Часть 7
29 сентября 2022 г., 17:36
* * *
За грехи прошлого — необдуманные, поспешные поступки, небрежность, слабость и лень — неизбежно наступает расплата. Для Майтимо час ее пришел, когда, проснувшись под вечер, он попробовал привести в порядок волосы, не прибранные во время гонки на байке и не расчесанные перед сном. У Финьо на голове тоже было птичье гнездо, но поскольку стригся он куда короче, с его головой они справились довольно быстро. А вот грива Майтимо, превратившаяся в моток пакли, отняла у друзей часа три. Майтимо несколько раз готов был сдаться и отрезать всё накоротко, но терпение и упорство Финдекано не позволили отступить. — Твои волосы — это главное достояние королевского дома Финвэ, а значит, и всего народа. Мы не имеем права ими разбрасываться. Майтимо рассмеялся, но потом погрустнел. — А разве есть сейчас дом Финвэ, Финдекано? Они сидели на террасе перед квартирой Финьо, на скамейке между кадок с лимонными деревьями. Финдекано разбирал рыжие пряди с одной стороны головы, Майтимо — с другой. А перед ними горел закат. Солнце висело уже низко над горизонтом, на северо-западе, примерно там, где когда-то сияли Древа. Прищурившись, можно было вообразить, что это золотое Древо Лаурелин по-прежнему льет свой свет, покрасневший, уставший. — Я не знаю, — сказал Финьо, помолчав. — Артанис взяла на себя город… — Артанис — кремень. Я очень уважаю ее за то, что она делает для города. Но мне важнее сейчас семья. И я не понимаю, почему сейчас у нас всё — так… Нет, я знал, что меня могут встретить не особенно тепло. Хотелось бы, конечно, иного, но для холодного приема причин я оставил достаточно. Нет, не возражай, я не об этом хочу говорить. Я хочу сказать о том, что другие… Им не только я не нужен. Они же и между собой все как чужие. Никто ни с кем не водится, никто ни о ком не знает. Я же помню, какой семьей мы были. Не всегда дружной, но очень тесной. А теперь все врозь. Почему? Финьо вздохнул и повторил: — Я не знаю. Я тоже много думал об этом. И старался что-то починить, оживить. Но… Как-то всё распалось само собой. Я теперь больше вожусь с молодежью. Они… живые. — Да. Я вижу, что смерть снова пришла в Валинор. Не кровью, так сном, — Майтимо с силой дернул неподдающуюся прядь. — Но раньше нолдор противились ей, дрались и побеждали — так, что об этом до сих пор помнят. — Да. Но это оказалось куда труднее, когда зримого врага нет перед тобою. И беда нашей семьи по-прежнему в том, что все мы слишком упрямы и самовольны. Мы умеем вести за собой эльдар, но тех, кто умел объединять нас самих, всегда было немного. Дед Финвэ и трое его сыновей, а из нашего поколения — только ты да Артафиндэ… Ты ведь видел уже Артафиндэ? — Финьо посмотрел на Майтимо с болью. — Видел. Это… страшно. — Да. А Арафинвэ ушел. Вот мы и… Они замолчали. Перед ними, на западе, громоздились облака, и красный диск, на который невозможно было смотреть, был уже под ними, на узкой полоске чистого золотого неба. А поверх, на половину пустующего небосвода, раскинулся веер бледных лучей. — Дай мне, наконец, ножницы, и пойдем ужинать, — сказал Майтимо. Финдекано мрачно усмехнулся: — Я же предупреждал только что. Мы, потомки Финвэ, упрямы и своевольны. Ты не уйдешь отсюда, пока мы не распутаем всё. И они в самом деле сидели на террасе еще долго после заката, уже под светом ярких огней, зажегшихся на крыше. Упорный труд принес свои плоды: волосы Майтимо были спасены, а настроение обоих друзей снова поднялось. Такой уж это был день, что радость возникала сама собой, просто из воздуха между ними, и невеселые речи не могли надолго ее затмить. Закончили они за полночь, довольные победой и вконец голодные. — А консервов у нас больше нет, — сказал Финдекано. — Вылазки за едой не миновать! Готовься, мы идем в «Берлогу балрога». Всё остальное в окрестностях сейчас всё равно закрыто. — Это ресторан? — насторожился Майтимо. — Да ты что, Руссандол! Самый настоящий бар.* * *
