Лавка крови

      Он не сходил с места, как приклеенный. Что ж, я был не лучше. Откровенно пялился на него, ощущая, как по коже бегают мурашки. Захотелось спрятаться вместе с «Саламандрами», тонкие страницы которой дрожали под пальцами.       Куда делась смелость, что я проявлял на операциях? Испарилась, что ли? Нет, блядь, так дело не пойдёт! Это же Салим! Где радость от встречи? Или это она и была, глубокая, неподвижная, заглушающая уличные звуки? Стихло урчание машин, трава почти не шелестела. Редкие голоса так вообще замолчали.       Не успел отложить детектив, как Салим зашагал ко мне навстречу. Я кинулся к двери и, распахнув, крикнул:       — Он вернулся!       — Папа? — спросил Зейн.       Быстро отложив книги, он выскочил на улицу. Салим не успел подойти к лавке, потому что его чуть не сшиб Зейн. Они обнялись. Зейн изредка всхлипывал, шепча что-то на арабском. Салим не переставал гладить непослушные мальчишеские волосы.       Во мне блеснуло счастье. Я отвернулся, чтобы не мешать. Еле-еле сдержался, чтобы не рассмеяться от облегчения.       Но рано или поздно один приятный момент исчезает, а ему на смену приходит новый. Салим выпустил Зейна, чтобы заключить меня в крепкие объятия.       — Полегче, задушишь.       — Не задушу, — протянул он, ослабив хватку.       — А кто тебя знает, а?       — Ничуть не изменился. Всё ворчишь и ворчишь.       — Скажешь ещё хотя бы слово, и я…       — Что? — спросил он с игривой интонацией.       С морпехом, особенно, бывшим — шутки плохи. Неосторожное движение, и может достаться так, что мало не покажется!       — Не куплю книжки, и бизнес пойдёт под откос. Лавка пизданётся так, что на Аляске услышат.       — Подобным образом мне ещё не угрожали, — усмехнулся Салим. — Если пообещаешь не глупить, так и быть, разрешу купить пару томов.       — Ловлю на слове.       — Зачем прилетел?       Скрыв доставляющую удовольствие неловкость, я резко отпихнул Салима.       — Бля, ты серьёзно? Он ещё спрашивает!       — Что случилось? — вставил Зейн.       — Мы так-то не чужие! Пацан переживал. Мистер интрига поведает, почему скрылся в неизвестном направлении?       Черты лица Салима смягчились, хотя, казалось бы, куда ещё мягче? Он указал на сумку, висящую на плече. Я и не предполагал, что она такая особенная.       — Внутри объясню.       — Уж постарайся.       Когда Зейн обслужил молодую парочку, лавка погрузилась в тишину. Салим снял сумку и, положив её на пуф, прислонился к стойке.       — Не думал, что до этого дойдёт, — заговорил он вполголоса. — Мне хотелось, чтобы вы поняли. То, что я нашёл — удивительно!       — Мы поймём. Правда, Джейсон? — спросил Зейн.       — Попробуем.       — Несколько недель назад, — продолжил Салим, — я убирался в каморке. Перебирал старые учебники. Букинистика, в каком-то смысле, издания совсем потрепались. Склеивал страницы скотчем, но это не помогало. Они рвались, и в конце концов я оставил затею. Как раз был перерыв. Я достал книги с верхних полок, где было много пыли. Повертел, решив, что и они никуда не годятся. Но всё происходит не просто так. Знаете, как это бывает, когда случается что-то неожиданное? Одна из книг упала на пол, и тогда я увидел, что внутри была спрятана тонкая книга. Повесть, если судить по объёму. В потрескавшейся обложке, без штампа и штрих-кода. Многие страницы были пустыми. На первом листе шла речь о возникновении ненависти и богине земли. Рукопись осталась в каморке до конца смены. Я забрал её домой и прочёл ещё два листа. Оказалось, что это пролог. Захватывающий, но всё-таки пролог. Вскоре я снова вернулся к книге, но когда открыл…       Он приложил руку к лицу.       — Мы не заставляем.       — А следовало бы, — сказал Салим. — Появилась глава, новая глава!       — Брехня!       — Дослушай, — настоял он. — Началась основная история. В ней говорилось о мужчинах, которые жили в разных мирах. Их воспитывали по-разному, учили разным истинам. Встретившись, они, конечно, не сошлись в мнениях. Я стал ждать, когда добавится следующая глава, но бесполезно. У меня появилось странное ощущение. Всюду, где бы я ни был, мне казалось, что за мной следят. На улицах, в квартире. Кто-то следовал за мной, будто тень. Тогда я попросил Аллаха, чтобы он дал мне сил отыскать верное решение. И я принялся за дело. Обзвонил реставраторов, с которыми общался. Ещё когда мы только-только прилетели в Лондон, они помогли деньгами, потому что увидели моё увлечение литературой. Так вот, я посоветовался насчёт рукописи. Они ничего толком не сказали, но заверили, что это уникальная история. Прошло как минимум два века с момента её написания. Я спросил, как она могла оказаться в лавке, причём в относительно хорошем состоянии. Они лишь пожали плечами, но рукопись забрали. А когда вернули, то попросили, чтобы я не звонил. Перед тем как попрощаться, они оказали мне последнюю услугу. Оставили номер эксперта. Объяснили, что он другой, открытый опыту. Я оставил лавку, потому что боялся слежки. По итогу, всё это время мы провели в раздумьях и догадках. Человек оказался умным. Я впитывал то, что он говорил, наблюдал. Он пообещал, что сообщит возраст книги, как только закончит другое исследование.       Либо ему это всё приснилось, либо самолёт упал, и теперь я существовал в непонятном мирке, из которого не было выхода. Что-то вроде личного чистилища. Появились страницы? Обман зрения! Эксперты затруднялись с ответом? Их проблемы! Знаний не хватило, вот и зассали, а чтобы не выставлять себя в дурацком свете, отправили к знакомому.       — Рукопись у тебя? — спросил Зейн.       — Да, она рядом. Я достану, — произнёс он, открыв сумку. — Вижу, что не убедил. Почему? Ты до сих пор не веришь? Даже после того? — обратился ко мне Салим.       — Ну, твари хотя бы живые. Нас чуть не сожрали. Это ли не доказательство, что они реальны?       — Книги тоже живые, — заявил Салим. — Они многое знают и о многом помнят.       Рукопись, которую он показал, действительно не походила на древнюю. Скорее всего, её перебрала не одна сотня липких рук, поэтому она загрязнилась.       Зейн осторожно взялся за уголок. Глаза блестели неприкрытым восхищением.       — Где пролог?       Мягко проведя по кофейным буквам, Салим перевернул несколько листов.       — Вот. Красивый шрифт?       — Разобраться что к чему — вообще будет заебись.       — Это тебе не «Таймс Нью Роман», — поддел Салим.       — Гонишь! Хочешь сказать, что прочитал с первого раза и без запинок?       Он замялся.       — Так, я не понял. Прочитал или нет?       — Прочитал, — ответил Салим, слегка смутившись. — Но мы же не соревнуемся, кто кого перечитает. Это не имеет значения.       — Я бы поспорил.       — Однажды человек нашёл…       …море. Уставший, измученный, он сел на колени и набрал воды в ладонь, чтобы утолить жажду. Прозрачная, она сияла на свету, словно волшебная.       — Благодарю за этот щедрый дар, — сказал человек, склонившись над гладью. — Я шёл три дня, мечтая лишь об одном живительном глотке. Теперь моё желание исполнено. Ты услышал, как я молился и подарил шанс на спасение. Сколько ещё чудес мне предстоит увидеть!       Он поднёс руки к губам и с наслаждением выпил воду.       