Красный крик песка

      Только упорное хорошее отношение со стороны Саши и Марка помогает Ане быстро встать на ноги. Иначе она так бы и лежала, свернувшись в клубок, обвиняя себя в содеянном и жалея о потерянном. Теперь же Саша её утешает, а Марк делится новостями, ненавязчиво пытается снова втянуть её в работу, как прежде. И понемногу это помогает. Аня заставляет себя встать и снова включиться в дела. Это чуть менее мучительно, чем бесконечно баюкать своё горе. Она старается вникнуть в то, что рассказывает ей Марк, разглядывает фото с закипающей красным Невой, соглашается с выводами, к которым успели прийти ребята, и вместе с ними пытается понять, откуда и зачем могло взяться столько упырей. Они втроём ломают голову, перебрасываются гипотезами, но приходят к неутешительному итогу: в любом случае нужно будет смотреть, как будут вести себя упыри, чтобы понять, что они пытаются сделать. Ну и, конечно, пресечь всё это по возможности.       На миг Аня думает о том, что на Миллионной, возможно, уже знают ответ на этот заковыристый вопрос, или, по меньшей мере, предполагают увереннее. Следующая за этой мыслью горечь снова пронизывает её до самого сердца: Аня бы тоже могла быть там, на Миллионной. Рядом с Женей. Могла бы, если бы не приняла вложенный ей в ладонь кинжал. Где пресловутые кротовые норы, когда они так нужны, чтобы Аня могла метнуться назад во времени и удержать свою руку, и всё исправить? Нет их. Возможно, учёные вообще их выдумали. Аня прячет рукавом слёзы, снова закипающие на ресницах, чтобы не показаться совсем уж безвольной плаксой — хотя она, вероятнее всего, уже именно так в глазах Саши и Марка и выглядит, — и соглашается вечером выйти с Сашей в город и проследить за тем, что собираются делать упыри. К вечеру Саша откуда-то достаёт пакет с донорской кровью; не желая обидеть её старания, Аня пьёт и чувствует себя нахлебницей. Опять. Всё время за ней кто-то ухаживает, а она висит у кого-то на шее.       Аню слегка трясёт. Она предполагает, что вампиры тоже не оставят происходящее без внимания. Наверняка кто-то из них тоже выйдет разбираться; Аня малодушно боится этого. Когда вечером они с Сашей выходят на набережную, Анины худшие страхи сбываются: ей кажется, что на набережной она видит Женю. У неё сердце сначала подпрыгивает к горлу, потом проваливается вниз.       — Ты следи за ними здесь, ладно? А я пойду вниз по течению, посмотрю, что там, — просит она Сашу. И, дождавшись короткого кивка, спешит дальше по набережной. Ей кажется, что взгляд Жени жжёт ей спину.       Аня немного успокаивается, только добежав вдоль реки до моста. Под мостом она замечает шевеление в тёмной воде и спускается посмотреть: там явно что-то происходит. Может, она поймёт, в чём дело, увидев поближе. Всё ближе, и ближе — в тёмной воде вообще ничего не видно, приходится подходить ещё и ещё. Аня думает, что она незаметна, но стоит ей сделать менее осторожный шаг, и упыри бросаются на неё из-под воды, хватают за руки и за ноги, тянут и тащат.       Аня отбивается изо всех сил. Одному упырю она вцепляется в руку так отчаянно, что ломает её. Но сила ей здесь совсем не помогает: упырей слишком много. Они облепляют Аню, словно вязкая глина, мешают вырваться, настойчиво утаскивают за собой, сперва к воде — а потом и под воду. Аня тщетно бьётся, пытаясь освободиться. Сперва она кричит, потом её крик быстро гасит водой. И страшно — лучше бы упыри её кусали! Это было бы понятно и объяснимо. Но они тащат, словно чего-то хотят от неё, и это пугает Аню. Упыри долго волокут её куда-то сперва по реке, дальше — по каким-то трубам и стокам, а после вместе с ней выныривают из каменного бассейна в странном месте, похожем то ли на пещеру, то ли на катакомбы под городом. Аня продолжает отчаянно сопротивляться. Краем глаза она замечает что-то, похожее на каменный стол — ей это не нравится; её именно туда и тащат — её это пугает. Но все попытки сопротивляться тщетны. Аню прижимают к холодной столешнице, цепко держат за руки и за ноги. И рвут юбку, силой заставляют развести бёдра — это унизительно и страшно. Её словно готовят к тому, чтобы на неё кто-то забрался, как лошадь к случке. Аня дёргается, не оставляя надежд освободиться. И с ужасом смотрит, как из воды появляется ещё одна фигура.

