Красный крик песка

      Нейтан отцепляется от Жени и Ани самым идиотским образом. Одну премию Дарвина за этот столик, пожалуйста.       Он сам прекрасно знает, что не ориентируется в этих подземных туннелях, что без посторонней помощи он даже вход в них найти не мог. И тем не менее: когда на горизонте маячит призрачная возможность найти Мишу, Нейтан забывает и про благоразумие, и про осторожность, и про всё на свете. Он двигается по наитию — это нельзя даже назвать вампирским чутьём, это смешно по сравнению с вампирским чутьём, — и несётся вперёд, не разбирая дороги. Дважды падает, сбивает колени, и каждый раз вскакивает, чтобы бежать дальше. Миша. Где-то там, дальше, его ждёт Миша, и это стоит того, чтобы всё преодолеть. Нейтан глубоко не сразу понимает, что Женя и Аня не успевают за ним следовать, что они отстают, теряют его где-то в тёмных коридорах. Ну и пусть. Нейтан торопится. Ему кажется важным скорее найти Мишу, скорее обнять, напомнить ему о по-прежнему живых чувствах — как будто за плечом тикает незримый таймер, а сердце неистово колотится, подгоняет и понукает.       Нейтан мало задумывается о том, что будет делать, если отыщет Мишу и выяснит, что всё плохо, что сознание Мише окончательно заволокло жаждой, что он никого больше не узнаёт и не помнит, что никакие чувства больше не имеют над ним власти, а только кровавые инстинкты ведут его. Вернее, Нейтан вообще не хочет в это верить. Это недальновидно, но он гонит от себя такие мысли как неприятные, невыносимые, нежелательные. Миша не может сдаться, Миша сильный — Нейтан твердит это сам себе как заведённый. У него есть сейчас только отчаянная вера, потому что больше подкрепить безумную надежду на лучшее ему нечем.       Он долго мчится по запутанным туннелям, спускается всё глубже и глубже — и наконец вылетает в круглый зал с каменным бассейном у дальней стены. Вода в бассейне мелко дрожит: то ли в ней кто-то плавает, то ли из бассейна есть выход куда-то в реку. Как назло, интуиция именно здесь глохнет, напрочь перестаёт подсказывать что бы то ни было. Нейтан растерянно оглядывает зал в поисках подсказок и наконец идёт к бассейну — может, ему стоит нырнуть и попробовать куда-то выплыть? Не то чтобы из зала были другие выходы, а у Нейтана имелись другие варианты.       Когда он склоняется над водой, пытаясь разглядеть, куда ему тут вообще нырять, из воды на него бросается размытая красная тень.       Нейтана сбивает с ног, протаскивает по каменному полу. Он слепо изворачивается, не понимая, откуда последует атака, ожидая её отовсюду сразу, выхватывает серебряный клинок — вокруг его запястья тут же туго обвивается цепкая кровавая лоза, стягивает до хруста, вырывает оружие. Нейтану удаётся найти взглядом алую фигуру — вампир стоит, сложив руки на животе, и не двигается, даже пальцем не шевелит. Красная лоза пляшет вокруг него словно сама собой, тянется к Нейтану, опутывает по рукам и ногам. И горло перехватывает так, что дышать нечем. Нейтан хрипит и тщетно пытается вырваться. У него в глазах быстро начинает темнеть, в висках стучит молотом: как глупо он нарвался. Как глупо.       Вампир смотрит на него холодно, и даже в его размытых глазах легко читается презрение.       — Твою кровь кто-то жрал, — говорит он с отвращением. — Она грязная. Я не питаюсь объедками. — Он всё-таки делает одно небрежное движение пальцем, и Нейтана швыряет в воду.       Лоза продолжает душить его, беспощадно врезаясь в горло. А потом вдруг ослабевает, и Нейтан рефлекторно пытается сделать вдох, но немедленно захлёбывается, не умея дышать водой. Он барахтается из последних сил, пытаясь вырваться, обдирает ладони о камень, не оставляя надежд хоть за что-нибудь ухватиться — и медленно, неотвратимо тонет. Перед глазами всё окончательно застилает тёмной пеленой, в горле клокочет ледяная вода, грудь горит и лопается от жара, словно в ней изнутри выгорает кислород.       Нейтан в шаге от того, чтобы сдаться, когда над ним вдруг что-то грохочет, так, что вся толща воды содрогается. Кровавая лоза слабеет, провисает, а потом и вовсе растворяется. Нейтан цепляется слабеющими пальцами за край каменного бассейна, кое-как вытягивает себя из воды и падает грудью на камень. Над ним продолжает грохотать так, что в ушах звенит, летят брызги крови — а Нейтан мучительно отхаркивает воду. У него горло всё содрано, словно по нему прошлись наждачкой и снаружи, и изнутри; он не удивится, если в эти мгновения ему, дезориентированному и растерянному, снесут голову с плеч.       Когда он, наконец прокашлявшись и проморгавшись, поднимает голову, алых теней в зале уже две. Одна, более зыбкая и текучая, поспешно отступает, растворяется в стене, словно бесплотная. Другая же, кажущаяся более густой и осязаемой, напряжённо смотрит вслед первой — а потом оборачивается к Нейтану. Приближается шаг за шагом. Нейтан вглядывается в нечёткое лицо со смазанными чертами.       Он определённо сошёл с ума, но ему кажется, что он узнаёт это лицо, угадывает знакомый образ в полубесформенном алом силуэте. Нейтан вглядывается в него с надеждой, бормочет несмело: — Миша?       