Человек умел бросать копьё, которое всегда попадало цель и точить нож, с лёгкостью рассекающий плоть. Он убивал диких зверей, но только, если те на него нападали. Находясь в полной гармонии со своей совестью, он не ожидал подвоха от моря, в глубинах которого спал гигантский кальмар. Каждое утро он выпускал яд, а потом дожидался ночи, чтобы поймать как можно больше рыбы. Яд был бесцветным, поэтому никто из живущих бы не заметил разницы между чистой водой и отравленной.       Стоило яду разлиться по телу, как человек ощутил гнев. Он пошатнулся и свалился без чувств, а когда поднялся, то позабыл, что был мудрым. Вернувшись домой, он убил товарища, который ласково обходился с его женщиной. Потрясённая, она призвала жителей деревни восстать против злодея. Тогда человек стал потешаться над их страхами и побежал к морю. Люди гнались день и ночь, чтобы наказать убийцу. Он кинулся в воду, как сумасшедший. Все бросились за ним. Часть жителей утонула, а остальные спаслись, но проглотили отравленную воду.       Так родилась ненависть. С каждым новым поколением в крови людей становилось меньше яда, но злость никуда не исчезала. Дети с молоком матери впитывали еле сдерживаемую ярость и кричали что есть силы. Девушки и юноши презирали семьи, в которых родились. Старики и вовсе били детей, искренне веря, что они будут покладистыми.       Видя, какой хаос творится, богиня земли Гленна заговорила высоким голосом, чтобы её услышали:       — Бессмысленная жизнь ничем не лучше бессмысленной смерти. Отныне я беру контроль над вами. Если чей-то гнев выйдет за пределы разумного, у того заберу благословение, и перестанет он есть и пить, пока не умрёт. Если гнев будет касаться многих, высушу почву, на которой они обитают. Ближайшие реки и озёра высохнут, а звери переберутся в другие края. Не думайте, что я жестока. Как матери награждают детей, если они слушаются, так и я награжу вас. Всякое полнолуние я буду выбирать чистого человека, способного противостоять страстям. Когда земля наполнится кровью, вы посадите семена. Вскоре они прорастут и дадут плоды, но плоды не простые. Они напитают вас, и вы приобретёте светлые качества, которыми обладала жертва. Чтобы не мучиться в сомнениях, кого заберу в следующий раз, я разделю мир, а половины соединю мостом…       Речь Гленны прервал смелый юноша:       — Как же вы примите решение насчёт стороны? Разве левые достойнее правых, или правые достойнее левых?       — Да! — вторила старуха. — Кто достойнее?       — Лево и право равноценны, — ответила Гленна. — Лево, право, лево, право. И так до бесконечности.       Людей предложение обрадовало, потому что мало кто из них годился на роль жертвы.       Проведя по земле сухой веткой, Гленна разделила мир на половины. Как и обещала, перекинула мост, на который могла ступать лишь она сама.       Гленна затаилась в ожидании полной луны.       Первой жертвой стала девушка, направляющая горячность во благо. Однажды осознав, что причиняет боль поспешными выводами, она увлеклась поэзией. Меткими словами она действовала на сердца, пробуждая любовь.       Когда Гленна притащила девушку к мосту, та горько зарыдала.       — Прошу, пощадите! Не подхожу, нет! — кричала она, вырываясь на свободу.       — Что же ты рвёшь глотку? — спросила Гленна и, подняв её в воздух, перенесла на правую сторону, где не было сочувствующих. — Дохни свежего воздуха. У тебя ровно сутки, чтобы смириться с судьбой. Свяжите! — сказала она крепким мужчинам, желающим сорвать плоды.       — Моя сочинит поэму!       — Моя обуздает нрав! И, представьте себе, без моего вмешательства!       — Удача!       — Везение!       — Счастье!       Девушка, привязанная к столбу, молча ждала своей участи. Она выплакала все слёзы.       