***

      Женя, возвращаясь с ночной вылазки, приносит с собой неутешительные новости: упыри выжидают. По их терпеливому бултыханию под мостом невозможно сказать, чего именно они ждут и на что рассчитывают. Миша пытается думать, искать варианты, хоть как-то действовать на опережение, пока их не застали врасплох и не стало слишком поздно — получается из рук вон плохо. У него голова раскалывается, и внутри всё по-прежнему ломит и ноет от невыносимой жажды. Женя услужливо подставляет ему своё прокушенное запястье — а Мише это нисколько не помогает, ему с каждым глотком только сильнее хочется пить. Ничего он не укротил и ничего не контролирует. Но хотя бы ноющая боль от яда внутри ослабевает. Миша зовёт Нейтана, и они втроём пытаются устроить мозговой штурм.       — Может, они караулят кого-то. Или что-то, — предполагает Нейтан. И сам первый хмурится: — Только почему в таком количестве? Зачем их столько? С таким отрядом и на штурм идти можно. Вдруг это они и собрались делать? Штурмовать что-нибудь?       — Я хорошо разглядел этих упырей, — возражает Женя, качая головой. — Они рыхлые, как пластилиновые. Плавают хорошо, но вот штурмовать что-нибудь с их помощью… всё равно что бумажными солдатиками в атаку идти. Разве что кого-нибудь одного они числом задавят. — После этого предположения он виновато косится на Мишу, и Нейтан делает то же самое. Миша прекрасно понимает причину этих взглядов: если из него можно вытянуть частицу первосущности, то он — очевидная цель. Но Миша никогда не слышал о том, чтобы поглощённую первосущность можно было передавать, как флаг или эстафетную палочку. Значит, что-то другое.       Он старательно думает, перебирает все известные ему способы сделать древнего вампира сильнее. И наконец, кажется, кое-что нащупывает.       — Ребёнок, — произносит он. — Если древний пожрёт собственное дитя, то получит бесценную кровь и огромную силу. — Нейтан недоумённо косится на него, и Миша поясняет: — У вампиров плод развивается гораздо быстрее, чем у людей, не за девять месяцев, а за считанные недели. Или даже считанные дни — в зависимости от силы отца, от выносливости матери и от того, насколько хорошо питается мать. Возможно, его план сейчас таков.       — Обычная женщина не сможет выносить для него ребёнка. При такой беременности и она умрёт, и плод погибнет, — возражает Женя. — Для такого плана ему нужно найти девушку, которая будет вампиром… — он осекается, морщится, как от зубной боли, и глухо заканчивает: — Аня.       Миша кивает.       — Нельзя оставлять её одну. Просто на случай, если мы правы, — замечает он. — Где Аня сейчас?       Женя виновато роняет плечи, а его голос звучит ещё глуше: — Я не знаю.       — Надо найти, — терпеливо говорит Миша. Он не понимает, когда Женя успел поссориться с Аней, причём настолько, что Аня сбежала непонятно куда, но полагает, что сейчас не время лезть в детали. — И чем скорее мы это сделаем, тем лучше. Просто чтобы быть спокойными. — Он допускает, что может ошибаться со своей гипотезой. Но лучше перестраховаться, просто на случай, если он вдруг прав.       После заката они выходят в город втроём. Женя немедленно куда-то уматывает, ведомый интуицией и одному ему известными подсказками. Миша с Нейтаном же идут вдоль набережной не спеша, внимательно вглядываются в лица, пытаясь разглядеть Аню. У Миши кружится голова, всё сильнее и сильнее. Он слышит, как пульсирует кровь вокруг него у людей в жилах — много, много крови и много людей. Чем дальше, тем хуже: в первую очередь Миша замечает ток крови, алые сетки сосудов, и лишь потом, делая над собой усилие, может разобрать лицо. Ему надо возвращаться на Миллионную. В таком состоянии он опасен. Миша пытается сказать об этом Нейтану — но Нейтана в какой-то момент оттирает от него любопытствующей толпой на набережной. Миша остаётся один, его со всех сторон окружает сладко пульсирующей кровью, и жажда пронзает изнутри так, что в глазах меркнет.       Он вгрызается кому-то в шею, так, что летят красные брызги, и под испуганные крики чувствует, как жажда пожирает его изнутри сильнее прежнего.

