Красный крик песка

      Жене кажется, что он не с самыми плохими новостями возвращается на Чёрную речку. Его в ответ встречают новостями отвратительными: Мише хуже. Он выглядит и звучит так, словно готов в любой момент сорваться, устроить отвратительную, беспощадную резню. И думать нечего о том, чтобы попытаться переправить его на Миллионную. И уж тем более — нечего рассчитывать, что Нейтан в одиночку с ним справится в случае чего. Нейтан встрёпан, растерян и не отходит от Миши ни на шаг.       — Не может же всё так закончиться! — восклицает он и с надеждой поднимает на Женю же. — Не может ведь, верно?       — А хочется, как в сказке? — мрачно шутит Женя. И вздыхает: — Увы. Очень похоже, что так всё и закончится. Сам видишь, Миша не вытягивает. Может, ты знаешь, как это изменить? Я — нет.       Нейтан опечаленно сникает.       — Я не хочу верить, — бормочет он обречённо. — Не может быть, чтобы это был конец. Миша такого не заслуживает. Я бы всю кровь отдал, чтобы ему помочь, но… не поможет, да? Только зря вскроюсь? Почему так? За что?       Жене нечем ему ответить.       У Миши страшно лопается и расходится кожа по всему телу, она как будто скоро слезет с него вся, как шкура со змеи — с той только разницей, что у Миши под этой кожей не будет другой, а останутся только оголённые мышцы и нервы. В таком состоянии, думается Жене, он будет уязвим, ему будет сложно даже просто существовать, не то что сражаться с древним, как предполагает их план. С этим нужно что-нибудь сделать, постараться помочь Мише — а для этого сперва необходимо помочь самому себе. У Жени до сих пор, по сути, только одна рука работает как следует. Другая ощущается чужеродно, как ватная, неуклюжая и непослушная. Одной рукой Женя явно не сможет починить Мишу — вон, самого себя уже починил как попало. Теперь надо переделывать. И у него наконец-то есть время спокойно этим заняться: метнуться на Миллионную, притащить оттуда все нужные инструменты и вернуться обратно. Уже понятно, что в одиночку он сам с собой не справится. Что ему нужна помощь. Он просит Аню посодействовать ему — Аня с готовностью откликается.       — Конечно! — говорит она и доверчиво смотрит нежными карими глазами. — Просто скажи, что мне делать. Я буду рада помочь.       Женя уводит её на этаж выше — там комната в откровенной разрухе, и холодно, но возиться со своей рукой в тесноте комнаты рядом с беспокойными Нейтаном и Мишей кажется ему неправильным. Ему нужно хоть немного свободы.       Распороть застаревающий шов он может и сам, одной руки для этого достаточно. Пару раз он режется, не рассчитав движений, но не более того. Избавиться от подгнивающих нитей в руке ему удаётся с лёгкостью. Дальше — сложнее, дальше ему уже нужна помощь Ани.       — Нужно промыть. И зашить по новой, — коротко поясняет он, потом объясняет пространнее. В целом, снова сшивать не обязательно, плоть и даже кости худо-бедно схватились и так благодаря вампирской регенерации — но Женя не может отделаться от дурацкого ощущения, что рука снова переломится и отвалится по локоть, если дополнительно не скрепить плоть швами. С первой частью задачи Аня справляется легко, промывая крохотные почерневшие ранки от нитей. Вторая часть даётся ей тяжелее. Она не сразу понимает, как накладывать шов, какого размера и глубины должны быть стежки, вытаскивает нить, чтобы начать по новой, искалывает Жене весь локоть иголкой и то и дело извиняется.       — Ерунда. Я всё равно особо ничего не чувствую, — заверяет её Женя. Хотя на самом деле — чувствует, конечно. Но полагает, что Ане незачем лишний раз об этом думать.       Со второго раза дело у Ани идёт бодрее. Она с ученической старательностью аккуратно накладывает шов, затягивает узел с таким усердием, что едва не режет нитью кожу, и вопросительно заглядывает Жене в глаза: — Так хорошо? Нормально? Годится?       — Так отлично, — приободряет её Женя. Нить он временно убирает, а вот иглу оставляет; более того — достаёт ещё целую горсть. Мало просто перепришить обрубок руки, надо заставить его ожить до конца. Кровь запустила регенерацию, но этого не хватает, её придётся подстегнуть уже совсем другим способом. Концом иглы Женя не сразу нащупывает в полуживой левой ладони акупунктурные точки, которые помогут разогнать сердцебиение, кровообращение и даже тонкие энергетические потоки, продавливает их остриём и так и оставляет: какое-то время нужно подержать эти точки зажатыми, чтобы закрепить эффект. С правой ладонью у него то же самое проделать не получится, правую ладонь он протягивает к Ане. И просит: — Нужно расположить иглы так же, как на левой. Поможешь?       Аня и без того слегка бледнела, пока он вдумчиво дырявил себе левую ладонь; теперь же краска сходит с её лица совсем отчётливо. Но тем не менее, она кивает, укладывает ладони Жени к себе на колени и берётся за иглы. Плоть едва слышно капустно похрустывает, пока Аня осторожно вдавливает в неё иглы, и ладони непрерывно покалывает болью. Женя терпит, выжидая, когда болезненные ощущения в руках изменятся, превратятся в привычный колкий зуд регенерации. Аня в эти же мгновения гладит его запястья, отвлекает от боли, смотрит встревоженно.       — Я надеюсь, что это поможет. Что я мучаю тебя не просто так, — нервно говорит она. Женя склоняется вперёд, чтобы коснуться губами её губ, заверяет, что обязательно поможет, что эта процедура действительно пойдёт на пользу, хоть и выглядит жутко. Через некоторое время он и впрямь ощущает, как изменяются ощущения в руках, как их наполняет обновлённый живительный ток регенерации, и просит: — Этого хватит. Помоги достать, пожалуйста. Только не спеши, ладно?       Аня, рванувшаяся было выдёргивать иглы из его ладоней, послушно замирает. И достаёт по чуть-чуть, медленно, размеренно. Ранки в ладонях едва заметно кровоточат и быстро заживают: это определённо хороший знак. Значит, всё идёт как надо. На пробу Женя шевелит пальцами левой руки, закономерно убеждается, что чувствительность мгновенно не восстановилась и от идеальной по-прежнему далека, и говорит: — Нужно будет ещё Мишу подшотпать. Без втыкания игл, просто прихватить кожу, пока она вся не слезла. Я с моими руками сейчас особенно не справлюсь. Ты поможешь?       Мишу Аня, кажется, до сих пор опасается. Она нервно передёргивается, но кивает. Только ставит условие: — Хочу поцелуй авансом. Меня жизнь к такому не готовила, мне нужно сгладить моральные травмы.       Женя авансом дарит ей даже несколько поцелуев — такое условие выполнять легко и приятно. Аня обвивает руками его шею, мягко прижимается лбом ко лбу. И просит: — Только ты будь рядом, ладно? Я не уверена, что Миша меня подпустит одну с иголками наперевес.       Женя уверенно обещает быть рядом. Он и без того собирался как минимум контролировать, а как максимум — помогать по мере сил.

