Красный крик песка

      Неправильно испытывать облегчение ещё до того, как все проблемы решены — но Миша именно так себя и ощущает. В нём какая-то странная лёгкость, словно отныне у него всё получится. Будто бы Нейтан является тем звеном, которого не хватало ранее, будто его навыки, человеческая сущность и влюблённая преданность должны помочь переломить ситуацию, наконец справиться со всем. Вернувшись на Миллионную, Миша заглядывает к Ане — у неё такое лицо, словно она уже успела выдумать себе чёрт знает какой ужас и в него поверить, — даёт ей знать, что всё налаживается, а после возвращается к Нейтану, который смотрит на него с откровенным сомнением.       — Ты правда думаешь, что сказал ей правду? — спрашивает он. — Что дела действительно идут на лад?       — Да, — уверенно кивает Миша. И позволяет себе лёгкую улыбку: — Я знаю, как выглядит положение, когда почти нет шансов его исправить. Сейчас наши шансы весьма и весьма высоки, так что — да, я верю в то, что сказал. Будь я один, я бы сомневался. Но со мной ты, — добавляет он. Его понемногу точит изнутри непривычная нежность; возможно, когда-нибудь она его погубит. Но пока она ощущается в груди приятным теплом, и сердце бьётся, как будто снова живое.       Нейтан краснеет хаотичными пятнами.       — Я до сих пор не понимаю, почему ты до сих пор позволяешь мне оставаться, — шепчет он. — Я же не такой, как ты, как Женя, как Аня. Фактически, я чужой здесь. И вообще, вдруг я всё ещё враг, вдруг я предать вас хочу!       Миша пытливо заглядывает ему в глаза.       — Тогда ты предал бы раньше. До того, как я снял повязку, — замечает он. — Удобнее момента не было: Женя пропал, Аня без опыта, я не вижу. Но ты всё ещё помогаешь мне. И потом, мы ведь, кажется, уже выяснили причину, по которой ты здесь? Конечно, если что-то поменялось…       Нейтан горячо мотает головой.       — Ничего не поменялось! — убеждает он горячо. — Что ты! Как могло что-то поменяться, когда ты такой умопомрачительный! Да я едва ли вижу кого-то кроме тебя! Глупо звучу? Плевать, пусть глупо, я хочу, чтобы ты знал. Даже если это гипноз, даже если ты просто заворожил меня — мне всё равно уже, я тебя люблю, и это всё, что я хочу знать.       Миша тянет его к себе, целует, обрывая поток признаний. Нейтан охотно приникает к нему, отвечает на поцелуй горячо и даже жадно, снова ежесекундно рискует натолкнуться языком на острые клыки, пока самозабвенно вылизывает Мишин рот.       — Ты хочешь большего? — выдыхает Миша ему в губы. Нейтана перетряхивает от этого простого вопроса, словно от удара током.       — Да! — почти стонет он и крепче сжимает Мишу в объятиях. — Да, чёрт возьми, конечно! Я был бы счастлив, но… разве я могу просить? Разве так возможно? Как же межвидовое скрещивание? Порицается, ты ведь сам говорил?       — По-моему, мы уже в той стадии отношений, когда нам должно быть плевать на чужое порицание, — пылко возражает Миша и тянет его к кровати.       Он и сам надеется, что так возможно, что его неживое тело ещё помнит, как откликаться на чужую страсть. В худшем случае, твердит себе Миша, он просто сделает приятно Нейтану, уж на это-то он точно способен. Поначалу не выходит ничего, но Нейтан словно не замечает, с упоением ласкает, дорвавшись до обнажённой кожи, шепчет много ласковых слов. Миша искренне хочет отвечать ему с тем же пылом, целует и рвано ласкает в ответ, поощряет продолжать. И, когда Нейтан зацеловывает его бёдра и мягко прикусывает кожу с внутренней стороны, тело наконец отзывается, загорается возбуждённым жаром. Миша действительно забыл это пьянящее ощущение; стремясь вспомнить и почувствовать как можно больше, он не позволяет им ограничиться торопливыми ласками, тянет Нейтана к себе, с готовностью откидывается на спину. Ему больно, когда Нейтан оказывается глубоко внутри, но ещё и сладко, и горячо, и это во много раз важнее. Он слышит, как бешено мчится по жилам кровь Нейтана, почти ревёт, ощущает её ослепительный жар и наслаждается им как удивительным огнём, который не ранит.       Миша думает, что в целом случившееся очень важно, пока они лежат рядом, утомлённые и перепачканные. Это словно делает их связь серьёзнее, протягивает между ними ещё одну незримую нить. Какой бы сентиментальной и глупой ни казалась эта мысль — Миша до сих пор ощущает союз вампира и человека хрупким, непрочным, сомнительным, и уже почти на любой шаг готов, чтобы его укрепить.       Нейтан, кажется, думает о чём-то очень похожем.       — Я буду так жалеть, когда это всё закончится, — вздыхает он и беспорядочно гладит Мишу кончиками пальцев по шее, по плечу и по щеке. — Это такое хрупкое всё! Потом снова упыри вылезут, мы будем с ними бороться, а они всё лезть и лезть, и опять, возможно, кого-нибудь укусят и всё испортят… Где моя бутылка для времени? Хочу закупорить этот момент.       Миша дёргается, заслышав про упырей, и немедленно сбивается на очень деловые размышления, и сам доламывает тёплое мгновение.       — Упыри лезут, потому что мы как пожарники, бегаем и тушим там, где горит, и только, — говорит он. — Пора бы уже переходить в контратаку и предотвращать сами поджоги. У меня есть небольшой план. Ты готов мне помочь?       Нейтан рьяно кивает.