Как только наступило полнолуние, Гленна схватила несчастную и проткнула её грудь корнями. Кровь обагрила траву. Мужчины тотчас поспешили кинуть семена. Занялся рассвет, когда они забрали фрукты.       — Что это?       Каждую страницу пролога пересекала зигзагообразная линия, похожая на затянувшуюся трещину. Она была тусклой, едва заметной и, раскалывая первые буквы в строках, делила лист на неравные части.       — Не знаю. Может, их когда-то отрывали? Проснувшись раньше матери…       …Этан накинул тёплую одежду и выскользнул на задний двор, чтобы проверить свиней и кур. Хотя у него и была собака, которая умела, когда требовалось, показать клыки, он быстро заглянул в сарай. Инструменты, включая вилы и топор, оказались на месте. Удивившись добросовестности нового соседа, Этан отправился в поле, перед этим не забыв прихватить остро наточенный нож. Он срезал стебли, а тыквы аккуратно клал на землю, чтобы те не помялись. Вскоре потеплело, и к нему пришла мать и села на старое одеяло. Она долго-долго смотрела в синее небо. Устав, она вынула из свёртка ломоть хлеба и кусок вяленого мяса.       — Будешь есть?       Не отвлекаясь от работы, Этан ответил:       — Оставь себе, что посытнее.       — Я такая же дряхлая, как и мои лохмотья, — напомнила она, которую в молодости ласково звали Петулочкой. — Кости скрипят, ножки болят. Грохнусь, а тебе силы нужны, чтоб за порядком следить.       — Будет порядок, тогда и силы появятся.       — Красиво поёшь! Только чему там появиться, если не бережёшь? — не со зла проворчала Петула.       Остальные её сыновья умерли. Лишь Этан повзрослел, став единственной опорой для матери. Муж, поспорив с товарищами, что придушит кабана, умчал в лес, но так и не вернулся. А она перестала ждать. Направила неиссякаемую любовь на Этана, с которым чувствовала себя, как гусеница в тёплом коконе. Но кокон в любое мгновение мог растрескаться, и Петула боялась этого больше самой смерти.       — Берегу, — просто ответил Этан. — Отдых с трудом не зря чередуется.       Она поднесла мясо ко рту, но в последний момент передумала. Уж слишком боязно ей было. Ночью приснился страшный сон, в котором за Этаном приходило рогатое чудовище. Творение древнего божества, не иначе.       — Грядёт полнолуние, — произнесла Петула хриплым шёпотом. — А там, как знать, что случится. Не пытайся заговаривать с жертвой. Даже твоя храбрость бессильна.       — Что будет от пустого разговора? Гленна меня не тронет.       — Всё равно. Не суйся, — нахмурилась Петула, сложив кулаки на коленях. — То, что ты помогаешь, положения не меняет. Справа находятся чужаки. Они злые, коварные и подлые, как моя сестра до замужества. А если попадётся девушка? Заставит отпустить, очарует! О, если жертва будет ведьмой, меня настигнет горе!       — Ни за что, — серьёзно проговорил Этан и, оттирая влажный лоб, подошёл к матери. — Ни одно существо меня не переманит. Верю всему, что несёт Гленна.       — Так и должно быть.       Пока Этан жевал пресный хлеб, на правой стороне Филандр ухаживал за сестрой. Под Эвелин проломилась ветка, когда она, как белка, карабкалась по липе. Она упала в озеро, а в тот же вечер захворала. Неудачи преследовали её, как собственная тень. То шипом уколется, то с боровом приятельским столкнётся.       — Гадкие травы! Не хочу! — воскликнула она.       — А за меня? За меня хочешь?       — Дам ответ чуть позже. Не обидишься?       — Зачем обижаться, когда есть стихотворения? Уж они-то меня развеселят.       — Ты не посмеешь! — с жаром выпалила Эвелин.       — Ещё как посмею.       