***

      Миша не желает подпускать к себе никого и ни с какими иголками. В эти мгновения даже Нейтану затруднительно вызвать у него доверие. У Миши невыносимо ноет всё тело, и кажется, что под кожей поселился страшный зуд, что будет намного легче, если кожа сойдёт с него вся, с пресловутым зудом вместе.       Он превращается во что-то новое; из него выламывается что-то новое, незнакомое, сильное, пытается сбросить его былую суть, былые привязанности, как ту самую кожу. Миша ощущает отзвуки тепла, когда глядит на Женю — это братская твёрдая надёжность, вечно подставленное плечо, готовность закрыть грудью и напевное «мы — спина к спине у мачты, против тысячи вдвоём». Его жалит краткий обжигающий жар при взгляде на Нейтана — там боль, перетекающая в наслаждение, и наслаждение, вырождающееся в боль, там сладкое ощущение неправильности, невозможности, там укусы, призванные не ранить, а выразить нежность, и всё это вместе такое горячее и невероятно значимое, что едва не лопается грудная клетка, но длится всего ничего.       Лучше бы и впрямь грудь наконец лопнула, выворотилась рёбрами, и кожа бы сошла уже с тела, и прекратилось бы это мучительное превращение невесть во что.       Поэтому, когда Аня и Женя вдруг заявляются к нему со словами, что сейчас будут штопать на нём расползающуюся кожу, Миша противится их плану. Ему, в отличие от них, очевидно, что это только оттягивание неизбежного, умножение боли. Он рычит на Женю, ругается с ним — Женя упирается с бараньим упрямством, вертит головой.       — У тебя все мышцы наружу. Нервы видны. Нельзя это так бросать, — уверяет он. — Как ты будешь, когда любое прикосновение — прямо к мясу, к оголённым нервам? Надо же хоть что-то сделать!       — А шить будет она? — хмуро спрашивает Миша, кивает на Аню. Аня опускает голову и пятится было — Женя останавливает её, приобнимает, мягко удерживает рядом с собой.       — Вместе будем. Фронт работ-то огромный, — невозмутимо говорит он.       Миша сдаёт свои позиции, только когда в спор вмешивается Нейтан. У Нейтана встревоженные глаза, и тёмные кудри в совершенном беспорядке, и он уговаривает ещё немного побороться, не сдаваться, не опускать рук. При взгляде на него внутри по-прежнему вздрагивает колкий жар, уже толком не способный превратиться в пожар, но ещё не угасший окончательно. Ему Миша уступает, соглашается потерпеть. Нейтан непрерывно держит его за плечи, пока Аня под руководством Жени пытается схватить нитями расползающуюся кожу, накладывает шов за швом, снова и снова настойчиво колет иглой.       Это удивительно, что уже наполовину сошедшая с тела кожа может так болеть. Хуже того: она душит, Мишу затягивают в неё, словно в душный непроницаемый полиэтилен. Он пытается терпеть — терпения всё меньше; он пытается дышать — его мёртвому телу, по сути, дыхание толком и не нужно, но собственная кожа вдруг кажется тесной, нагоняет панику и душит. Мишу трясёт: Миша толком не разбирает слов Нейтана, уговаривающего и увещевающего, и, наверное, пытающегося утешить. Прикосновения иглы жалят всё нестерпимее, а Миша всё вернее убеждается, что его пытаются зашить в кожу, как в мешок. Взревев, он вырывается из рук Нейтана, отталкивает Аню и бросается в окно, прочь из дома, плечом выбивая стекло.       Занимающийся рассвет жжёт ему лицо.