Красный крик песка

      После разговора с Аней Нейтан долго, медленно укладывает у себя в голове её слова — и постепенно всё-таки приходит к тому, что это действительно может быть правдой. Приходит с помощью именно того нехитрого приёма, который ему предложила Аня: параллелит её отношения с Женей и свои отношения с Миша. Хотя Миша, конечно, никогда не пытался его убить — у них скорее наоборот, это Нейтан порывался пустить вампиров на ремни. Воспоминания об этом обжигают стыдом, и Нейтан, как нашкодивший кот, ластится к Мише, пытаясь лаской отвлечь самого себя от постыдных воспоминаний.       — Переживаешь за Женю? — спрашивает он и бережно гладит Мишу по щеке, смакует ощущение тёплой кожи под пальцами. — Думаешь, его убили?       Миша качает головой.       — Нет, — уверенно говорит он. — Если бы он был мёртв, я бы почувствовал. Я создал его когда-то, а создатели всегда чувствуют, когда их «дети» погибают. Нет. Он жив, это наверняка. Я больше переживаю за Аню. Женька соображает. Она — нет, просто потому, что до сих пор очень мало знает.       — Так зачем ты её отпустил? — удивляется Нейтан. — Запер бы в квартире, чтобы не переживать.       Губы Миши трогает тонкая улыбка.       — В окно бы вылезла, — замечает он. — Ты же видишь, как она волнуется. Замок на двери её бы не остановил.       Нейтан чуть слышно хмыкает, соглашаясь, и перестаёт спорить. Про волнение он понимает прекрасно: сам так нёсся к Мише, про всё позабыв, когда заподозрил, что с Мишей произошло что-то непоправимое. Этот аргумент ему по-своему близок.       Позже той же ночью Миша снимает с глаз повязку. Нейтан взволнованно мечется рядом, уточняет, надо ли и не стоит ли подождать ещё. Но Мише, конечно, виднее, что с его глазами, и он оказывается прав. Глаза действительно восстановились: они ещё воспалённые, болезненно красные, но уже вернулся знакомый чарующий свет серых радужек. Нейтан чувствует себя загипнотизированным: он льнёт к Мише, снова и снова восхищённо заглядывает ему в глаза и лезет целоваться. То, как Миша легко подпускает его к себе, как доверчиво размыкает губы и обнимает за плечи, обжигает и ломает что-то в груди, непозволительно сладко ломает. Нейтан чувствует себя таким бессовестно счастливым, что едва не забывает: у них вообще-то Женя пропал.