«Берлога балрога» расположилась в подвале одного из домов неподалеку от жилища Финдекано. На вывеске из светящихся трубок раздувало угли в гриле симпатичное упитанное существо — видимо, балрог в представлении художника. — И тебе не… м?.. — Майтимо стала любопытна явная привязанность друга к месту с таким названием — в схватке с балрогами Финдекано когда-то погиб. — Нисколько! Если честно, я до сих пор каждый раз радуюсь, что это я тут сейчас трескаю свиные ребрышки, а не балроги. Впрочем, если у них где-нибудь в другом измерении есть свой бар под названием «Эктелион и Глорфиндель» — я за них тоже только рад. По узкой лестнице они спустились с тротуара к подвальной двери. Чуть приоткрыв ее, Финьо прислушался к доносившемуся изнутри шуму. — О, сегодня играют хорошие ребята, — кажется, весь Валинор ходил у Финьо в «ребятах». — Зайдем послушать? — Играют? Ты хочешь сказать, что это?.. Лицо Финьо стало озадаченным. — А ведь и впрямь, ты к такой музыке совсем непривычен... Подожди меня тут, я быстро возьму нам еды и вернусь. — Нет. Я хочу понять, что это. Наверное, выражение лица у Майтимо было слишком решительным, потому что Финьо глянул уже с откровенным беспокойством. Майтимо улыбнулся: — Мой дух, знаешь ли, закален и подобен алмазу. Я выдержу. — Ну ладно, пойдем. Только чур уговор: музыкантов не бить. В подвале было тесно от эльдар, дымно и полутемно. А еще там были… звуки. Поначалу Майтимо пришлось убеждать себя, что это музыка. Ни одной привычной ноты, ни одного знакомого инструмента. Безумные гармоники, грубое, режущее слух звучание. Но ритм, сердце любой музыки, здесь был обнажен и бился, как в разъятой грудной клетке. Финьо свернул к стойке, а Майтимо, как завороженный, пошел вглубь «Берлоги». На крошечной сцене, освещенной только чуть лучше остального подвала, были трое: бритый наголо контрабасист без смычка, длинноволосый бородач с гитарой (этот инструмент Майтимо еще не видел, но узнал) и девушка, почти невидимая за горой барабанов и тарелок. Пальцы музыкантов ткали на полотне пульсирующего ритма медленные узоры, бесконечно длинные и без единого повтора. Эти музыкальные фразы, как настоящая речь, складывались в рассказ, и постепенно Майтимо начало казаться, что он понимает — о чем. Ничего здесь не оставалось от чистой музыки утра мира. Нет, мир, породивший это звучание, пожил и изрядно устал. Многое он успел утратить — но многое и приобрел, оплатив дорогой ценой. Небитый — серебряный, битый — мифрилловый… На сцену вышла певица. Голос ее был очень низким для женщины, красивого тембра и потрясающей широты. Она пела в какой-то странной манере, не стараясь сделать звучание безупречным, но смело играя его окраской и доходя иногда до каких-то сумасшедших вибрато, похожих на звериный рык. Ее голос искусно вился вокруг ритма музыки, то отставая, то торопясь нагнать. Небрежный речитатив сменялся долгими сильными нотами, затапливающими подвал, как темная вода. Слов Майтимо не понимал, это был не эльдарин. Но было ясно, что она поет о тоске и одиночестве, глубоких и страшных. Однако в ее устах непостижимым образом тяжесть и мука, дойдя до высшей точки, преображались в нечто иное, обретали неведомый, но несомненный смысл. Финьо с большим бумажным пакетом в руках подошел и стал рядом. — Пойдем, — сказал ему Майтимо, когда песня закончилась. — Пока это слишком крепко для меня, чтобы слушать долго. Но это прекрасно. Это гитара? — Электрогитара. Акустическая звучит совсем не так. И ты еще не слышал губную гармошку!.. Они вышли из «Берлоги балрога» и стали медленно подниматься по лестнице. — А ты не водил сюда нашего Артафиндэ? — спросил вдруг Майтимо. — Артафиндэ? Нет. Он теперь не любит музыку. Или… не переносит, — вздохнул Финьо. — Понимаю. Но мне кажется, они играют о том, о чем тоскует он. И о том, как с этим жить. — Может быть, — кивнул Финдекано. — Но их можно слушать, в отличие от нашего Артафиндэ. И после них хорошо на душе. А когда я вижусь с Финдэ, мне начинает казаться, что всё на самом деле так плохо, как он думает, и я потом натурально болею. Очень уж он… сильный духом! — О да! У меня так же вышло. И чем ты… лечишься? — От мыслей, что мы оставлены Единым и погибнем вместе с Ардой? – Финдекано остановился и присел боком на перила. — Ты не поверишь, но всего лишь общением с эльдар. С теми, кто появился на свет после того, как айнур ушли. Нам есть, чему у них поучиться. Мы, все-таки, были избалованы валар: нам рассказали и объяснили все