приходится вот так выкручиваться.       — Я понимаю, — заверяет его Аня. Жене нужно убегать по делам, вечером ему снова решать какие-то проблемы на Васильевском острове. На прощание Аня ласково целует его перед тем, как вернуться в квартиру.       — Приходи скорее. Я буду тебя ждать, — обещает она. И, поднявшись в квартиру, ещё какое-то время смотрит из окна, тщетно пытаясь увидеть на улице уходящего Женю.

***

      Неприятности на Васильевском — из разряда «давно знакомых». Хотя, конечно, Женя держит в уме кровь на некрополе и понимает, что сегодня всё может быть опаснее обычного. Но как будто у него есть выбор: Миша пока ему помочь не может, Аню с собой брать никак нельзя — благо, она в этот раз и не рвётся, её даже не приходится уговаривать, — и вне зависимости от сложности придётся со всем разбираться самому.       За прошедшие дни Женя привыкает, что все неприятности возникают неподалёку от воды. Поэтому сейчас, когда магическое чутьё тащит его отнюдь не к заливу, как это обычно бывает, Женя удивляется и начинает подозревать себя в ошибках. Он знает, что его магия далека от совершенства, особенно по сравнению с Мишиной. Женя на фоне Миши — позорный зелёный новис (впрочем, он будет так выглядеть на фоне практически кого угодно), и его магическое чутьё всегда пробуждается тяжело, работает неохотно, со скрипом, мучительно. Для Жени бы совершенно не было удивительным выяснить, что он ошибся и нужно начинать всё сначала, всё забывать и колдовать по новой.       Чутьё тянет его к старому, заброшенному бомбоубежищу. На всякий случай Женя всё равно его проверяет — и, спустившись под землю, начинает думать, что, может быть, ошибки и нет. Бомбоубежище затоплено. Женя пробирается по колено в воде и пытается понять, где здесь спрятан очередной элемент призыва. Он понимает только, что где-то под водой — вода работает как отражатель, сбивает и запутывает чутьё, размазывает ощущения, лишает возможности понять, что и где конкретно есть. Женя последовательно прочёсывает бомбоубежище, двигаясь от входа вглубь, ощупывает всё, что кажется ему хоть мало-мальски подозрительным — и наконец натыкается на что-то, что кажется чертовски одушевлённым. Или, по меньшей мере, было таким когда-то.       Сознание бьёт тревогу мгновенно. Женя отдёргивает руку — а в следующий миг вода рядом с ним словно взрывается.       Непостижимо, как под водой поместилось столько упырей, как древний контролирует их разом — их не меньше десятка, и они все бросаются к Жене, утробно рычат и тянут когтистые лапы. Первому Женя эти лапы мгновенно отрывает, сносит одним точным ударом, превращая собственные пальцы в когти. Остальные наваливаются на него толпой, рвут и кусают. Очень осмысленно рвут и кусают: Женя вдруг осознаёт, что из него целенаправленно выпускают кровь.       Когти цепляются за руки, проезжаются от локтя до запястья, вспарывая вены, когти цепляются за горло, раскраивают и его тоже. Регенерация пытается тут же затянуть страшные раны, но оказывается недостаточно сильна: упыри наваливаются на него всё так же толпой, ранят снова и снова, проходясь когтями по одним и тем же точкам. Кровь ручьём льётся по рукам, течёт на грудь из вскрытого горла, вытекает в воду и очевидно там, в этой воде, кому-то отдаёт свои силы, кого-то питает, невозможно не чувствовать этой тревоги. Человек бы давно уже упал — Женя благодаря своей вампирской сущности остаётся в сознании и, более того, всё ещё стоит на ногах, продолжает отбиваться сквозь боль и кровопотерю. Но слабеет с каждым мгновением: его сила – это кровь, зависимость прямая и однозначная. И эта сила, эта кровь покидает его тело сквозь распоротое горло, сквозь вскрытые вены на руках, и нет ни мгновения на то, чтобы перевести дух и хотя бы самую малость подлатать кровоточащие глубокие раны.       На миг Женя малодушно думает, что было бы лучше хлопнуться в обморок и не чувствовать, как его живьём рвут на куски; потом в груди вспыхивают стыд за собственное малодушие и ярость.       Он не может умереть здесь. Он нужен Мише, а Аня обещала его ждать и смотрела так ласково!.. Его ждут! Он нужен! И в темноте бомбоубежища перед ним на миг загораются две пары глаз: одни — серые и серьёзные, и другие — карие, полные нежного огня.       Воспоминания словно открывают второе дыхание. Женя беспорядочно ломает и выкручивает вцепившиеся в него руки и пальцы, рвётся прочь, сам раздирая собственную плоть хуже прежнего. Он ухитряется ненадолго вывернуться из когтей, заваливает одного из упырей в воду, вцепляется зубами в дряблую шею.       Кровь упыря отвратительна на вкус, гнилая и тошнотворная. И медленная: в ней совсем нет живого кровотока, она едва ползёт по жилам, приходится прикладывать усилия, чтобы её высосать и выпить. Но Женя, борясь с дурнотой, упрямо продолжает тянуть её, зажимая ладонью собственное вспоротое горло, стараясь не терять ни капли. Он прекрасно понимает: другой крови он сейчас не найдёт. Эта или никакая. "Никакая" будет означать смерть: собственная кровь Жени вытекает из тела всё так же стремительно, и эту кровопотерю больше нечем восполнить. Отказываться нельзя, и Женя продолжает глотать, борясь с дурнотой, с желанием выплюнуть комками оседающую на языке гниль.       Он торопливо высасывает упыря досуха, пока остальные рвут ему спину, пытаясь вздёрнуть его вверх, — и сам яростно вскидывается вверх из воды, продолжает отчаянно бороться до последней капли крови.       Чьей бы то ни было крови.