Красный крик песка

      Для Ани загадка, как Женя сумел найти её здесь, глубоко под городом, как напал на её след, откуда взялся здесь, чтобы броситься на её защиту. Аня не знает ответа ни на один из этих вопросов, но видит Женю, и в ней вспыхивает надежда. Она начинает вырываться с удвоенной силой, выдирается из лап держащих её упырей, пока Женя уничтожает их безо всякой жалости. Видеть его таким — разъярённым, почти бешеным, но вместе с тем надёжным и сильным — страшно и захватывающе одновременно.       Аня не знает, как смотреть ему в глаза. Когда от последнего упыря остаются одни ошмётки, Аню охватывает нервная дрожь. Она сглатывает и с трепетом заставляет себя поднять взгляд на Женю. Её предательство до сих пор давит на неё всей своей омерзительностью. Аня с трепетом ожидает упрёков, на которые ей будет нечем ответить, заранее с ужасом сжимается внутри и едва способна кивать в ответ на вопросы Жени. Пока вопросы безопасны — но что, если он вот-вот спросит «зачем»? У неё не будет вменяемого ответа. Но до опасных вопросов не доходит: с появлением древнего приходится бежать со всех ног. Женя выбирает не вступать в бой, а Аня спешит за ним, доверяя безоговорочно. И послушно жмётся к нему, и вся горит от того, как её талию обвивает крепкая рука. Аня словно переносится назад во времени, туда, где ещё всё было хорошо. От тесного объятия Ане и сладко, и больно. У неё могло по-прежнему всё это быть, но она своими руками всё разбила.       Они долго петляют по узким тёмным коридорам. Аня не понимает, как Женя находит дорогу под землёй, но не вмешивается: она сама тем более ничего не знает, если начнёт открывать рот и спорить, это ничему не поможет. Женя же явно на что-то ориентируется и как будто что-то чувствует. Уже ближе к рассвету ему удаётся вывести их обоих на поверхность. Ане кажутся совсем незнакомыми эти места: если она когда-то и была в этом районе, то всего пару раз и толком ничего не запомнила. Женя же, наоборот, оглядывается с пониманием.       — Ого. Надо же, куда нас занесло. Чёрная речка, — замечает он. Аня прикидывает по карте, где это, кидает взгляд на небо с уже загорающейся полоской зари и в тревоге спрашивает:       — Отсюда не успеть вернуться, да?       Она осознанно не произносит «мы», «нам», убеждённая, что у неё больше нет права объединять их с Женей даже на уровне слов. Женя же с убийственной небрежностью не чувствует этой условности. Он легко соглашается: — Пожалуй, да. Но это не значит, что мы пропадём. Есть здесь одно убежище неподалёку. Не экстра-класса, конечно, но день переждать можно. Пойдём-ка. — Он набрасывает Ане на талию свою куртку, чтобы скрыть разорванную юбку, а потом снова берёт Аню за руку, ведёт за собой, идёт быстрым пружинистым шагом. Аня спешит за ним с острым ощущением того, что не заслуживает этой заботы. Мимоходом брошенное «мы» раздирает её изнутри и мучает. Единственное, что удерживает её от того, чтобы вырвать у Жени свою ладонь и убежать навстречу разгорающемуся рассвету — чёткое понимание того, что в таком случае все старания Жени пропадут зря. Она послушно идёт следом за Женей к заброшенному дому почти на самом берегу речки. На стенах дома видны руны, отпугивающие прохожих. Женя прокусывает палец, бегло касается рун, наполняя их кровью и силой, а потом провожает Аню внутрь дома.       — Тут преимущественно разруха. И холодно, и сыро, — виновато замечает он. — Но одну комнату мы с Мишей когда-то поддерживали в более приличном состоянии. Посмотрим, насколько всё плохо?       Там вообще не плохо, на самом деле. Мебели почти нет, только кровать, чтобы отлежаться, но несмотря на это, в комнате по-своему уютно. Сухо, ни стены, ни потолок не протекают, на пол брошен плотный ковёр, по которому можно смело ходить босиком. Только холодно — но Женя быстро растапливает небольшую портативную печку, и воздух в комнате начинает понемногу согреваться.       Женя полностью уступает Ане кровать, а сам устраивается на пороге комнаты, вытянув длинные ноги поперёк входа. Ане кажется это неловким и неудобным. Она тоже перебирается к двери, тоже садится на пол неподалёку.       — Спасибо. Что спас меня, — робко говорит она. Тоже осторожно вытягивает ноги, соприкасается с Женей лодыжками и признаётся: — Я не ждала, что ты придёшь за мной. Думала, не увижу тебя больше.       Женя неловко дёргает углом рта.       — Я тоже думал, что больше тебя не увижу, — отвечает он. Смотрит туда, где перекрещиваются их с Аней лодыжки, и всё-таки задаёт страшный вопрос: — Почему ты ушла? Чем я заставил тебя так поступить? Неужели ты меня ненавидишь? Всё это время — ненавидела за то, что я с тобой сделал?       — Что ты! — поспешно возражает Аня. У неё в голове не укладывается: Женя должен считать её обманщицей, гнусной предательницей, а он вместо этого, кажется, ищет причины её поступка в себе. — Не вини себя ни в чём, пожалуйста! Ты замечательный. Ты же спас меня, умереть мне не дал. Вечной меня сделал. — Она замолкает, растерянно нашаривая слова, и сама слышит, как они в корне не вяжутся с её отвратительным поступком.       Женя тихо уточняет: — Но не счастливой? — Горечь в его голосе и во всей его позе больно ранит, но Ане некого винить в этом, кроме самой себя.       — И счастливой тоже! — возражает она, и сама слышит, как всё более мерзко это звучит с каждым словом. — Мне никогда не было плохо с тобой или жаль, что я стала такой же, как ты. Единственное, о чём я жалею — это о том, что подняла на тебя руку. Я знаю, ты меня никогда не простишь, я сама себя простить не могу. Но мне так жаль! — Она прячет лицо в ладонях и не может заставить себя посмотреть на Женю. Наверняка у него в глазах отвращение. Наверняка она ему противна.       Она слышит негромкое: — Тогда зачем? — и съёживается от жгучего стыда.       — Меня убедили. Что так нужно, — потерянно бормочет Аня. Тяжёлые, неловкие слова будто раздирают горло и рот, а стыд и презрение к самой себе жгут невыносимо. Аня выдыхает: — Я лучше уйду! — и вскакивает, чтобы броситься к двери, позабыв, что на улице смертоносное солнце.       Женя проворно поднимается ей навстречу, заступает дорогу. И вдруг подхватывает Аню в объятия. Ноги Ани отрываются от пола; она цепляется за плечи Жени и задыхается от этой нечаянно выпавшей ей ласки.       — Останься, — шепчет ей Женя. И несёт Аню вглубь комнаты, опускает на кровать, склоняется над ней. Аня наконец решается взглянуть ему в лицо — и видит столько нежности, что ей глаза обжигает подступающими слезами. Она не понимает, как это возможно, почему Женя умудряется обращаться с ней так, словно она его не предавала, словно между ними по-прежнему всё безмятежно. Женя тем временем бережно накрывает ладонью её колено. И говорит: — Давай попробуем сначала. Я люблю тебя.       И у Ани всё-таки текут слёзы.       — Я не понимаю! — восклицает она. — Как ты можешь? После того, как я с тобой поступила! Почему? Я ведь не заслуживаю!       — Значит, у меня нет гордости, когда речь идёт о тебе, — признаёт Женя, стирая слёзы с её щёк. — Ты ведь говоришь, что тебе жаль? И я подумал: может быть, нам обоим будет легче, если ты вернёшься?       Аня перехватывает его руку, исступлённо целует запястье, и ладонь, и пальцы. Она всё так же уверена, что не заслуживает этого шанса, но не может противиться, когда Женя зовёт её к себе. Она знает, что её словам теперь мало веры, но всё равно пылко обещает: — Я не подведу тебя больше, клянусь! Я лучше умру, чем предам тебя снова!       Женя касается губами её губ, целует мягко, легко. Аня обвивает руками его шею, охотно раскрывает губы, жмётся к нему теснее, углубляя поцелуй. Она словно погружается в сладкое марево, и сердце бешено колотится от восторга — Женя снова здесь, с ней, значит, у них всё ещё может быть. Его ладонь легко скользит вверх по её бедру, касается Ани сквозь ткань нижнего белья, и Аня отзывчиво всхлипывает, выгибаясь ему навстречу. Откровенное прикосновение мучительно приятно пронизывает её, Аня в надежде на большее тянет Женю ближе, целует настойчивее. Он расстёгивает пуговицы на её кофте, застёжку на и без того разорванной юбке, ласкает Аню сперва сквозь нижнее бельё, потом, оставив её окончательно обнажённой, касается чувствительного тела совсем прямо и откровенно. Аня вся горит, тоже тянет с Жени одежду и почти истекает желанием почувствовать его ближе.       