Красный крик песка

      Мише ещё никогда не было так плохо. Он чувствует себя совершенно разбитым, в животе и груди словно жжёт раскалённый уголь, и страшная, всепоглощающая, иссушающая слабость пожирает изнутри. Если бы пожирала только его, давно уже всё было бы плохо — но и частица первосущности в нём слабеет, словно пересыхает, перестаёт так настойчиво оплетать изнутри и подчинять сознание.       И всё время Миша цепляется за Нейтана — это проще всего, потому что Нейтан постоянно рядом, живой, горячий и взволнованный. Его словно не пугают происходящие с Мишей метаморфозы, он как будто до упора верит, что всё у них будет хорошо, с готовностью предлагает свою кровь и умудряется продолжать быть ласковым, смотреть всё с такой же любовью, не замечая, что перед ним постепенно проявляется монстр. Миша думает о Нейтане в минуты особенного помутнения, держится за свою любовь как за спасительную соломинку — это яркое чувство, может быть, единственное не даёт угаснуть в нём человечности. Не навредить Нейтану, ни в коем случае не сожрать Нейтана! Первая часть удаётся Мише плохо, со второй он кое-как справляется и продолжает твердить про себя эту мантру, пока не проваливается в забытьё.       Когда он снова приходит в себя, на улице уже день, и солнце тщетно пытается пробиться сквозь плотные шторы. Изнутри по-прежнему жжёт, но уже не так неистово, словно раскалённый уголь в груди и в животе понемногу остывает; подождать ещё немного, и остынет совсем. Рядом, вытянувшись вдоль стены, на боку лежит Нейтан. На шее у него отчётливо видны две глубокие, уже потемневшие раны от клыков. При первом взгляде на него Мише кажется, что он не дышит. И не надо быть гением, чтобы сопоставить два и два.       Мишу захлёстывают горечь и ярость. В эти мгновения он ненавидит прорастающую в нём первосущность: ничего бы не было, если бы не она! Горький гнев разгорается в нём, как пожар, нарастает с каждым мгновением, так, что первосущность на его фоне кажется жалкой спичкой, она совсем теряется где-то внутри Миши, и её кровожадный голос почти стихает внутри, ощущается лишь царапающим шёпотом.       Только потом Миша приглядывается к Нейтану внимательнее. И видит, как едва заметно трепещут ресницы, прислушивается и слышит глухие удары сердца, мерный шелест тока крови. С облегчением Миша гладит спутанные чёрные кудри, и Нейтан ворочается под его рукой, открывает глаза.       — В чём дело? На тебе лица нет, — сонно бормочет он. — Вернее, оно у тебя с позавчера как неродное, но сегодня как-то особенно. Что случилось?       — Я испугался, — признаёт Миша. И тянется к отметинам на шее Нейтана кончиками пальцев, но так и не решается коснуться. — За тебя. Я что, укусил тебя?       — Ну да, — спокойно соглашается Нейтан. — Не помнишь?       Миша не помнит. Ему жутко, что в памяти у него чёрная дыра, что он набросился на дорогого ему человека и никак себя не сдержал. Хорошо хоть, совсем не выпил.       — Тебе совсем плохо стало в какой-то момент. Всё лицо потрескалось, — рассказывает Нейтан. — Я боялся, ты совсем иссохнешь и рассыплешься. Знаешь, как те вампиры, которых на солнце надолго бросают. Я не хотел, чтобы с тобой так было, вот и предложил тебе укусить меня. Ты упирался, потом согласился. Всё бормотал, что убить меня не должен. — Он пытается приподнять голову, но тут же со стоном вновь опускает её на подушку. — Чёрт, больно-то как! Шея не гнётся вообще!       У Миши внутри что-то трескается, словно он стеклянный, по всей длине души — или того, что от души осталось за время жизни вампиром.       — Прости, — виновато говорит он. Склоняется к Нейтану, касается губами щеки, виска, лба, давит в себе кровожадный зов вампирской сущности и оставляет в прикосновениях только печальную нежность.       — Ничего, — твёрдо отвечает Нейтан. — Если тебе помогло, то наплевать, пусть будет. Заживёт. Тебе же помогло? Или нет? У тебя губы сухие совсем.       — Пока — вроде бы помогло, — кивает Миша. Легко-легко гладит Нейтана по щеке и размышляет. Ситуация откровенно плохая — но Миша верит, что пока не безнадёжная. Что ещё можно из неё выйти победителями. В конце концов, самое сложное он уже сделал и голос кровавой жажды, пусть временно, но укротил.       Дальше должно быть проще.

