Красный крик песка

      В первый миг, когда Аня видит Сашу, у неё чуть сердце из груди не выпрыгивает от ужаса. И в голове легко складывается незамысловатая, простая и понятная формула: Аня — вампир, Саша — охотник. Охотник должен убить вампира. Всё кончится плохо.       Но Саша нарочито держит руки в карманах и словно даже не пытается быть осторожной.       — Ну привет, — говорит она и криво улыбается углом рта. — Мы-то с Марком думали, тебя убили. А ты, оказывается, вот она. С вампирами теперь живёшь, получается?       Аня виновато опускает глаза.       — Оно так само получилось, — неловко оправдывается она. — Я не хотела, чтобы так вышло. Никто, наверное, не хотел. Это что-то вроде… плохого стечения обстоятельств, да? — Она несмело поднимает взгляд на Сашу и боится увидеть отвращение на её лице, боится прочитать себе приговор в изломе её поджатых губ.       Но Саша смотрит неожиданно тепло.       — Глупо прозвучит — но я рада тебя видеть, — вдруг признаёт она. — Я-то думала, что ты умерла! А ты — вот! Не мёртвая! Не совсем живая, конечно, тоже… но я рада хотя бы и так. Привет, подруга.       Аня несмело улыбается ей и кивает в ответ: — Привет.       Несколько мгновений они стоят в натянутом молчании. Потом Аня отваживается спросить: — Как ты меня нашла?       — Я не искала, — нехотя отвечает Саша. И дёргает подбородком: — Случайно тебе увидела. Следила вообще-то за этим, за которым Нейтан теперь таскается. Ну и гипноз у него, доложу я тебе! Невообразимое что-то! Нейтан за ним бежит, как собачка на поводке. Хвостом не машет только потому, что хвоста нет. Мне кажется, его можно в живот пинать, а он и не заметит, и значения этому не придаст. Скажи, этот вампир его кусает?       — Иногда, — осторожно соглашается Аня. Она пару раз видела, как Нейтан предлагал Мише свою кровь, ещё пока Миша ходил с повязкой на глазах — а ещё она полагает, что знает, как называется этот «гипноз». Только вслух не говорит, потому что Саша наверняка ей не поверит, засмеёт только.       — Ну да, примерно так я и думала, — вздыхает тем временем Саша. И вдруг заявляет: — Анюта, ты должна мне помочь.       — Я? — изумляется Аня. — Что ты! Как я могу?       — Отлично можешь. Ты теперь в самом сердце вампирского логова, ты что угодно можешь успеть сделать, прежде чем тебя в чём-нибудь заподозрят! — уверяет Саша. — С твоей помощью мы это логово в два счёта вычистим! Нейтана освободим. Тебя от охоты защитим, я тебя отпрошу, скажу, что это с самого начала был наш план или что-нибудь такое… Помоги мне, а?       — Я не могу, — робко отвечает Аня. И хочет добавить, что её жизнь теперь совсем другая, что её неплохо приняли на Миллионной, что она любит и любима, и сломать всё это своими руками, отказаться от всего этого будет очень сложно, если не невозможно. Но ничего из этого она произнести не успевает, потому что Саша немедленно раздражённо вспыхивает.       — Ах, не можешь? Предпочитаешь смотреть, как они губят город? — яростно спрашивает она, и длинные волосы хлещут её по спине, как разъярённая змея. — Ты хоть знаешь, что ищут эти двое, которые отсюда ушли? Я вот теперь знаю, я подслушала их вчера. Зеркало Дракулы!       Аня вздрагивает. Информация всплывает в голове сама собой и совсем её не радует, и всё переворачивает, и совсем в другом свете всё выставляет.       — Они не могут его искать, — машинально срывается с языка. Аня ещё пытается верить в то, что Миша действительно так хорош, как Женя о нём рассказывал, хорош, как и сам Женя, и не замысливает дурного. — Это же страшный артефакт вампиров, частица первосущности! Оно даёт сокрушительную мощь, но в уплату за неё наделяет неутолимой жаждой. Зачем оно Мише, а тем более, Нейтану?       — Ты же сама ответила. Сокрушительная мощь, — хмыкает Саша. И тянет из кармана пузырёк с чем-то прозрачным: — Вот, возьми.       Аня тянет было руку ей навстречу — и отдёргивает, прячет за спину, почувствовав, как покалывает пальцы даже сквозь стекло.       — Это что, святая вода? Ты хочешь, чтобы я кого-то убила? — спрашивает она с ужасом. И мотает головой: — Нет-нет, ни за что!       — Надо, — с нажимом говорит Саша. — Надо, Анюта. Ты представляешь, что будет, если вампир заполучит первосущность Дракулы? Да он же сметёт город! Будет пить взахлёб и не напьётся! Нельзя ему позволять — а он уже явно знает, где искать, я слышала. Совсем мало времени, Анюта. Я одна не справлюсь.       Сначала Аня думает отказаться; потом ей приходит в голову мысль, что ничего плохого не будет, если она возьмёт святую воду. Просто возьмёт — не обязательно же её использовать? А Саше будет спокойнее. Обдумав всё это, Аня всё-таки кивает и протягивает руку. Саша вкладывает пузырёк в её раскрытую ладонь, а потом вдруг порывисто обнимает Аню.       — Я знала, что смогу на тебя положиться. Что их кровь тебя не сломала и не изменила. Ты такая умница! — шепчет она. Аня слышит мерный рокот её крови совсем рядом; почему-то это звучит так соблазнительно и вкусно, что рот непроизвольно наполняется слюной. Если бы Миша не успел напоить её, она, возможно, набросилась бы на Сашу. Аня нервно сглатывает и отстраняется.       — Мне пора, — говорит она. Прячет пузырёк в карман, рвано прощается с Сашей и отправляется обратно на Миллионную. Слегка кружится голова от осознания: в кармане у Ани сейчас лежит смертельное оружие. Страшный яд, которым она легко может убить и Мишу, и Женю — вот разве что Нейтану не страшно. Аня думает, что не будет этого делать. Потом вспоминает про зеркало, про угрозу, которую ей в красках изобразила Саша, — и снова твердит себе, что Саша всё не так поняла.       Под утро возвращается Нейтан. Он почти тащит на себе Мишу — а Миша очевидно другой. У него заострившееся лицо, более хищное, чем раньше, и пальцы совсем не похожи на пальцы, только на жуткие когти, и глаза совсем красные, серые радужки теперь плавают в сплошном алом студне. Ане жутко смотреть на него. Она наблюдает за тем, как Миша кусает Нейтана — раз, другой, третий, не в силах остановиться. Как Нейтан, пряча искусанные руки под рукавами, убегает, чтобы по каким-то своим связям попытаться достать донорскую кровь. Всё это убеждает её в том, что Саша права: кажется, Миша действительно вобрал в себя вампирскую первосущность из зеркала, и теперь его терзает та самая неутолимая жажда. Аня слышит сквозь стену, как он глухо, утробно рычит у себя в комнате, сжимает колючий пузырёк со святой водой и всё-таки решается. Когда уже вечером Нейтан возвращается с двумя пакетами донорской крови и торопливо надрывает их, переливая кровь в стаканы, чтобы было удобнее поить Мишу, Аня, улучив момент, подливает содержимое пузырька в один из стаканов.