Её снова срывает на плач, когда Женя входит в неё. Она крепче сжимает пальцы у него на спине и мотает головой, вытирая слёзы то о подушку, то о Женино плечо: его любви так много и она ощущается такой горячей, что Ане тяжело понимать, что она ещё ничем не заслужила возвращения этой любви. Она дрожащим голосом уверяет Женю, что всё хорошо, горячо целует его, стонет под ним от выжигающего наслаждения и с радостью ловит горлом его встречный приглушённый стон, принимая это за знак, что ему тоже с ней хорошо.       Аня не хочет отпускать его после всего, ни на мгновение разлучаться с ним не хочет, боясь, что сладкое наваждение растает. Она затягивает Женю к себе под одеяло, прижимается к крепкой груди и почти что тает в обнимающих её руках.       — Ты святой, — влюблённо шепчет она и касается губами его плеч, шеи, щёк, расточает ему беспорядочную ласку. Женя смущённо улыбается в ответ.       — Не кощунствуй, — просит он неловко и мягко. Аня обнимает его теснее прежнего, льнёт к нему ближе, кожей к коже, вдыхает знакомый запах желанного тела. Она запредельно, незаслуженно, вопиюще счастлива в эти мгновения.       Им ещё о многом нужно будет поговорить, избавиться от недосказанности, провести работу над ошибками — даже в основном не «им», а одной только Ане. Но Аня теперь готова к этому. Она понимает, что ей выпал удивительный, редчайший, невозможный почти шанс и хочет сделать всё, чтобы не упустить его.

***

      Нейтан дотаскивает Мишу обратно на Миллионную, крепко прижав его к себе, уткнув его лицом в себя. Миша тяжело дышит, слепо жмётся к Нейтану лицом так, словно ищет, где отчётливее пульсируют кровеносные сосуды, прихватывает губами обнажённую кожу над воротником. Но так ни разу и не кусает. Нейтан полагает это добрым знаком — пока у Миши получается сдерживаться хоть как-то, ещё не всё потеряно, ещё как будто есть надежда. Но в толпу, конечно, Мишу отпускать нельзя, особенно в одиночестве. Нейтан старается выбирать менее людную дорогу. Только на Миллионной он испытывает какое-никакое облегчение. И малодушно запрещает себе открывать новости: он и так догадывается, что увидит там панические заметки про резню в центре города.       Миша выглядит полностью погружённым в себя. Он подолгу рассматривает своё отражение то в зеркале, то в оконном стекле, словно пытается разглядеть что-то в глубине собственных глаз. Задумчивость накрывает его с головой и почти не отпускает; он только раза с десятого реагирует на вопросы, когда Нейтан пытается выспросить у него, как он планирует бросить вызов древнему. Услышав наконец вопрос, Миша хмурится и трёт виски, словно слова причиняют ему головную боль.       — Женя не вернулся, — наконец многозначительно замечает он. Нейтан смотрит на него глупым взглядом, не понимая, какой из этого должен следовать вывод, и Миша снисходит до того, чтобы расшифровать: — Не вернулся, но живой. Скорее всего, это значит, что он нашёл либо Аню, либо древнего. В идеале — обоих сразу. Вот Женю и будем искать, у него и узнаем, что ему известно и какие зацепки он может нам дать. Если повезёт, он нас напрямую к древнему и приведёт. Вечером займёмся этим.       Нейтан терпеливо ждёт до вечера. И всё время пристально следит за Мишей, пытается понять, хуже ему становится или лучше. Но по Мишиному непроницаемому лицу не разобрать, он спокоен и холоден. С другой стороны, возможно, это и значит «хуже» — Миша словно замыкается в себе, не дозваться его, не дотянуться до него.       Нейтан не готов после заката водить его по городу и ждать, не обезумеет ли Миша снова от жажды. Он рискует вызвать такси — ему кажется, что так безопаснее, хоть и сложнее.       