Красный крик песка

      Когда Женя открывает глаза, на улице ещё только начинается закат, и поэтому немедленно подскакивать нет смысла. Рядом с собой Женя чувствует Аню — она лежит, прильнув к нему, обнажённая и красивая, и едва заметно улыбается во сне. Выглядит счастливой. Женя понимает, что он просто позорно сдался, увидев, как Аня расстроена и как винит саму себя, бросился её утешать, про самого себя позабыв, слёзы её осушать, позволил ей утянуть их обоих в жаркое безумие. Но сейчас, пока Аня тихо дышит ему в плечо, он об этом не жалеет. Ему тоже очень было нужно прильнуть к ней, убедиться, что проведённые вместе дни на Миллионной не были миражом или самообманом, что в них всё было по-настоящему. Аня тревожно ворочается во сне, прижимается к нему теснее и наконец открывает глаза.       — Ты здесь? — первое, что она спрашивает, тёплая и мягкая со сна, такая, что отпускать её не хочется. Женя целует её, уверяет, что никогда и никуда от неё не денется. Аня обнимает его, ведёт ладонями по бокам — и вдруг натыкается на след от удара серебряным кинжалом, и разом тускнеет, снова становясь несчастной, шепчет: — Это было ужасно, да? На ощупь ужасно.       Женя тянет её ближе к себе, находит очень похожую отметину у неё на коже, между шестым и седьмым ребром, ласково поглаживает. И замечает: — Будем считать, что мы обменялись ударами. Только и всего.       Потом они, конечно, много об этом говорят: Ане надо выговориться. Она рассказывает, как переживала, как встретила Сашу, как Саша убедила её помочь — и всё время просит на Сашу не злиться. Женя как может старается последовать её просьбе. Он даже понимает, что Саша просто делала то, что должна, выполняла задачу, которую считает своей. И бесит его в основном тот факт, что Саша для своих целей использовала Аню, втянула её в это — всё остальное он, в целом, готов понять и принять.       Он старается самого себя отвлечь от пустой злобы, и потому в словах Ани цепляется совсем за другое.       — Получается, тот день, когда тебя не было на Миллионной, ты провела на Садовой, в штабе у охотников? Значит, они по-прежнему тебе доверяют? — уточняет он.       Аня виновато опускает голову. И тихо соглашается: — Да. Я была у Саши с Марком. Они меня не прогоняли. Это… плохо?       — Напротив, — возражает Женя, гладит её по щеке. И просит: — Ты могла бы нас помирить?       Аня смотрит на него с непониманием. И осторожно переспрашивает: — Я? Помирить? Что ты имеешь в виду?       — Они ведь доверяют тебе, верно? — повторяет Женя тезис, на котором он базирует всю свою шаткую гипотезу. — Может быть, ты могла бы убедить их, что мы не опасны? Ни для них, ни для города. Хотя бы на то время, пока мы пытаемся разобраться с древним? Правда, с учётом того, как сейчас выглядит Миша… — Он осекается, ещё раз прокручивает в голове свою сомнительную затею и понимает, что это опасно для Ани. — Нет. К чёрту. Забудь. Справимся как-нибудь и так. Вдруг они на тебя бросятся или что-то… Не надо.       — Отчего же! — горячо возражает Аня. И обнимает лицо Жени ладонями, нежно целует в губы и, кажется, всерьёз загорается этой проклятой идеей. — Они не бросятся, я уверена. Я сделаю. Всё сделаю. В конце концов, я перед вами виновата, перед тобой и перед Мишей тоже. Я поговорю с Сашей. И с Марком. Убедить их постараюсь, чтобы они хотя бы передышку вам дали.       Правда, этот план приходится отложить: Женя чувствует, как скребёт на самом краю сознания, словно его кто-то ищет, а через некоторое время в дом заявляются Миша и Нейтан. Оба выглядят плохо: Нейтан весь в ушибах, а Миша весь как высушенный. Он, впрочем, давно так выглядит. Но Женю тревожит в основном то, что это состояние никак не пройдёт.       — Мы попали в дэ-тэ-пэ, — раздельно произносит Миша с каким-то даже мрачным удовольствием, когда Женя пытается узнать у него, что произошло. Положения дел это не проясняет. Женя бесцеремонно лезет за разъяснениями к Нейтану и хотя бы там получает подробности — которые выглядят неутешительно. Как будто в близости от древнего частица первосущности внутри Миши звереет и бесится, требуя то ли сопротивляться, то ли переходить в наступление. Всё выглядит так, словно сейчас нужно всеми силами сдерживать Мишу, забыв про всё остальное. Женя полагает, что примирение с охотниками придётся отложить. Он осматривает Нейтана, убеждается, что все его ушибы — это действительно только ушибы, а не пытающиеся замаскироваться переломы, и удерживает возле себя Аню, порывающуюся убежать.       — Я сама справлюсь, — нежно заверяет его Аня. — Мы с Сашей договоримся. Я уверена, что она меня послушает.       — Меня не Саша тревожит, — хмуро отвечает Женя. У него до сих пор перед глазами не стёрся образ беспомощной, обездвиженной Ани, удерживаемой упырями и подготовленной для древнего, словно при жертвоприношении. Женя полагает, что древний вряд ли отказался от этой возможности после первой же неудачи, и не хочет давать ему повторный шанс; он откровенно опасается отпускать Аню одну. Тем более, теперь, когда ясно, что логово древнего где-то рядом. Женя старается объяснить всё это Ане как можно мягче, и вроде бы Аня действительно его понимает, а не считает параноиком.       У них и без этого есть дела и проблемы. Тело Миши меняется. В нём словно понемногу закипает кровь. Женя осматривает его и понять не может, в чём дело. Он никогда не видел подобных симптомов раньше и понятия не имеет, на что они указывают и что с ними делать. Его единственная гипотеза заключена в том, что всё упирается в проклятую первосущность. Опять. Снова. Что она понемногу растёт внутри Миши, как паразит, заполняет его собой и постепенно захватывает изнутри. Женя полагает, что ему теперь постоянно придётся быть рядом с Мишей, быть готовым броситься поперёк него в случае необходимости. Но Нейтан, заслышав про их с Аней несостоявшиеся планы, вдруг начинает подбивать сделать совершенно иное.       — И правда. Сходите. Это будет полезно, — предлагает он. И обещает: — Я побуду с Мишей. Не дам ему сделать ничего глупого.       Женя сомневается, но позволяет себе поверить твёрдым обещаниям Нейтана. Следующую же ночь они с Аней используют для того, чтобы добраться до Садовой. Тем более, им всё равно нужно мало-помалу перебираться обратно в центр. В небольшой комнате заброшки на Чёрной речке им вчетвером откровенно тесно.       Упыри иногда показываются на улицах, смотрят на Аню жадными глазами. Тем, кто рискует сунуться особенно близко, Женя отмахивает головы, но специально за упырями не гонится: нет времени, у них сейчас другая цель. Да и на затяжной бой он откровенно не настроен, у него до сих пор ноет и не до конца слушается наскоро пришитая рука. Аня приводит его на Садовую, заводит в подъезд и там замирает, переминается с ноги на ногу в нерешительности, неловко теребит Женину куртку, вновь завязанную у неё вокруг талии.       — Ты только не бросайся на них, пожалуйста. Но и убить себя ни в коем случае не давай! Слышишь? Обещаешь? — просит наконец она.       — Может, мне тогда вообще не стоит показываться им на глаза? — предлагает Женя. В конце концов, главное, что от него требовалось, он уже сделал: довёл Аню до Садовой невредимой. Дальше его присутствие как будто только помешает. Но Аня решительно мотает головой.       — Нет. Они должны тебя увидеть. Убедиться, что ты для них не опасен, — возражает она. И звонит в квартиру на верхнем этаже.       Им открывает Марк с рукой на перевязи. В первый миг его лицо вспыхивает радостью при виде Ани, и он бодро говорит: — О, ты вернулась! А мы тебя уже потеряли, Саша искать тебя побежала. — Потом он замечает Женю за Аниным плечом, и выражение его лица немедленно меняется, становится яростным.       — Ты кого сюда привела? — вскрикивает он и неловко хватает клинок левой рукой. Женя делает шаг назад, пытаясь всем своим видом показать, что не намерен драться. Аня же бросается Марку наперерез, ловит его за руки, мешая замахнуться.       — Не надо, Марк, не надо! Выслушай нас, пожалуйста! — уговаривает она. — Мы не сделаем ничего дурного, я обещаю!       — Знаю я, как он не делает ничего дурного! Взгляни на мою руку, и тоже поймёшь, — запальчиво отвечает Марк. Аня продолжает уговаривать его, и обещать, что они с Женей не нападут и не поранят, но смягчить Марка ей практически не удаётся. Он упрямо мотает головой, и всё так же держит клинок наготове, и говорит только: — Если хотите что-то рассказать, рассказывайте здесь. В квартиру вы не войдёте.       Женя мгновенно складывает это с тем, что сказал Марк чуть раньше. Второй охотник в городе. Если начать драку на лестничной клетке, это неизбежно оставит следы, будет заметно. И помешает устроить засаду в квартире, застать Сашу врасплох. Просто, но действенно. Аня дёргается было уговаривать дальше — Женя мягко кладёт ладонь ей на плечо.       — Хорошо, — говорит он, полагая, что в этом уступить можно, тем более, что они всё равно пришли не драться. — Здесь, значит, здесь.       Они с Аней вдвоём рассказывают всё, что знают про древнего. Марк слушает с откровенным недоверием, хмыкает, но, кажется, начинает колебаться, когда Аня говорит, что лично видела древнего.       — Так и что вы от нас хотите? Чтобы мы тоже бросились на эту жуткую бабайку с мечами наголо? — спрашивает он.       — Хотим, чтобы вы нам не мешали, — говорит Женя. — Мы предлагаем перемирие. Хотя бы на то время, пока мы не справимся с древним или пока он снова не уснёт. Так всем нам будет проще. Честное слово.       — Пожалуйста, — добавляет Аня. Если Женю Марк слушает так, словно готов в любой момент обвинить во вранье, то слова Ани пошатывают его категоричность. Он кусает губы, задумывается, часто поглядывает на Аню и наконец говорит: — Звучит как высосанная из пальца чушь. Та же самая, которую вы втюхали Нейтану, да? Но я передам Саше ваше предложение. Мы поговорим об этом.       Понятно, что это лучшее, что сейчас можно выбить из Марка. Женя сдержанно благодарит, прощается и вместе с Аней спускается по лестнице, приобнимает расстроившуюся девушку.       — Ничего не получилось, — тоненько замечает она. — По-моему, он нам не поверил. Я совсем не помогла.       — Учитывая, что меня одного он вообще слушать бы не стал, а благодаря тебе мы и не подрались, и нормально поговорили — ты очень помогла, — возражает Женя. И нежно целует погрустневшую девушку в висок. — Всё хорошо, милая. Ты отлично справилась.       Аня доверчиво жмётся к нему. Женя обнимает её, утешает и уверяет, что всё не так уж плохо.       Хотя на самом деле, если уж быть откровенным — в основном от Миши сейчас зависит, насколько у них всё плохо.

***

      Нейтан откровенно взваливает на себя больше, чем может выполнить, когда обещает сдержать Мишу. После ухода Ани и Жени он устраивается у дверей, достаёт клинок с посеребренным лезвием, держит его на коленях — но в ответ на пронзительный взгляд Миши усмехается: — Не дёргайся. Даже если я вдруг действительно захочу тебя убить, мне всё равно не хватит для этого сил. — В Мише сейчас всё ярче горит кровавая ярость, подхлёстываемая близостью к древнему, и Нейтан уверен: если Миша решит сойти с ума и начать рвать и метать, они и втроём его не удержат. Вся надежда сейчас на то, что чувства, о которых Миша говорил раньше, ещё не угасли в нём, ещё живы и могут повлиять на него.       Миша крутится возле него, то с подозрением рассматривает клинок, то заглядывает Нейтану в лицо, пытается что-то разглядеть в его глазах.       — Ты боишься меня? — спрашивает он тревожным свистящим шёпотом и всё чаще косится на оружие у Нейтана на коленях. — Боишься? Да?       — Опасаюсь, — честно допускает Нейтан. Он очень хочет верить, что Миша всё ещё более-менее в порядке, всё ещё может быть безопасным для окружающих. Но все те внезапные приступы ярости, которые временами вырываются из Миши, заставляют в этом усомниться.       