***

      План кажется Нейтану сумасшествием. Он никогда бы не решился на что-то подобное сам, полагая это попросту бессмысленным. Пытаться выведать что-то осмысленное у упырей? У этих звероподобных созданий, не способных произнести и двух слов, действующих исключительно на инстинктах? Но Миша убеждён, что это вполне возможно, а Нейтан ему доверяет.       Они снова отправляются на Васильевский остров. Там первым делом заходят к Жене, повторяют вчерашние танцы с гипнозом, только в усечённом варианте. На этот раз Миша считает, что одного загипнотизированного прохожего будет достаточно, а Женя ведёт себя осмысленнее, не дёргается и не бросается на кровь так жадно, как вчера, поэтому в целом всё проще. Жене явно лучше, даже невооружённым взглядом видно, что он уже выглядит не так плачевно, как вчера, и кожа светлее, и взгляд спокойнее, не такой звериный. Миша задумчиво говорит, что надо будет повторить ещё раза два, и дальше ведёт их куда-то, слушая своё чутьё и какие-то одному ему ведомые подсказки. Нейтан следует за ним; он всю дорогу напряжён, как натянутая струна. Он не уверен в том, что собирается сделать. Ему всё кажется, что Миша зря решил на него положиться; что вообще из этой затеи ничего хорошего не выйдет, что Миша несётся невесть куда сломя голову. Потом сомневаться становится уже поздно, потому что надо действовать.       Они действительно находят парочку упырей на набережной. И, пока Нейтан с трудом представляет себе, как их обездвижить и допросить, Миша совершенно не церемонится и легко разрывает одного из упырей в клочья, уменьшая количество проблем ровно вдвое. Какой же он всё-таки сильный — непостижимо, как эта сокрушительная сила умудряется в нём скрываться, каким образом на первый план в его фигуре всегда выступает изящная гибкость. Другому упырю Нейтан спешно подрубает колени, лишая его возможности удрать, отсекает кисти рук с жуткими когтями, чтобы было нечем наносить удары. Упырь воет, визжит и скалится, перекатывается по земле в попытках так или иначе дотянуться и укусить. Нейтан наступает ему на грудь, придавливает к земле. Миша неслышно подходит, останавливается рядом, смотрит, как упрямо упырь барахтается, стараясь вывернуться.       — Начинаем хорошо, — одобряет он. Надкусывает запястье и что-то чуть слышно бормочет. Вместо того, чтобы просто стечь с руки, его кровь свивается змеёй, начинает тускло светиться в темноте — и наконец бросается к упырю, словно пущенная в цель стрела, ныряет в раззявленную пасть и исчезает там. Нейтана передёргивает.       — Разве твоя кровь не сделает его сильнее? Ближе к тебе? — осторожно и тихо уточняет он. Ему такая перспектива не нравится совсем: если сражаться с кем-то, кто так же силён, как Миша, можно и не справиться, и стать побитым.       Миша кривит уголок губ.       — Да. И нет, — непонятно говорит он. И обещает, зализывая запястье: — Ты увидишь.       Некоторое время они стоят молча и смотрят, как корчится на земле упырь, словно кровь Миши жжёт его изнутри. Постепенно он успокаивается, а потом и вовсе открывает глаза, осмысленные и светлые.       — Зачем ты вышел в город? — спрашивает Миша раздельно и чётко, склоняясь над ним. — Кто отправил тебя сюда? Что ты должен здесь делать?       Светлые глаза смотрят с недоумением, потом — с испугом, и упырь мотает головой.       — Я не скажу! Не могу сказать! Он убьёт меня! — упирается он, клокочет гнилым горлом. И с надеждой заглядывает Мише в глаза: — Ты напоил меня! Ты хочешь сделать меня равным себе? Я готов! Я приму твою кровь! Дай!       