тайны мироздания, поднесли на подносе… а потом валар ушли, мироздание изменилось, и мы остались без готовых ответов, как растерянные дети. А у тех, кто родился потом, готовых ответов никогда и не было. Они их ищут сами. В мире вокруг, в других эльдар и в своей душе. То, о чем мы знали со слов валар, они учатся видеть и понимать сами. Присутствие. Замысел. Смысл. И, в общем, у них получается. Да, это труднее, чем когда ты живешь на земле, где благодать просто разлита воздухе и ты ею дышишь. Да, не у всех выходит гладко, и они тоже, бывает, уходят и в Лориэн, и в Мандос. Но в целом они справляются. Иначе Валинор уже давно был бы пуст. В словах Финдекано была логика. Майтимо спросил: — И ты сам тоже чувствуешь это? Присутствие, замысел, смысл? Финдекано помолчал задумчиво, потом ответил: — На меня находили иногда сомнения. Даже без влияния Артафиндэ. Все-таки когда помнишь, каким был Валинор с айнур во плоти, его очень легко принять за оставленный и брошенный. Но теперь, когда вернулся ты, для меня всё стало ясным и несомненным. Майтимо удивился. Для него встреча с Финьо тоже кардинально изменила взгляд на свою новую жизнь, но… — Все-таки это разного порядка вещи — личная радость от встречи с другом и представление об устройстве мира и его судьбе. — Нет. Я не о том, что от радости стал весь мир видеть в розовых тонах. Хотя это тоже есть, — Финьо улыбнулся, но тут же посерьезнел. – Я о том, что… у тебя ведь страшные вещи в прошлом. Совершенно ужасные. И я не про ангбандский плен, а про всё то, что было после Нирнаэт. Я думал иногда, что ты вовсе не вернешься. У тебя душа должна была в клочья быть изорвана, в пыль истерта. Я боялся, что она не возродится никогда. Но теперь ты здесь, и ты вернулся совершенно исцеленным, таким же, каким был до всего. И знаешь, что это значит? Что наши фэар неуничтожимы и благое начало в них неистребимо. Что в них вложено создателем столько любви, и они настолько для него дороги… Он ни одной не даст погибнуть. Майтимо не знал, как принять эти слова. — Моя живучесть как свидетельство доброй воли Единого и того, что он не оставил нас?.. — Свидетельство не хуже других. Для меня оно совершенно убедительно. За весь мир я думать не умею, но в том, что я чувствую сам — я уверен. Финдекано соскользнул с перил и снова потянул Майтимо вверх по лестнице. Яркие отсветы неоновой вывески играли на его лице, не давая понять, серьезен он или улыбается. Поднявшись на улицу, залитую светом фонарей, он удобнее перехватил пакет, из которого пахло едой, и сказал: — Так что теперь, пожалуй, мне не страшен Артафиндэ. Пойду к нему, вызову на философский диспут. А тебя возьму с собой в качестве наглядного пособия. Майтимо подумал и возразил: — Нет. Это наглядное пособие он уже видел, и если моя сиятельная персона и произвела на него впечатление, то не того рода, как на тебя… Но мы обязательно должны попытаться ему помочь. Знаешь, что я понял? Он думает, что его выводит из Мандоса привязанность его духа к телу, слабость к чувственной стороне жизни. Но так не может быть. Там нельзя выбрать жизнь из слабости – для этого нужна воля, вся, сколько ее есть. Нет, его раз за разом выводит эстель, неистребимая, живая, неотделимая от его души. Только потом он сам заглушает ее голос и не верит самому себе. Почему? Финдекано остановился и нахмурился. — Я в таком ключе никогда не думал. Тебе нужно спросить это у самого Артафиндэ. Непременно. Только я на вашу встречу по обмену суицидальным опытом тоже пойду. — Мы к нему обязательно сходим вместе. Но будь готов к тому, что словами мы его ни в чем не переубедим, даже вдвоем. Его нужно будет вытащить сюда, пусть послушает твоих ребят. В конце концов, Артафиндэ сам всегда считал музыку лучшим способом воздействия на души. Вдруг он сам услышит здесь то, что утратил? Финдекано кивнул, и лицо его снова разгладилось. — Пожалуй, ты прав. Хуже ведь вряд ли будет. — Истинный девиз нынешних времен, — улыбнулся Майтимо. Финьо запустил руку в свой пакет и выудил большой ломтик жареной картошки. — И, признай, он не так уж плох! — Совсем не плох! — от души согласился Майтимо и полез в пакет сам. Ему было так легко, как никогда еще со времен самого Непокоя нолдор.
