Красный крик песка

      Когда к рассвету Женя не возвращается, Аня начинает волноваться. Она прекрасно помнит про запасную квартиру на Васильевском острове, но спокойствия ей это не добавляет. Значит, как минимум с Женей случилось что-то, что не позволило ему вовремя пересечь реку. И в лучшем случае это «что-то» просто его задержало, а в худшем — про худшее Аня боится думать. Она иррационально подолгу стоит у окна, всматриваясь в прохожих на улице, и ждёт звонка в дверь, хотя и понимает: днём, по солнцу, Женя почти наверняка не вернётся.       Её отвлекает Нейтан. Плечо у него по-прежнему перевязано, но уже совсем не кровит: это хорошо. От запаха крови у Ани по-звериному мутнеет в голове, она боится не сдержаться и натворить что-нибудь страшное, а уж как сдерживается Миша, проводящий рядом с Нейтаном гораздо больше времени. Поэтому её радует, что рана Нейтана заживает.       — Не расскажешь мне историю целиком? — просит Нейтан. — Я имею в виду, историю того, как ты стала вампиром? Мне кажется, я и сам догадываюсь в общих чертах, но не хочу додумывать лишнего. Так… что произошло?       Аня сконфуженно отводит глаза, но всё-таки рассказывает. О том, как она сунулась к Жене, как он её сперва укусил, а потом спас; пересказывает всё основное, деликатно оставляя за скобками всё очень личное и нежное. Нейтан слушает её внимательно и даже напряжённо, то сжимая, то разжимая кулаки.       — Получается, он напал на тебя. Укусил. Чуть не убил тебя! — говорит он почти зло. И, кажется, в итоге всё-таки выдумывает себе что-то совсем не то.       — Не надо! Миша ведь тоже тебя кусает? — возражает Аня. И упрямо просит: — Не придумывай ничего плохого, пожалуйста. Да, возможно, поначалу всё сложилось не очень удачно, но сейчас… меня устраивает, как в итоге всё получилось. Я, наверное, полюбила его. Не влезай, пожалуйста.       Нейтан удивлённо вздёргивает брови.       — Знаешь, у тебя какая-то странная форма стокгольмского синдрома, — говорит он. И продолжает напирать: — То, что у нас с Мишей — это другое. Миша не кусает меня до смерти. Он осторожен.       — Так и Женя не хотел! — возмущается Аня. — Если бы он планировал, как ты говоришь, «до смерти», он не стал бы меня спасать. Так бы меня и бросил. Ты не знаешь, сколько времени и сил он потратил на то, чтобы спасти меня! Перестань думать о нём плохо! Пожалуйста, — запоздало добавляет она, чувствуя, что уже не смягчает свою грубость, никак её не компенсирует.       Нейтан вздыхает, глядя на неё.       — Ладно. Что сделано, то сделано, — говорит он угрюмо. — Я только надеюсь, в том, как всё сложилось, тебе действительно теперь хорошо. И нет такого, что ты просто смирилась с тем, чего не можешь изменить.       Аня заверяет его, что всё хорошо. И она искренне так считает; единственное, что сейчас омрачает её настроение — то, что Женя неизвестно где и непонятно в каком состоянии. Может быть, он ранен; может быть, даже серьёзно. Аня не может перестать нервничать. Она рассчитывает, что Женя появится вскоре после заката, так же, как они вдвоём сделали в прошлый раз — но закат не приносит с собой ничего, кроме новых волнений. Женя не появляется, ни через час, ни через два. Аня вся дёргается, изводится, и наконец отпрашивается у Миши на улицу.       — Женьку искать? — ровно уточняет Миша.       — Да, — признаётся Аня, не видя смысла скрывать. — Хотя бы на Васильевский сбегаю! Проверю, там ли он. Хоть пойму, зря переживаю или не зря. Всё плохо или не совсем плохо.       Миша мерно кивает в такт её словам, так, что непонятно, соглашается он или просто к сведению принимает.       — Ключи, — говорит он равнодушно. Аня смотрит, как он ощупью добирается до секретера, чутко перебирает там что-то звенящее и наконец вытаскивает два длинных ключа на металлическом кольце. — Адрес помнишь?       — Помню! — радостно восклицает Аня, принимая из рук Миши ключи. — Спасибо!       Она уже бросается было к двери, когда Миша окликает её:       — Аня.       Голос тихий, но звучит невероятно пронзительно, словно проникает в самый мозг, давит изнутри. Аня послушно замирает и оборачивается. Миша безошибочно оборачивает к ней лицо, незряче смотрит сквозь повязку. И напористо говорит: — Не делай необдуманных вещей. Если не найдёшь Женю в квартире — не дёргайся, а возвращайся сюда. Если найдёшь — ориентируйся на то, что он говорит. Даже если тебе покажется, что он бредит, всё равно. Поверь, он соображает.       Аня торопливо обещает и выбегает на улицу.       Квартиру на Васильевском острове она находит по памяти быстро, поднимается на этаж, нервно тычет ключами в замок. Замок не поддаётся. Аня переживает всё сильнее, в отчаянии дёргает дверную ручку — и дверь неожиданно открывается сама.