Алая тень склоняется над ним. Берёт за запястья, разглядывает содранные ладони, с шумом втягивает воздух, словно принюхивается. И шелестит эхом знакомого голоса: — Я бы узнал запах твоей крови из тысяч других. Откуда ты здесь? Что ты здесь делаешь?       — Ищу тебя, — честно отвечает Нейтан. Неловко усмехается: — И по шее получаю. Это у меня, как видишь, выходит лучше. — Он смотрит в смазанное, утратившее чёткость черт, но всё ещё такое любимое лицо, с нежностью зовёт: — Ми-ша! Я так рад тебя видеть! Зачем же ты сбежал? Куда?       — Нельзя было больше тянуть, — мотает головой Миша. — Я должен успеть сделать хоть что-то полезное прежде, чем окончательно потеряю себя. Должен успеть убить древнего. — Он гладит Нейтана по ладоням, и его голос преображается, переходит на рык: — Как он посмел тронуть тебя! Мучить тебя!       — Сказал, что кровь у меня грязная, — вворачивает Нейтан. Он видит, как Миша злится — а ещё отчётливо чувствует, что ему самому эта злость не угрожает, что она направлена поверх его головы. Возможно, он напрасно подливает масла в огонь, но сразу видит эффект от своих слов: Миша весь зримо темнеет.       — Она не грязная, — возражает он тихо и яростно. Прикасается к шее Нейтана, прослеживает кончиками пальцев линии вен под кожей. — Она восхитительная. — Его лицо вздрагивает, всё идёт рябью, словно Мишу изнутри терзает невозможная жажда; потом он медленно выпрямляется, с силой проводит по лицу ладонями, словно сдирает эту жажду с себя. — Я в любом случае рассчитывал убить древнего, но… теперь у меня ещё больше причин.       — Ты всё угрожаешь, что спятишь, что в зверя превратишься — а я смотрю на тебя и понять не могу, где все эти страшные перемены, — влюблённо замечает Нейтан. — Точнее, я понимаю, что с тебя кожа сошла и внешне всё это очень жутко — но внутри-то? Ты ведь… прежний? Как будто прежний. Ты же не ведёшь себя как зверь, ты себя осознаёшь, вред причинить боишься. Я же вижу.       — Не стоит очень сильно на это полагаться, — возражает Миша. Нейтан пристально вслушивается в его слова, пытается в тихом шелесте голоса разобрать интонации, уловить эмоции. Сейчас, кажется ему, это больше всего похоже на печаль. — На самом деле, мне приходится постоянно себя контролировать. Я в любой момент боюсь не сдержаться, сорваться. Помнишь же, на что это похоже? — Он делает паузу, давая Нейтану вспомнить, как Миша одномоментно спятил, оказавшись в толпе на набережной, и успел разорвать несколько человек, а потом продолжает уже громче, отчётливее и настойчиво: — Во мне уже всё готово для того, чтобы стать чудовищем. Когда это произойдёт — лишь вопрос времени. Днём раньше или днём позже — неважно, однажды я решу, что человеческая кровь мне слишком нужна, а человеческие жизни совсем не важны, и тогда остановить меня будет сложно. Лучше успеть разобраться со всем сейчас, пока я ещё соображаю. Сначала надо справиться с древним. Это важнее.       — Я с тобой, — самоотверженно заявляет Нейтан. Правда, его пошатывает, когда он поднимается, но Нейтана это ничуть не останавливает и не смущает. — Я ведь тебе нужен? Ты же… лучше сопротивляешься, когда я рядом? — Он несёт, вероятно, откровенную сентиментальную чушь, но продолжает с глупой надеждой вглядываться в лицо Миши, ищет там подтверждение своих наивных слов.       Ему кажется, что алый контур губ едва заметно изгибается в улыбке.       — Немного, — признаёт Миша. — Вероятно, это связано с чувствами, которые я всё ещё испытываю к тебе. Мне легче вспомнить о том, что человеческая жизнь ценна, когда я проецирую это на тебя.       Нейтан с жаром обнимает его, забыв, как глупо это будет выглядеть. Упрямо ловит руками ускользающие плечи, льнёт щекой к влажной прохладной щеке и отказывается верить, что Миша изменился безвозвратно. Вероятно, ему долго будут это долбить в лоб, а он так и не поверит, так и будет упрямо считать, что шанс ещё есть, просто нужно крепче держаться за него обеими руками. Миша мягко отстраняет его — а Нейтану кажется, что в центре груди у Миши он видит особенно густое сплетение крови, взволнованно и нежно пульсирующее.       Сердце.       Страшно думать, что оно вот так обнажено, выставлено напоказ, что любой может увидеть его и попытаться пронзить или вырвать. Такое драгоценное - эта мысль навязчиво пульсирует в висках, кружит голову, покоя не даёт. Драгоценное сердце Миши открыто всем взглядам, всем ветрам, оно же так однажды или погибнет, или застынет. Что за странная вампирская первосущность, сделавшая его таким сильным и таким уязвимым одновременно? Нейтан снова машинально тянется к Мише, чтобы прижать его к себе, укрыть собой — Миша всё так же отстраняет его твёрдой рукой.       — Плохая идея, — говорит он глухо и сглатывает. — Не подставляй мне лишний раз свою шею. Я ведь… могу и не сдержаться, знаешь ли. Лучше пойдём. Если мы идём за древним — лучше сделать это быстро. — Он берёт Нейтана за запястье и тянет за собой, ведёт туда, где на стене ещё виден смутный алый отпечаток после ухода древнего.       Камень расступается, как жидкая глина, пропуская их обоих.