Стоит ли?

      Адора тихо сидела за большим, заваленным огромным количеством различных журналов, записей, книг, столом и вглядываясь в поблекший от времени текст Первых. Средних размеров комната была покрыта тишиной, нарушаемой редким ворчанием, шелестом аккуратно переворачиваемых страниц и шуршанием карандаша о бумагу. Воздух пронизан холодом и пылью, а стены спрятаны за невероятно высокими, полностью забитыми, еле держащими весь этот огромный вес давно забытых, устаревших или абсолютно новых знаний, книжными полками.       Мягкий и тёплый свет настольной лампы не капли не грел, ни холодный, сфокусированный, тяжёлый взгляд серых глаз, ни бледных, мелко дрожащих от холода и усталости, покрытых поблекшей сеточкой старых шрамов, рук. Зашторенные окна отделяли этот маленький кусочек тишины, покоя и глубоко бурлящего горя от, казалось бы, никогда не замолкающего, вечно живого и беззаботного мира.       Закончившаяся много лет назад война, блекла не только в воспоминаниях, но и на фото минувших, одновременно ужасных и самых ярких дней жизни, девушки, некогда бывшей Ши-ра. В те годы она видела и пережила всё: храбрость и трусость, силу и бессилие, единение и одиночество, любовь и ненависть, счастье и печаль. А сейчас же не осталось ничего. Голое безразличие, пустая отстраненность — верные её спутники и соратники в этой давно погасшей жизни.       От резко скрипнувших двери и старых досок пола, Адора невольно внутренне вздрогнула, но не прекратила чтения и перевода старых знаний исчезнувшей цивилизации, внешне отреагировав на появление в тишине комнаты ещё одного человека лишь небрежным поправлением немного съехавшей с носа тонкой оправы очков. Молодой смуглый мужчина неторопливо, пытаясь сделать вид, что он пришёл вовсе не к ней, попутно беря в руки абсолютно случайную книгу с полки у входа, направился к единственному столу в библиотеке, лампа на котором была зажжена.       — Ой, Адора, добрый вечер! Не ожидал увидеть тебя здесь. Вот, решил почитать перед ужином. Ты давно тут? — заговорил он, как ни в чем не бывало, хотя они оба прекрасно знали, как истинную цель его визита, так и его причину. Упомянутая девушка, медленно оторвала взгляд от журнала под номером 246, положила красивую плетёную закладку и закрыла его.       — Боу, прекрати. Зачем ты тут? — холодно одёрнула она его, даже не пытаясь скрыть усталость в голосе, прекрасно зная, что это бесполезная трата оставшихся сил. У неё было дело и она яро желала к нему вернутся. Чем раньше они закончат этот глупый разговор, тем же и лучше.       — Адора, нам нужно ещё раз поговорить, — он мягко вздохнул, всё никак не привыкший к резкости и холоду, так сильно изменившейся в одночасье девушки. — Послушай, я не хочу давить на тебя. Я понимаю, что это тяжело для тебя, это всегда трудный период воспоминаний для всех нас. Никто не сможет до конца оправится от этого, но, Адора, — он снова вздохнул, пытаясь правильнее сформулировать мысли и понимая, что он уже не справляется, — прошло уже 6 лет. Нужно двигаться дальше, нужно взглянуть на мир, который мы заново строим. Мы сражались и мы победили, они бы не хотели видеть нас такими после всего.       — Прекрати, я прошу тебя, я тебя умоляю, хватит уже читать мне эти нотации! — недосып и горе истощили все запасы имеющегося у неё терпения, сама того не заметив, Адора начала повышать голос, но вскоре сделала паузу, тяжело вздохнула и уже куда спокойнее продолжила. — Я их слушаю не от одного тебя, между прочим. Недавно приходила Фроста. Не думай, что я не знаю, что к этому вы с Глиммер причастны. И не надо на меня хмуриться, меня больше ваши нравоучения не трогают. Я больше терпеть это не хочу, не могу и не буду, — прикрыв глаза, она села в кресле немного удобнее, будто взяла себя в руки, собралась с духом, помня, что власти над ним у неё никогда не было, а теперь и вовсе нет, сделала ещё один тяжёлый вздох и, открыв глаза, строго заговорила. — Боу, остановись и останови Глиммер тоже. Сейчас на кону стоит не моё терпение, на этот раз на кону наша дружба. Если продолжите, мне будет всё равно сколько лет мы знакомы и через что мы вместе прошли, я исчезну и вы меня не найдёте. А если и найдёте, то будете в моих глазах не более чем чужими людьми. Если вам дорога моя дружба, то остановитесь.       