***

      Женя выбирается из бомбоубежища только под утро. Он мучительно долго отбивается от упырей — они слабее него, но сильно давят числом и поэтому едва не одерживают верх. Кого-то из них у Жени получается поломать и разорвать, других ему приходится выпить, чтобы найти силы для дальнейшего сражения. Упыри продолжают рвать его когтями и зубами, остервенело вгрызаются в плоть и кости. Под конец драки их усилий оказывается достаточно для того, чтобы по локоть отгрызть Жене руку — Женя от этого только звереет. Упыриная кровь уже понемногу отравляет его, и боль в оторванной руке только приводит в бешенство, застилает глаза красной пеленой.       Расправившись с последним упырём, он какое-то время лежит в воде лицом вниз, собираясь с силами. Раны затягивается медленно, еле-еле. Его мутит от количества выпитой гнилой крови, он чувствует себя насквозь пропитавшимся гнилью и смрадом. И это ведь не так уж далеко от истины: кровь упырей, которой он наглотался, постепенно проникает к нему в жилы, подменяет собой его бессмертную суть. Женя не без труда выдирает себя из воды и заставляет себя обойти всё бомбоубежище в поисках элемента призыва.       Если здесь окажутся ещё упыри, он с ними уже просто не справится.       Но ему везёт — в бомбоубежище больше никого. Женя находит на стене над водой размашистую руну призыва, водой же смывает её и немного стоит с ощущением того, что дело сделано, других дел больше нет, можно упасть и умереть. Не сразу он заставляет себя встрепенуться, в воде среди неподвижных тел находит свою оторванную руку, прячет её под курткой и понемногу выбирается на поверхность. Отращивать потерянную конечность заново — задача если и выполнимая, то очень долгая и сложная. Женя слышал об этом скорее как о легендах, чем о реальной возможности. А вот если успеть быстро пришить обрубок — есть шанс, что плоть схватится и срастётся вновь. Шанс призрачный, но Женя намерен за него ухватиться и попытать счастья.       Он прекрасно понимает, что не успеет уже вернуться на Миллионную, а потому из последних сил мчится к запасной квартире на Васильевском. По дороге его несколько раз мучительно рвёт чёрной гнилью, выкручивает внутренности болью. Женя сосредотачивается на том, чтобы просто добраться до квартиры, считает шаги, запрещая себе обращать внимание на боль. Он с трудом втягивает себя вверх по лестнице, вталкивается в дверь, забывая запереть её за собой. Первым делом Женя находит нитки и иглу, неуклюже действуя одной рукой, пришивает обрубок крупными кривыми стежками. Пока дело ощущается безнадёжным: рука как чужая, она висит безжизненной плетью, и совсем не чувствуется привычной колкости, с которой начинала бы действовать регенерация. Женя надеется, что постепенно регенерация всё-таки начнёт действовать. Пока же он ненадолго забирается под душ, пытаясь смыть с себя следы крови и гнили, а потом без сил заваливается на матрац.       Ему долго снится какое-то тревожное месиво из клыков и когтей; потом в какой-то момент оно уходит, и сон меняется, окрашивается в приятные светлые тона. Теперь Жене снится Аня, запах её тела и волос, нежность её ласковых рук — и обжигающая соль её слёз.       Он выдёргивается из сна рывком, с ужасом понимая, что Аня наяву. Что она здесь, обнимает его, не обращая внимания на подгнивающие раны, и плачет — а Женя шарахается от неё как прокажённый. Больше всего он боится перенести гниль на Аню, заразить её этой мерзостью, и потому отчаянно выдирается из обнимающих ласковых рук, как бы ни хотелось остаться, раствориться в нежных объятиях.       — Уйди, Аня, уйди! — твердит он как заведённый. — Прошу тебя! — Она не обращает внимания на его слова, жалостливо тянется к нему снова и снова, и Женя с усилием отталкивает её. — Да уйди же ты!       Аня отшатывается. Теперь она стоит рядом с матрацем на коленях, вся заплаканная, потерянно смотрит на Женю и больше не пытается к нему прикоснуться. Только спрашивает дрожащим голосом: — Что с тобой случилось? Женя, милый? Что произошло?       — Я заражён, — прямо говорит ей Женя. И бессильно усмехается углом рта: — И ничего не могу с этим поделать. Это гниль упырей, я полон её, кажется, до краёв. И не знаю, как скоро смогу очиститься от неё. Может, вообще не смогу. Но знаю, что ты рискуешь заразиться, если будешь оставаться рядом со мной. Поэтому, пожалуйста, уйди. Тебе нельзя здесь быть. — От волнения за Аню у него снова начинает болезненно ныть культя, и отчётливее прежнего чувствуется: нет никакой регенерации, плоть безжизненна, нитями к руке пришит безнадёжно мёртвый обрубок.       Аня смотрит на него, бледная и красивая, вытирает рукавом заплаканное лицо и, кажется, что-то решает.       — Тебе нужна кровь? — спрашивает она и оттягивает воротник, оголяя шею. Женя во все глаза смотрит на то, как пульсирует синяя жилка под тонкой кожей, и рот наполняется слюной. В памяти отчётливо и живо всплывает вкус Аниной крови — яркой, сладкой, чуть покалывающей язык, как ламбруско. Аня сам предлагает, она не будет против, достаточно слегка притянуть её к себе…       И вместе с укусом Женя занесёт в её вены гниль, отравит и её тоже, и эта мысль обжигает, словно пощёчина, отрезвляет — надолго ли?       — Мне ничего не надо! — взрывается Женя — его подстёгивает не ярость, а страх, страх не совладать с собой и причинить доверчивой Ане боль, навредить. — Просто уходи отсюда! Почему ты не слышишь? Сколько ещё раз мне придётся повторить?       Он осознанно, некрасиво резок — и это наконец действует. Аня вскакивает, окончательно становясь белее мела. Несколько бесконечно долгих секунд она пронзительно смотрит на Женю, а потом всхлипывает и выбегает прочь. Дверь захлопывается за ней с грохотом. Женя откидывается на матрац и закрывает глаза, чувствуя, как продолжает гореть внутри чёрная гниль. Ему самому мерзко от того, что он вынужден защищать Аню таким отвратительным способом.       Но пока он хоть как-то может уберечь её от заражения — это стоит того.