Его пугает то, как Миша вдруг широко бьёт наотмашь. Кажется, страшные когти вот-вот должны вонзиться в него — но Миша точным движением смахивает в сторону клинок. И вместо этого вдруг оказывается на коленях у Нейтана сам. Жмётся ближе, целует, царапает и кусается, бормочет как в лихорадке: — Не смей, пожалуйста, не смей, не покидай меня. — Его когти впиваются в плечи, легко пронзают плотную кожаную куртку и свитер под ней, вонзаются в кожу, а зубы кусают всё сильнее, всё отчаяннее и страшнее, почти до крови.       — Миша, мне больно! — вскрикивает Нейтан и пытается отстраниться. Миша вздрагивает и немедленно отстраняется сам. В глазах у него сквозь алую муть отчётливо проступает тревога.       — Я сделал тебе больно, — шепчет он, белея. Его лицо мучительно искажается. Нейтан боится, что Миша вот-вот придёт к какому-нибудь совершенно лишнему сейчас выводу, который сейчас будет не уместен, и не нужен, и всё испортит; именно этот страх швыряет его вперёд.       — Ерунда. Царапина. Да я орал громче, чем она того заслуживает, — уверяет он. И подхватывает Мишу под лопатки, укладывает спиной на ковёр, бережно целует сам. — Только давай сделаем по-другому, ладно? — Он осторожно берёт всё такие же гибкие и дивные запястья, перекрещивает их у Миши над головой, опутывает выдернутым из брюк ремнём. Миша смотрит сквозь опущенные ресницы и дышит чаще.       — Я порву его как бумажный. Ты же знаешь, — честно замечает он.       — А ты не рви сразу. Вдруг тебе понравится, — предлагает Нейтан. И опускается ниже, задирает на Мише рубашку, расстёгивает джинсы, старательно ласкает руками и губами. Больше всего он боится, что ему придётся быть неискренним, что в его прикосновениях будет чувствоваться фальшь. Но Миша так оплавляется под ласками, становясь сокрушительно похожим на себя прежнего, так заливается прозрачным румянцем, так послушно остаётся связанным, что Нейтан абсолютно искренне загорается изнутри. Он не сдерживается, уступает искушению, соединяется с Мишей, теряется в горячих ощущениях, забывая, что трахает опасного как никогда вампира, способного мимоходом свернуть ему шею и не заметить, — а после долго, с наслаждением смотрит на то, в какой беспорядок его страсть привела Мишу. На полурасстёгнутую, полуснятую одежду, на яркие следы поцелуев на светлой коже, на искусанные губы и растрёпанные волосы, на по-прежнему заломленные над головой руки. Нейтану кажется это очень живым, очень человеческим и эмоциональным. Кажется признаком того, что внутри Миша прежний, несмотря на все пугающие изменения.       Но это успокоение длится недолго. Миша продолжает меняться. И не в лучшую сторону. В нём растёт и зреет что-то жуткое, выступает под кожей неестественными, гипертрофированными гроздьями мышц, растягивает кожу так, что она начинает лопаться. За остаток ночи Миша стремительно трансформируется, начинает терять человеческие черты. Что-то человеческое, знакомое продолжает ещё гореть в глубине его глаз, но тускнеет с течением времени, словно Миша неуклонно теряет веру.       — Вот, пожалуй, и всё, — шепчут его полопавшиеся губы. — Это у тебя любить уже не получится. И ты будешь прав. Что это? Ещё человек? Не думаю. Больше похоже на уродливую тварь.       Нейтан осторожно гладит его по непропорционально увеличившимся рукам, касается вздувшихся мышц, гладких и горячих, выступающих из-под порванной кожи, старается не сделать больно.       — Это ты, это всё равно ты, — уверяет он охрипшим голосом. — Не сдавайся, пожалуйста. Пока ты вот так смотришь — я всё ещё вижу тебя. Держись. Я буду тебя держать, и ты держись тоже. Мы справимся, пока не знаю, как, но обещай мне, что мы не опустим рук! Прошу тебя!       Миша обречённо смотрит на него. Он уже явно хоронит себя, смотрит на себя только как на орудие, способное покончить с древним, от которого потом нужно будет немедленно избавиться, — но всё-таки медленно кивает. Нейтан обнимает его, старается поддержать последнюю искру надежды, ещё тлеющую в Мише.       Хотя, конечно, надежды на то, что им удастся выйти из этого противостояния без потерь, и у самого Нейтана всё меньше с каждым днём.