***

      Аня долго боится последствий того, что натворила. Она и тревожится, что Миша умрёт, и опасается, что святая вода, растворённая в крови, вообще на него не подействует, разозлит только. Получается в итоге нечто глубоко среднее: Миша не умирает, но ему и не до злости. Святая вода тяжело ранит его, жжёт изнутри и иссушает. Более того, это бумерангом бьёт по Нейтану: он всё мечется, пытаясь облегчить страдания Миши, всё подставляет себя под клыки, и Аня не может отделаться от ощущения, что убивает не одного, а двоих.       С другой стороны — что делать, если Миша превращается в монстра, а ослеплённый своими чувствами Нейтан в упор не желает этого видеть? Если получается, что правильно — только так?       На следующий день ни Миша, ни Нейтан толком не способны встать: один почти выжжен святой водой изнутри, а другой выпит практически досуха. Аня полагает, что это конец. Ей грустно и мерзко от самой себя — с другой стороны, кто она такая, чтобы выпендриваться? Саша и Марк занимаются подобными вещами всё время, и никогда не позволяют себе скулить, ныть или отказываться.       Вечером Аня выбирается из дома в поисках Саши. Не то чтобы они договаривались где-то встретиться, поэтому она просто идёт к Садовой и надеется пересечься там. Саша встречает Аню в подъезде, и лицо у неё откровенно и неприкрыто сияет надеждой.       — Ну? Что? — спрашивает она нетерпеливо. — Получилось? Разобралась с кровососом?       Аня сперва хочет напомнить ей, что она сама тоже «кровосос»; потом до неё вдруг доходит, что Саша отделяет её от вампиров, не воспринимает как монстра и угрозу, общается с ней как с по-прежнему живой подругой. Это очень просто, но вместе с тем почему-то трогает до глубины души, и вместо заготовленной резкости Аня кивает: — Получилось. Мне удалось напоить его святой водой. Подмешала в кровь. Его выжгло изнутри, — вернее, выжгло ещё не до конца, но Аня полагает, что это лишь вопрос времени.       Саша победно вскрикивает.       — Умница! Ну какая же ты умница! — восклицает она и крепко обнимает Аню. — А Нейтан? Что Нейтан? Ему лучше? Он возвращается?       — Нет. Не возвращается. Ему не лучше. Он всё время возле Миши… возле вампира. Ни на шаг не отходит, — говорит Аня. Саша озабоченно хмурится.       — Странно, — бормочет она. — Гипноз уже был должен перестать работать… Может, слишком долгое воздействие? Ладно, дадим ему шанс прийти в себя самостоятельно. Всё равно у нас пока ещё есть другие дела.       Ане внезапно не нравится, как это звучит. Она переспрашивает, холодея: — Другие… дела?..       — Ну да, — буднично говорит Саша. — Второй вампир, помнишь? Надо ещё с ним покончить.       Но это ведь Женя! Славный, добрый, любящий Женя! Аня уверена, что у неё рука не поднимется убить его; что Женя ей никогда не простит предательства. Впрочем, с другой стороны — она ведь уже предала, когда попыталась убить Мишу. Разве нет? Очень запоздало Аня понимает прописную истину: у неё не выйдет быть своей одновременно и для охотников, и для вампиров, подыгрывать и тем, и другим. Нельзя зависнуть между, нужно выбрать, кто она и с кем. И если вампиры теперь, кажется, выгонят её взашей и хорошо если не убьют, то за Сашу и Марка ещё можно попробовать зацепиться, пока они готовы увидеть в ней подругу и принять её обратно.       — Хорошо, — горько говорит Аня. — Хорошо, я помогу тебе. Я избавлюсь и от второго тоже. — Она разворачивается было, чтобы уйти прочь — Саша останавливает её, придерживая за рукав.       — Ты такая сильная стала! Я так горжусь тобой! — тепло говорит она. И протягивает Ане небольшой кинжал: — Вот, возьми. Это поможет. Серебряное лезвие, если попадёт в сердце, то сразу наповал. Чем-то ещё могу тебе помочь?       — Нет, ничем. Спасибо, — вздыхает Аня.       Всю дорогу до квартиры, где временно прячется Женя, она пытается убедить себя, что поступает правильно, что после того, что она уже натворила, это единственный оставшийся ей выбор, который позволит жить более-менее нормальной жизнью. И ей даже кажется, что у неё получается. Она звонит и стучит в дверь, и, заслышав шаги, просит: — Женя, открой, пожалуйста. Это я. Мне нужно с тобой поговорить.       Она готовится долго уговаривать его, как в прошлый раз, но дверной замок неожиданно щёлкает сразу же. Женя стоит на пороге, в старенькой растянутой домашней одежде, светлый, уютный и уставший, и как будто ничем уже не заражённый. При виде него у Ани горло перехватывает нежностью, и ей снова приходится убеждать себя в собственной твёрдости.       — Привет, милая, — ласково говорит ей Женя. И быстро замечает её потерянный вид, начинает звучать тревожно: — Что-то случилось? На тебе лица нет. Да проходи же! — Он отступает в сторону, и Аня заходит в квартиру, кусая губы и не зная, с чего начать.       — С Мишей что-то случилось, — наконец говорит она. — Страшное что-то. Он на себя не похож. Похож на зверя. Нейтана чуть не выпил. Я не знаю, что с ним происходит. Мне страшно, — жалуется она и льнёт к Жене. Женя ей убийственно доверяет: бережно прижимает к себе, обнимает за плечи, гладит по волосам.       — Мы разберёмся, — обещает он. — Не бойся, милая. Наверняка всё можно исправить. Я что-нибудь обязательно придумаю. Верь мне, пожалуйста.       Леденеющими пальцами Аня нащупывает под курткой рукоять кинжала.       — Мне жаль, — чуть слышно говорит она. И, коротко замахнувшись, вгоняет лезвие Жене в бок.       Женя отшатывается с криком. Его футболка быстро пропитывается кровью, но это и близко не удар в сердце. Стиснув зубы, Аня замахивается ещё раз, спеша покончить со всем прежде, чем у неё закончится решимость. Ей странно, что Женя не пытается перехватить её руку — только зажимает рану и смотрит, как Аня собирается его добить. В глазах у него — бездна обречённого отчаяния. Этот взгляд ломает Аню сильнее, чем сломали бы любые попытки сопротивления. В Жениных глазах она вдруг откровенно видит своё предательство во всей его неприкрытой омерзительности и себя — подлую, гнусную, неблагодарную девчонку. Аню обжигает стыдом и отвращением к себе. Она роняет кинжал, вскрикивает и выбегает из квартиры.       Аня не знает, куда ей теперь деть себя, но отчётливо понимает, что рядом с Женей ей места больше нет.