Нейтан с яростью наступает на него сильнее, давит ему на грудь до хруста. Если в первый миг почти молитвенный взгляд, обращённый на Мишу, его смущает и почти трогает, то жадное наглое дай! немедленно возвращает всё на свои места.       — Ты не заслуживаешь крови. Как ты смеешь не подчиняться мне? — возражает Миша и делает неуловимое движение запястьем. Упыря выгибает; упырь кричит, хрипло клокочет почти на ультразвуке, мечется от боли. Сквозь кожу и рёбра Нейтан видит, как в груди у упыря раскаляется кровь Миши, как ярко разгорается, набирая силу, как жжёт изнутри так, что, кажется, даже до Нейтана докатывается сухой беспощадный жар. Миша повторяет вопросы — упырь только ревёт в ответ, мотая головой, — и дар ширится, кроваво-красный свет расползается из груди, движется дальше, заполняя собой грудь и стекая ниже, постепенно захватывая тело всё сильнее и сильнее. Нейтан отворачивается, не в силах смотреть на это медленно сожжение; вместо этого он глядит на жёсткое, собранное лицо Миши и удивляется тому, сколько несгибаемой решимости в его страшных действиях.       — Зеркало! — выкрикивает наконец упырь, сдаваясь. — Зеркало Дракулы! Мы искали его, долго искали и нашли! Там будет седьмая, центральная руна призыва; туда придёт древнейший повелитель и обретёт силу, заберёт её из зеркала. Мы должны оставлять руны, потому что вы их всё время ломаете! Я сказал тебе всё! Не мучай больше!       — Где зеркало? Адрес, — хладнокровно спрашивает Миша. Упырь верещит, сворачиваясь в клубок, и прячет лицо. Миша невозмутимо поворачивает запястье, и его раскалённая кровь кипит в упырей с новой силой, прожигает ему рёбра. Захлёбываясь кровью и пеплом, упырь выкрикивает улицу и дом, и лишь тогда Миша гасит этот невыносимый огонь внутри него.       Ему очевидно самому тяжело это даётся: он белее мела.       — Закончи с ним, пожалуйста, — тихо просит Миша и неверными шагами отходит к парапету. Упырь смотрит умоляющими глазами — Нейтан не позволяет себе повестись на жалость. Одним движением он отсекает твари голову, другим — пронзает гнилое сердце, убивая наверняка.       Одновременно с этим Мишу швыряет на парапет; Миша хрипит и растирает грудь, словно теперь это у него между рёбер кипит злой жар. Нейтан бросается к нему, не понимая, что случилось.       — В чём дело? — восклицает он. И мягко обнимает Мишу за плечи, не понимая, откуда взялась боль и как её успокоить. — Что случилось?       — Ничего. Сейчас пройдёт, — хрипло бормочет Миша. И бледно усмехается: — Он ведь принял мою кровь, значит, стал со мной частично связан, словно с создателем. Я чувствую его смерть, вот и всё. Сейчас отпустит. — Он тяжело дышит, потом вдруг спрашивает: — Ты думаешь хуже обо мне теперь?       — Ни в коем случае, — горячо отвечает Нейтан и целует Мишу в затылок. Он примерно понимает, что Миша имеет в виду, но не чувствует отвращения к проступившей в нём холодной беспощадности; напротив, в нём вдруг вздрагивает щемящая нежность, пробуждённая этим тревожным вопросом. — Думаю, что люблю тебя.       Он держит Мишу в объятиях, пока к ним понемногу подкрадывается рассвет, и думает, что у них сегодня на удивление всё получилось. Что если они продолжат в том же духе, то рано или поздно закроют вопрос с упырями и их «древнейшим повелителем» навсегда, и Мише больше не придётся быть таким жестоким. Никогда.