Миша не в состоянии объяснить чётко, куда ему нужно, или назвать точный адрес. Он в поиске Жени ориентируется только на какие-то свои размытые ощущения и таксисту даёт столь же размытые, нечёткие указания. Таксист ворчит, Нейтан обещает ему заплатить по счётчику вне зависимости от того, какая сумма набежит, а у Миши глаза мечутся, и он то и дело меняет указания, зачастую в последний момент, заставляя таксиста резко выкручивать руль или искать новые маршруты. Нейтану тревожно. Он опасается, что это может плохо кончиться.       Чем дольше они едут — и, вероятнее, чем ближе к Жене оказываются, — тем сильнее нервничает Миша. Он дёргается на заднем сидении, всё время вертится и оглядывается, у него жилы на шее натягиваются, и на лице проступают сосуды, налитые тёмной кровью. Нейтан готов перехватить его, если он попытается броситься и укусить — но вместо этого Миша вдруг запрокидывает голову и гортанно вскрикивает.       От него прокатывается тёмная, злая, колючая волна. В автомобиле бьются стёкла, Нейтана швыряет набок, таксиста — грудью на руль, а машина, потеряв управление, вылетает с дороги и на полной скорости влетает в столб.       Нейтана оглушает и едва не переламывает. Его зажимает в машине так, что дышать нечем. Он тщетно пытается высвободиться и толком не понимает, целы ли у него рёбра. Через некоторое время он слышит скрежет, а после и видит Мишу. Миша раздирает покорёженный автомобиль голыми руками, чтобы вытащить Нейтана, и на лице у него написано такое искреннее беспокойство, что Нейтана это радует, несмотря на всю неуместность. Это искренняя глубокая эмоция, это человечность.       — Прости, — твердит Миша и кое-как вытаскивает Нейтана из разбитого автомобиля, обнимает так бережно, словно боится сломать. — Прости! Я не хотел, оно само вырвалось, я даже не понял, откуда. Ты цел? Как ты?       — Грудь болит, — честно говорит Нейтан. — Подумав, добавляет: — И руки тоже. — Он не понимает, переломы это или нет, только чувствует ноющую боль. И, опираясь на Мишу, делает было шаг, чтобы взглянуть, что с водителем, — но Миша торопливо заступает ему дорогу.       — Не надо! — говорит он виновато и настойчиво. — Там не на кого больше смотреть. Поверь, пожалуйста. Уйдём отсюда.       Нейтан колеблется.       — Надо, наверное, всё-таки вызвать скорую. И полицию. Хоть кого-нибудь, не бросать же прямо так, — размышляет он вслух. И мучительно хмурится: — Только тебя-то как бросить! Что ты ещё натворишь без меня?       — Я не хотел, — тихо повторяет Миша. — Я просто чувствую… он рядом, понимаешь? Древний, он близко где-то, мы ищем там, где надо! Поэтому я и не сдержался. Защититься, что ли, хотел — знаю, глупо, но это как инстинкт сработало, я даже поделать ничего не успел.       — И может сработать ещё раз? И ты опять ничего не успеешь поделать? — уточняет Нейтан.       Миша нехотя кивает.       — Я найду Женьку. Он тоже где-то близко. У него хоть будет шанс как-то среагировать, — обещает он. И снова зовёт: — Пойдём со мной. Без тебя действительно выше вероятность, что я что-то натворю. С тобой мне проще себя сдерживать. Я думаю о том, что не хочу навредить тебе, и хоть как-то держусь. — Он вздыхает и виновато заканчивает: — С другой стороны, получается, я тебе уже навредил. Толку-то от моих попыток сдержаться.       — Ты только не сдавайся, ладно? — просит Нейтан. Ему всё ещё кажется, что он поступает некрасиво и неправильно, собираясь бросить место аварии — с другой стороны, правильное решение здесь вообще вряд ли есть, а если бросить Мишу, его может сорвать где-нибудь ещё, и тогда жертв будет больше. Нейтан бредёт за Мишей, стараясь не впасть в уныние.       Но они хотя бы куда-то двигаются. И уже лучше понимают, где сейчас находится древний; может быть, у них получится хотя бы эту проблему решить. И не только эту: Миша как будто стал действовать осознаннее, не так кровожадно, и отдаёт себе отчёт в том, что виноват в содеянном. Может, для него ещё не всё потеряно, ещё можно вернуть всё как было, вернуть прежнего сдержанного Мишу, который контролировал всё, что зависит от него, и, кажется, даже чуть больше. Нейтану очень хочется в это верить.