Взрослый мужчина, с бородой и беременной женой, в шоке смотрел на свою лучшую подругу, которую считал себе ближе всех на этой планете и просто не мог поверить услышанному.       — Адора, неужели ты сейчас серьёзно? — тихо, со страхом в голосе и взгляде, спросил он. — Адора, послушай, ты на моих глазах себя губишь! И ты хочешь, чтобы я всё оставил, как есть? Ставишь меня перед выбором: твоё здоровье и счастье или твоя дружба и знание, того где ты и как себя губишь из-за эфемерной надежды?       Посмотрев, на сжатую в кулак руку, так и лежащую на столе, на журнал первых, что она уже месяц пыталась расшифровать, Адора на мгновение обдумала свой ответ, но не нашла ничего, что она могла бы сейчас ему ответить кроме простого "да".       — Боу, — начала было девушка, но запнулась, подняла усталый взгляд на своего друга, ближе которого у неё никого нет и еле нашла в себе силы ему ответить. — Да, — он хотел было, что-то ей сказать, но она быстро его остановила, подняв руку. — Да, я ставлю тебя перед этим выбором, потому что не могу сделать, того о чем ты меня просишь. Мы же уже это проходили, я просто не смогу без этой самой эфемерной надежды, Боу. Пойми меня, пожалуйста, я не хочу терять тебя, не хочу рвать с вами все связи, но и отказаться от этого не могу, я себя не прощу, я не смогу быть, как ты говоришь "здоровой и счастливой", если всё оставлю. А вдруг? Ну вот, а вдруг у меня получится, вдруг я смогу исправить всё? Ты только представь, все кто умер в этой войне, все дети, все гражданские и солдаты, все дорогие кому-то люди будут жить! Только представь!       — Прости за пессимистичный настрой, но что если нет? Что, если ты умрёшь? А если из-за того, что ты пытаешься сделать, умрёт ещё больше людей? Адора, одумайся! — закричав, он вскочил на ноги. — Мы все бросили эту затею не без причины. И просим тебя остановиться тоже, не без неё! Ты думаешь, никто из нас, кроме тебя, не потерял никого? Отнюдь! И мы не хотим потерять и тебя или кого-либо ещё! Хотели бы мы увидеть вновь Анжелу? Или может Мермисту? Конечно, хотели бы. Но риск не оправдывает средства, оно того просто не стоит, — чуть ли не плача, проговорил бывший лучник. Его дыхание сбилось от эмоций, что он чувствовал, зрачки расширились. В свете лампы были заметны накатившие, но так и не пролившиеся, слезы.       Последняя Ши-ра первых лишь нахмурившись, смотрела на свой журнал под номером 246 и понимала, что его слова совсем её не трогают. Ей было абсолютно всё равно на их чувства, на их беспокойство. Она за эти годы совсем не изменилась. Даже война не изменила в ней то, что в себе она ненавидела, за что ненавидела её Катра — эгоизм. Это отчасти её даже успокоило. Хоть что-то в ней осталось от прежней себя. Хоть что-то.       Молодой мужчина судорожно дышал, всё отходя от своего взрыва. Адора, подождав ещё немного, поняла, что сейчас он вновь готов её слушать и тихим, уставшим голосом заговорила:       — Я отдала этой войне больше, чем все из вас. Я отдала ей даже больше, чем у меня было. Я отдала себя, дорогих мне людей, свои чувства, свою любовь. Я была Ши-Ра, а она буквально оружие Первых, предназначенное для этой самой войны. Адора — порождение войны, человек, чью жизнь другие посвятили войне и, закончив её, Адора закончила и свою жизнь. Нет больше Адоры. Ты — единственный, кто ещё помнит о ней, кто пытается воскресить её. Мы делаем одно и то же, Боу. Только я, кроме этой некой Адоры пытаюсь воскресить и других. Людей, ради которых она и не противилась отдать всю себя, ради которых жила, а не просто существовала, как я сейчас.       — А как же ныне живые люди? Как же я? Глиммер? Перфюма, Энтрапта и остальные? Нельзя жить хотя бы ради нас? — в шоке спросил он и тяжело сел обратно.       — Я знаю, что это грубо по отношению к вам, это даже не просто грубо, это жестоко, но... — молодая женщина ещё сильнее понизив голос, кажется сама шокированная тем, что собирается сказать, широко раскрыв глаза, смотрела в пол. — Мне вас мало. Мне нужны все до последнего, — и всё также шокировано она подняла на него взгляд. — И мне нужна Катра.       — Катра... — тупо повторил за ней Боу. И будто только по-настоящему поняв это, проговорил. — Я думал, вы просто были очень близкими друзьями. Вы и были друзьями, но просто не успели стать чем-то большим. Вы всегда любили друг друга, — Немного помолчав, он менее шокировано и более печально пробормотал. — Ты любила её.       — Я и сейчас люблю её, — не менее печально ответила ему Адора.       Спор затих, оба лучших друга погрузились в свои мысли. Боу медленно облокотился на спинку крепкого хорошего стула, который, всё ещё будучи довольно старым, негромко скрипнул. Смог бы он, как Адора, ради окончания войны, ради справедливости и правды бросить Глиммер в Орде? Бороться против неё, терпеть и принимать её небезосновательный гнев, видеть её боль и продолжать с ней драться? Смог бы он потом, когда почти всё удалось исправить, простить себя, что именно так всё и закончилось? Простить себе её смерть? Нет, он бы не смог. Он просто знал, что не смог бы. Так как же он тогда мог просить, пережившую всё это Адору, девушку, что хоть и не простила себя, всё ещё продолжает пытаться, остановится и продолжить жить будто всего этого никогда не было? Его слова ей были не менее жестоки, чем её собственные. Он наконец понял всё, что она пыталась сказать ему годами.       Война изменила их всех, она поменяла их представления о хорошем и плохом, о том чем можно пожертвовать, чтобы достичь светлого будущего, что, по их мнению, стоило бы того. И он думал, что люди будут благодарны за это. Им не пришлось принимать это решение, многие о нём даже и не подозревали, они просто вверяли им в эти руки, очерненные войной, свои жизни. И они их брали. Они вели их в бой, они вели их на смерть. И думали, что такова цена победы, что ничего нельзя теперь уж изменить. Адора же, потеряв всё, хотела идти ва-банк.       — Я понял тебя, — после немного затянувшегося молчания продолжил разговор Боу. — И я постараюсь тебе помочь, если ты всё ещё хочешь моей помощи, но я хочу задать тебе последний вопрос. Ответишь?       Лицо молодой женщины вытянулось в явном удивлении, сразу было понятно, что такого исхода этого разговора она и близко не ожидала, но как говорится, дают – бери. И она взяла.       — Постараюсь, — всё ещё ошеломлённо ответила Адора.       — Что мы будем делать, если потеряем ещё больше, чем уже было потеряно? — глаза её главного и непоколебимого соратника, нового короля Яркой Луны, будущего отца, блестели решимостью, но и неподдельным страхом. Этот вопрос не был легким, и даже зная, что теперь он её больше не бросит наедине с четными попытками, отвечать на него было всё так же очень тяжело.       — Будем пытаться вновь и вновь, пока не получится или пока не устанем пытаться. Если же мы просто сдадимся, то вернем всё как есть сейчас и я перестану искать альтернативы, — уже более твердым голосом, полным зарождающейся уверенности, сказала Адора. Боу мягко ей улыбнулся, протянул руку, хотя ни капли ей не поверил. Он за годы войны и эти шесть лет после неё, понял, что сдаваться эта девушка не умеет, но, наверное, это он в ней и любил.       — Обещаешь? — всё ещё держа руку в воздухе, мягким шепотом спросил её лучший друг.       — Обещаю, — ответила ему обрадованная молодая женщина и легонько пожала протянутую ладонь.       Бывшему лучнику показалось, что он снова сидит с бывшим солдатом Орды на одном из военных совещаний, что им снова почти двадцать, они ещё не умеют принимать чересчур сложные решения, а на карте стоят три сделанные им фигурки. То, что было таким далеким сейчас началом, почти забытым воспоминанием, вскоре станет их новой реальностью. Он ошибся. Вот оно — начало, прямо здесь и сейчас, в этой тихой комнате с зашторенными окнами, полками полными книг, тускло освещенными теперь уже по-настоящему теплым светом настольной лампы, и с девушкой, что некогда была Ши-ра и скоро снова ею станет.       — Только Глиммер не говори, а то она нас убьёт.       В уютной тишине раздался тихий смех двух друзей, что так и держались за руки. Их жизнь только начинается.