***

      Женя бросается искать Аню, отделяясь от Нейтана и Миши, забывая, что им лучше держаться вместе, чтобы противостоять натиску упырей. Он пытается сосредоточиться на ней — он ведь создал её как вампира, своей кровью создал! он может и должен её найти! — и ему и впрямь кажется, что он чувствует что-то, похожую на тонкую ниточку связи. Опираясь на эти ощущения, Женя мчится вперёд.       Ему действительно удаётся заметить Аню в толпе на набережной, но и Аня тоже замечает его. Её красивое лицо искажается испугом — она никогда так раньше на него не смотрела, никогда не боялась его взгляда, и эти перемены рвут Женю изнутри, — а потом она начинает убегать. Женя следует за ней, пытается догнать её, старается не потерять Аню из виду.       Он недостаточно быстр и не успевает защитить её. Под мостом на Аню нападают упыри и утаскивают её в воду. Это лишь подтверждает страшную гипотезу Миши. Женя тоже бросается в реку, преследует упырей под водой, иногда теряет из виду, путается в хитросплетении стоков, и тогда ему помогает тонкая ниточка связи между ним и Аней, подсказывающая, куда плыть.       Он выныривает глубоко под городом в каком-то каменном бассейне и даже приблизительно не понимает, где сейчас находится. Но ему и незачем. Всё, что ему нужно — знать, где Аня. И он видит её в окружении упырей, удерживаемую силой, испуганную и словно специально раскрытую для того, чтобы древнему было удобнее оставить в ней своё семя — вероятно, это так и есть. При виде грязных когтистых лап упырей у неё на нежных бёдрах у Жени что-то перемыкает в мозгу, и глаза застилает яростью, похожей на жгучую, собственническую ревность. Как они смеют!..       Первому упырю он попросту разбивает гнилую голову о край каменного стола, расплющивает в кашу и брызги. Остальные орут, мечутся, то бросаясь на него, то пытаясь продолжать удерживать Аню. Аня вырывается, соскакивает с каменного стола, а Женя рвёт их в клочья одного за другим; они и правда совсем рыхлые, не чета привычным жёстким упырям, бродящим по городу — те как будто состоят из одних только упрямых жил, — словно созданные не из пластилина даже, а из беспомощной ваты. В стороны летят брызги тухлой крови, оторванные руки и ноги, даже выдранные мягкие сердца. Женя уничтожает без колебаний и сожалений, останавливаясь лишь тогда, когда последний упырь стекает на землю безжизненной склизкой плотью.       Аня смотрит на него с ужасом.       — Ты цела? — первое, что срывается с языка. Аня медленно кивает. Она всё ещё выглядит испуганной, да Женя и сам догадывается, что на романтического героя-спасителя после только что устроенной им мясорубки он похож мало. И хочет было сказать, чтобы Аня его не боялась, что причина его бешенству — лишь то, как упыри посмели с ней обойтись, что ей рядом с ним ничего не грозит, с его стороны, так уж точно. Но не успевает сказать ничего из этого: вода в каменном бассейне бурлит и темнеет, из воды медленно поднимается кроваво-красная фигура, и от неё веет такой яростью, что воздух становится колючим, впивается иглами в лицо.       Женя умеет трезво оценивать свои силы. Древнему вампиру, да ещё на его территории, он не ровня ни при каком раскладе.       — Бежим! — прикрикивает он на оцепеневшую Аню. Хватает за руку, что есть сил тянет её за собой, ныряет в узкий боковой коридор и наугад ведёт девушку по катакомбам, пытаясь сообразить, где здесь есть выход на поверхность или хотя бы нет тупика. Вздыбившаяся вода разъярённо ревёт им в спины, как будто совсем близко, как будто уже настигая. Аня спотыкается на бегу — Женя обхватывает её за талию, прижимает к себе, ведёт по узким переходам, не позволяя замешкаться или упасть.       И всё время чувствует, как испуганно бьётся её сердце совсем рядом.