***

      Тащить Мишу обратно на Миллионную из дома с зеркалом — сложно. Он неповоротливо виснет у Нейтана на плече, ощущается тяжёлым и холодным, как камень, и всё слепо тычется лицом Нейтану в шею, словно примериваясь, намечая место укуса. Нейтан шепчет ему ободряющие слова, уговаривает держаться и упрямо тянет Мишу за собой. Он ругает себя за то, что не разбил зеркало сразу, что позволил Мише заглянуть в него.       К моменту, когда у них получается добраться до дома, Мише совсем плохо. У него глаза заплывают алым, и рот совсем пересохший, такой, что губы все в глубоких трещинах от сухости. Нейтан из последних сил дотаскивает Мишу до кровати, торопливо закатывает рукав и подставляет Мише своё предплечье.       — Пей! Пожалуйста, выпей! — упрашивает он. Ему очевидно, что Мишу мучает жажда, что ему нужна кровь, а другой сейчас взять неоткуда. Миша смотрит мутным взглядом, не сразу понимает, чего Нейтан от него хочет — а потом, сообразив, вгрызается Нейтану в руку. Это совсем не похоже на то, как Миша кусал раньше: если когда-то укус казался Нейтану похожим на острый поцелуй, на изощрённую ласку, то теперь это откровенно мучительно и больно. Миша присасывается к ранам с жадностью пиявки, вытягивает кровь без жалости, большими глотками. Нейтан пытается терпеть это, но руку быстро начинает ломить до плеча, и он вырывается, пережимает кровоточащие ранки рукавом.       Оставшись без крови, Миша сворачивается на постели в клубок, сам себя обхватывает и царапает за плечи.       — Дёсны чешутся, — жалуется он и слепо тычется лбом в подушку. Пытается сглотнуть пересохшим горлом, весь дрожит, как в лихорадке. — Так хочется пить! У нас совсем ничего нет под рукой? Никого нет?       Есть только сам Нейтан. Не в силах долго смотреть на то, как у Миши продолжают трескаться губы — трещины глубокие, похожие больше на разломы, но в них не видно ни капли крови, — он снова закатывает рукав, тянет к Мише другое предплечье.       И снова всё повторяется, как в дурном сне: злой жалящий укус — и ломящая боль в руке, поднимающаяся до самого плеча, и опять Нейтан терпит сколько хватает выдержки, а Мише это никак не помогает. На третий раз зубы вонзаются в руку уже поверх свежих ран. Нейтан с трудом сдерживает болезненный стон, ему кажется, что у него сейчас рука отвалится по локоть, а то и по плечо.       Миша отталкивает его сам.       — Хватит! — рычит он и скалит окровавленные зубы. — Я же так убью тебя! Прекрати!       — Но тебе ведь нужно! — возражает Нейтан. Он видит, как откровенно плохо выглядит Миша, как сильно сушит его жажда, и никак понять не может, почему ему ничего не помогает, почему он пьёт и напиться не может.       Миша отворачивается, прижимается лбом к стене.       — Последнее, что мне нужно — это выпить тебя досуха, — говорит он хрипло и дрожит. Нейтан пытается мягко приобнять его за плечи — Миша дёргается, сбрасывая его руки. — Уйди, пожалуйста. Я не знаю, сколько ещё смогу сдерживаться. Не рискуй собой, прошу.       Нейтан обещает ему что-нибудь придумать. В таком размытом, расплывчатом обещании он звучит беспомощно, но быстро мозг начинает работать на полную катушку и искать варианты. Где можно достать кровь? Желательно никого не убивая?       Контакты больницы, которые перед отъездом передал ему Раф, остались в штабе на Садовой. Нейтан полагает, что там его не поприветствуют. Но это и неважно: он наизусть помнит, куда обращаться. В больнице он затирает посвящённым врачам, что ему нужна кровь для приманки — и вроде ему даже верят. Быстро обернуться не получается: его самого, серого от кровопотери, кладут на переливание крови, а потом ещё несколько часов держат в больнице, предписывая покой и наблюдение врачей. Только к вечеру Нейтану удаётся вырваться от них, оправдываясь срочностью. С двумя пакетами донорской крови он спешит на Миллионную, там, торопясь, разливает кровь по стаканам, чтобы Мише не пришлось грызть пакеты, и спешит к Мише, смутно ощущая себя кем-то средним между официантом и мальчиком на побегушках.       