***

      Аня возвращается совершенно потерянной. У неё глаза заплаканы, и губы дрожат, и на щеке и на руках видны непонятные тёмные разводы. Миша немедленно перехватывает её и просит рассказать, что произошло. Он по-прежнему не ощущает ничего, что говорило бы о гибели Жени — значит, дело не в этом. В чём-то другом, но в чём? Миша усаживает Аню в кресло, суёт ей носовой платок и продолжает задавать ей вопросы. Аня бестолково комкает в руках платок, словно не понимает, что с ним делать.       — Женя прогнал меня, — тоненько говорит она и всхлипывает. — Сказал, что ему ничего от меня не нужно. Что я ему не нужна! Почему так? Чем я заслужила?       — Что ещё сказал? Чем объяснил? — терпеливо выспрашивает Миша. Он отметает шелуху эмоций — неизвестно, как слёзы сейчас преломляют сказанные слова, — и сосредотачивается на сухих фактах. Сейчас у него есть один сухой факт: Женя прогнал Аню от себя. Этому может быть понятное объяснение, но пока за океаном слёз его не видно.       — Сказал, чтобы я ушла. Ругался, — жалуется Аня. Миша отбирает у неё платок, которым она всё равно не пользуется, вытирает ей заплаканные щёки и испачканные ладони, а потом рассматривает тёмные разводы, оставшиеся на ткани. На землю не похоже. Похоже на гниль.       — Он что-нибудь говорил про упырей? Про заражение? — допытывается Миша. У него, в целом, уже общими штрихами обрисовывается в голове картина произошедшего, и будет достаточно хоть одного более-менее твёрдого подтверждения от Ани, чтобы окончательно понять, что произошло, и начать действовать. Аня долго смотрит перед собой, беззвучно шевелит губами, словно пытается из-под вороха эмоций достать конкретные слова.       — Да. Сказал, что в нём теперь гниль упырей, — припоминает она. Миша примерно так и предполагал, а теперь убеждён наверняка. У него в голове всё складывается в единый пазл.       — Надеюсь, ты не давала ему себя кусать. И не вздумала с ним целоваться, — строго говорит он. И велит Ане: — Бегом в душ. Отмывай гниль, пока она не впиталась.       Аня не шевелится, глядит на него, не моргая.       — Почему Женя прогнал меня? — спрашивает она тихо-тихо. — Я же хотела помочь! Я ведь люблю его, он знает, что люблю! Что я сделала не так?       — Потому и прогнал, чтобы ты не успела что-нибудь сделать не так или пострадать, — вынужденно объясняет Миша. — Гниль упырей очень опасна. Чем её больше в теле, тем выше шансы стать монстром. Есть риск, что Женя сейчас опасен и для нас, и для себя самого.       — Женя бы никогда не захотел причинить мне вред! — возражает Аня, смотрит пылко и упрямо. — Он не может быть опасен! Я не верю!       — Если гнили много, то его опасность — уже не вопрос того, что Женя хочет или не хочет, — замечает Миша. И за руку, как маленькую, отводит упрямящуюся Аню в ванную. — Смывай. Гниль. Не умножай наши проблемы.       Аня нехотя слушается. Миша берёт с неё слово в одиночку не высовываться из квартиры, а с собой на Васильевский остров берёт Нейтана. Хотя и подозревает, что это плохая идея, что Нейтану не понравится то, чем Мише придётся заниматься. В запасе есть старый кремневый пистолет с серебряными пулями, впервые доставшийся невесть от кого невесть кому и находящийся в квартире, сколько Миша себя помнит. Этот пистолет Миша отдаёт Нейтану.       — Возможно, тебе придётся стрелять, — говорит он нехотя. — Если вдруг Женька попытается на нас напасть, или удрать от нас, или ещё что-то… Серебро сейчас его особенно остановит. Обещай мне, что в случае чего — выстрелишь и жалеть его не будешь. И да, перчатки возьми. Пригодятся.       Нейтан обещает.       Они вдвоём отправляются на Васильевский остров, и там в запасной квартире находят Женю в самом что ни на есть плачевном состоянии. Он весь потемневший от гнили, он по-звериному рычит и лязгает зубами и чудом ещё сохраняет рассудок, вгрызаясь зубами в край матраца. Не нападает, не пытается сбежать, только внимательно следит за Мишей и Нейтаном пожелтевшими глазами. Миша оставляет Нейтана караулить, а сам спускается во двор, выискивает случайных прохожих. Довольно быстро ему встречается идущая в одиночестве девушка — Миша укутывает её гипнозом как плотным шарфом, закрывает ей ладонью глаза и в таком виде приводит её в квартиру. У него один способ откачать Женю — поить его свежей кровью как можно чаще, чтобы она разбавила и вымыла въевшуюся в тело гниль.       Он слышит наверху короткий, сухой треск выстрела, когда заходит в парадную, и спешит вверх по лестнице.       — Вот чёрт! — восклицает Нейтан, едва завидев загипнотизированную девушку. — Миша, ты ведь не… Ох, пожалуйста, скажи, что ты не собираешься дать ему сожрать её. Пожалуйста.       Женька выглядит совсем плачевно. Он воет и корчится, грызёт зубами то одеяло, то матрац, лязгает зубами, отплёвывая нитки. В плече у него — рана, оставленная пулей, кровоточащий след от выстрела. Из раны сочится чёрная кровь, густая и вязкая, рана дымится — очевидно, пуля засела внутри и жжёт серебром заражённую плоть. Надо будет как-то вытаскивать пулю, но об этом Миша подумает позже. Сейчас у него другие насущные проблемы.       — Жрать не будем, но кровь нужна. В разумных количествах, конечно, — поясняет Миша. — Сам Женя сейчас точно не представляет себе, что такое «разумное количество», поэтому определять придётся нам с тобой. Держи его, пожалуйста. Давай ему пить, но не кусаться. Если он укусит, то передаст гниль, и мы получим ещё одного упыря. Или труп, если он выпьет слишком много. Держи его.       Нейтан послушно вцепляется в Женю, держит его крепко затянутыми в перчатки руками, не позволяя вертеться и дёргаться, а Миша перегибает загипнотизированную девушку вперёд и коротко вонзает клыки ей в шею. Из двух круглых ранок стекает кровь; Женя ловит её раскрытым ртом, нетерпеливо тянется вверх, пытаясь дотянуться и укусить, пить вволю, не столько, сколько дают, а столько, сколько хочется. Нейтан держит его цепко — а Миша внимательно следит за тем, сколько крови вытекает, и через некоторое время торопливо зализывает ранки, запечатывая их.       Им приходится повторить это ещё несколько раз. У Миши от постоянного гипноза тяжело ноют глаза, а у Жени появляется ещё одна дымящаяся рана в бедре: он пытается броситься за одной из загипнотизированных жертв, вырывается из рук, и Нейтан стреляет ему в ногу серебром, чтобы остановить его. Постепенно Женина кожа начинает светлеть, и в сочетании с наваливающейся усталостью это становится однозначным сигналом остановиться. Кое-как Миша и Нейтан достают из Жениного тела серебряные пули — для этого приходится знатно растревожить и углубить его раны, но в нём уже много свежей крови, и регенерация быстро исцеляет его, — запирают его в квартире и выходят на улицу. Миша жадно дышит ночным воздухом; Нейтан выкидывает в ближайшую мусорку испачканные гнилью перчатки и мягко обнимает Мишу со спины.       — Интересный был способ провести вечер, — задумчиво говорит он. — И сколько раз нам так ещё ходить?       — Пару раз точно. Посмотрим, как пойдёт, — бормочет Миша, прижимаясь спиной к крепкой груди Нейтана. И гладит его по запястью кончиками пальцев: — Спасибо, что помогаешь. Мне было бы тяжело без тебя.       Нейтан хмыкает и целует его в щёку.       — Я за тобой куда угодно, ты же знаешь, — говорит он откровенно и горячо. Миша изворачивается, запрокидывает голову, чтобы коснуться губами тёплых губ. Несмотря на откровенно тяжёлую ситуацию, у него в груди разливается странное спокойствие: пока Нейтан его поддерживает, ещё есть осязаемый шанс всё исправить.