***

      Нейтан не может перестать корить себя за то, что бросил Мишу.       Его оттесняет толпой на набережной, а он опрометчиво предполагает, что в этом нет ничего страшного. Что за несколько минут Миша не потеряется и не сойдёт с ума, и можно потихоньку пробиваться к нему обратно. Нельзя, нельзя было забывать про дремлющую в нём страшную жажду! Нейтан понимает, что ошибся, когда слышит испуганный визг — один голос, другой, третий, много голосов — и истошные крики, и капустный хруст разрываемой плоти.       Он пробивается на крики, действуя плечом, как тараном. Миша впервые так страшен при нём: у него глаза совершенно заплыли алым, и белое как снег лицо всё в тёмных, набрякших прожилках ссохшихся вен, и действует он совершенно как обезумевший зверь. Хватает мечущихся рядом людей, зажатых толпой, кусает так, что совершенно раздирает горло, вытягивает кровь огромными глотками. У его ног уже лежит несколько неподвижных тел, а он всё не останавливается, не успокаивается, как будто кровь больше не в силах его напоить. Нейтан что есть сил врезается в него плечом, толкает прочь из толпы — и чувствует, как Миша шарит руками по его плечам, как нащупывает шею, примериваясь то ли для укуса, то ли просто для удара.       Они вдвоём врезаются в парапет, переваливаются через него и катятся вниз, к воде. Нейтан подсознательно ждёт, что их там немедленно порвут упыри — но упырей почему-то возле берега уже нет. Только Нейтану от этого не легче. Он успевает несколько раз удариться затылком о камень, и перед глазами всё мельтешит, как в калейдоскопе, а оказавшись в ледяной реке, Нейтан немедленно наглатывается воды и перестаёт понимать, в каком направлении ему выплывать, только прилагает бешеные усилия к тому, чтобы хотя бы не тонуть, оставаясь на поверхности воды.       Его хватают за ворот, держат стальной хваткой, тянут куда-то в сторону и наконец вытаскивают на берег. Нейтан долго отфыркивается от воды и не сразу поднимается с холодного камня. Миша сидит рядом с равнодушным, отрешённым лицом, закрыв глаза. Вода смыла кровь с его губ, но выступающие из-под губ клыки видны отчётливо как никогда, и пальцы всё так похожи вовсе не на пальцы, а на хищные когти.       — Что ты натворил? — спрашивает Нейтан с тихим ужасом. И отчаянно ищет на ровном лице Миши хотя бы тень раскаяния, но так ничего и не видит. — Ты же говорил, что вы не убиваете! Что ты наделал?       — Убил, — спокойно соглашается Миша. — Пятерых или шестерых, я не считал точно. Мне хотелось пить. Мне так сильно хотелось пить! До сих пор хочется! — восклицает он вдруг, и его лицо передёргивается, как от судороги.       Нейтан нашаривает рукоять клинка. Ему страшно и больно это признавать, но если Миша не контролирует свою жажду, не может и не хочет это делать — с ним придётся покончить. Нейтан ещё пытается во что-то верить, на что-то надеяться. Он осторожно выспрашивает: — Но тебе их хотя бы жаль? Жаль, что ты сделал это, что не сдержал себя?       — Не знаю, — роняет в ответ Миша. Каждое его слово, холодное и тяжёлое, камнем падает на грудь. — Не чувствую. Я мало что чувствую сейчас. Жажду только.       — И как ты планируешь с этой жаждой справляться? — продолжает настаивать Нейтан. Он не оставляет надежд услышать что-то, в чём блеснёт прежняя человечность Миши, но надежд с каждым словом всё меньше и меньше.       — Никак, наверное. Как я могу с ней справиться? Это теперь и есть я, — пожимает плечами Миша. Наконец-то он открывает глаза, скользит по Нейтану взглядом, останавливается на серебряном клинке в его руке — и вдруг кивает: — Да. Ты прав. Думаю, это самое верное.       Нейтан цепляется за это рассудительное «да» как за последний шанс, за проблеск надежды.       — Неужели ты не видишь, что я ищу повод пощадить тебя? — восклицает он, опускаясь рядом с Мишей на колени. И вглядывается в затянутые кровью в глаза, пытается разглядеть в них былое тепло, былой удивительный свет. — Помоги же мне! Я не хочу верить, что ты теперь стал монстром из-за этого драного зеркала!       Миша вздыхает.       — Увы, — говорит он и опускает голову, внимательно разглядывает свои пальцы, вытянутые острыми когтями. — Похоже, именно монстром я теперь и стал. Меня имеет смысл оставлять в живых лишь для того, чтобы попытаться убить древнего. Возможно, теперь мне хватит на это сил. Я обещаю тебе, что сделаю всё возможное.       Нейтан втыкает клинок в расщелину между камнями, берёт Мишу за руки, крепко сжимает в ладонях холодные пальцы. И тоже обещает, бестолковое и влюблённое — что они справятся с древним, и научат Мишу сдерживать жажду, или сумеют вытравить из него кровавую искру первосущности, или придумают что-то ещё. Он не хочет, чтобы всё закончилось вот так, кровью и смертью, хочет надеяться, что есть ещё выход, что он обязательно найдётся, если быть рядом с Мишей и не позволять ему окончательно уверовать в свою чудовищность.       Сила любви только в сказках работает и чудесным образом исправляет чудовищ, выводит их к свету.       Но Нейтан зачем-то иррационально в неё верит.