За время его отсутствия Миша становится словно ещё острее, ещё суше, под глазами у него залегают глубокие чёрные тени, а губы как будто утончаются, сильнее прежнего обнажая клыки. При виде Нейтана он сперва вскидывается со злостью, но потом понимает, в чём дело, и смягчается. Если, конечно, это слово можно применить к его лицу, жёсткому теперь, как никогда.       Кровь Миша выпивает залпом, она исчезает в нём стремительно, как в бездонном сосуде. Нейтан с ужасом думает, что это не нормально. Что раньше так не было. Но сейчас кровь как будто на какое-то время помогает. Миша блаженно прикрывает глаза, замирает с улыбкой на иссохших губах. Это выглядит жутковато, но в то же время — выглядит очевидным облегчением. Нейтан позволяет себе немного выдохнуть. Теперь у них, по меньшей мере, есть немного времени на то, чтобы разобраться, как теперь быть с тем, что получилось из-за проклятого зеркала.       — Мне страшно, — говорит вдруг Миша, и улыбка тает на испачканных кровью губах. — Я редко чувствую страх, но… сейчас как раз такой момент. Во мне всё меняется. У меня как будто пожар внутри, и никак его не залить, он только сильнее разгорается. Возможно, я уже больше не я, а просто такая же кровожадная тварь, как и тот древний, что возится под городом.       — Неправда, — возражает Нейтан. И бережно гладит Мишу по руке — теперь даже его кожа ощущается по-другому и похожа на пергамент. — Пока ты осознаёшь эти перемены и противишься им, ещё не всё потеряно. Мы обязательно что-нибудь придумаем. Не будем сдаваться раньше времени, да?       После небольшой паузы Миша кивает. И хочет было что-то сказать, когда его лицо вдруг искажается. Вместо слов с его губ срывается странный, болезненный хрип; он перегибается вперёд, и его мучительно рвёт кровью.       Нейтан мечется рядом с ним, не зная, чем помочь: его раздирает от собственной бесполезности, и невыносимо видеть, как всё становится только хуже, вопреки любым стараниям. У Миши невыносимо долго идёт горлом кровь, он как будто выплёвывает всё, что только что успел выпить, а может, ещё и часть того, что вытянул из Нейтана утром. На губах у него видны ожоги; Нейтан думает, что, может быть, у него и нутро опалено, когда его вдруг прошивает пониманием того, из-за чего Мишу могло так скрутить.       Кровь, принесённая им из больницы. Вдруг в ней было что-то, что отравило Мишу, продолжает травить и сейчас? Нейтан же сказал, что это будет приманка — вдруг ему решили таким образом помочь?       — Я не хотел! — беспомощно восклицает Нейтан и обнимает обессиленного Мишу, бережно прижимает к себе. — Это должно было помочь тебе, я не знал, не думал, что так выйдет… Чёрт, да почему всё так! — Миша ведь просто пытался сделать как лучше, он совершенно не собирался причинять никому вреда. За что с ним так? Почему он теперь вынужден это всё терпеть?       — Я знаю, — тихо отвечает Миша, жмётся лбом к плечу Нейтана и крупно дрожит. — Я верю тебе.       Однако Нейтан всё равно чувствует себя виноватым, и предлагает: — Хочешь, возьми мою кровь? С ней точно должно быть всё в порядке.       — Не хочу, — вяло отвечает Миша. И грустно усмехается: — Если я сейчас укушу тебя, то не смогу остановиться. Не хочу так. Зачем ты вообще мне позволяешь.       Нейтан гладит его по волосам и не знает, что ещё сказать. Пустые уверения в том, что всё будет хорошо, кажутся ему в такой момент издевательством. Но ему, похоже, остаётся только надеяться на то, что всё как-нибудь само собой образуется.       Хотя пока как будто надежды нет.