Конечно, девушке в её возрасте уже не пристало шалить, но Эвелин никого не слушалась, капризничала и беспечно носилась по лугам, пугая овец. Филандр видел это, но реагировал спокойно, без смущения, в то время как соседи, отворачиваясь, закрывали уши. Чтобы умерить пыл сестры, он читал стихотворения, в основном, любовные, где в красочных подробностях описывались ахи, вздохи, переглядки и поцелуи. Тогда Эвелин успокаивалась и робко глядела за горизонт.       — Мучитель! Почему ты такой злой?       — Где же я злой, если помогаю? Ну-ну, не буйствуй. Давай хотя бы глоток.       — Глоточек.       — Глоточек, — согласился Филандр.       Она поднесла чашку к носу и вдохнула. Попробовала сделать глоточек, как вдруг к горлу подкатил ком. Разразившись кашлем, Эвелин чуть не выплеснула отвар. Убрав чашку, Филандр похлопал по спине с острым позвоночником. Когда приступ кашля закончился, Эвелин с раздражением откинулась на подушку.       — Что с тобой? Что болит? Тревожишься из-за стихотворений? Влюбилась?       — Может, и влюбилась, — бросила Эвелин. — Но я его недостойна. Не подхожу.       — Кто сказал?       — Он.       — В самом деле? — изумился Филандр. — Уж не поэтому ли тянет туда, где обязательно поранишься?       — Глупости. Я не ищу боли. Это она меня находит.       — Почему он отказал?       — Догадайся, — совсем поникла Эвелин. — Я настолько неправильная? Как поступить? Запрусь дома, нарожаю ребят, и что от меня останется? Кучка пепла. Почему он уверяет, что иначе нельзя? Счастье в смирении, как считаешь?       Филандру была знакома грусть Эвелин. В деревне его быстро невзлюбили за непокорный нрав. Он не охотился с мужчинами и не соблазнял женщин, зато проповедовал о добре и уважении. Но бывают ли высокие без подходящего звания? По мнению жителей, Филандр не разбирался в духовном, а сказки сочинял лишь для того, чтобы привлечь внимание.       — Когда счастье внешнее — это поощряется, даже если человек внутри рыдает. Уж лучше радоваться в душе, для себя. На всё твоя воля. А на юношу не злись. Он имеет подобное представление, потому что не видел иной картины.       — Я навсегда буду одинока? — спросила Эвелин.       — С тобой огонь и воздух, вода и земля, — поспешил ответить Филандр. — Пока они рядом, тебе никогда не будет одиноко. И любимый в своё время придёт. Он не заставит меняться. А если всё-таки изменишься, что ж, значит, сама того искренне желала. Глоточек?       — Глоток, — нежно произнесла Эвелин.       Выпив отвар, она задремала.       Стемнело, когда Филандр отправился за изгородь, чтобы как обычно сорвать цветы, которые раскрывались ночью. Луна выкатилась из-за туч и устремила вниз немигающий взор.       «Когда же кончится противостояние?» — наклонившись, устало подумал Филандр. Даже его отцу, которого воспитывали лаской, приходилось блюсти правила могучей Гленны. Бить детей, как и жену, он боялся, а потому нарочно ссорился с родственниками или случайными прохожими. Тогда они ещё обитали в городе. Отец притворялся грубияном, чтобы его не забрала богиня, а когда все отдыхали, запирался в комнате, читал или тихо, неуверенно пел. Однажды, услыхав тоскливый голос, Филандр слез с кровати и постучал к отцу. Тот впустил его, а когда вновь закрыл дверь, строго предупредил:       — Это останется между нами.       — Останется, если позволишь брать книги.       — Хитрый мальчишка, — удивился отец.       — Есть в кого, — сказал Филандр.       Он вспомнил, как пристрастился к чтению и посоветовал Эвелин возвращаться к уже знакомым историям:       — Отыщешь новое, за что впервые не уцепилась.       Забрав цветы, Филандр оторвал несколько лепестков, которые напоминали мякоть винограда. Он сжевал часть, а остальное спрятал за щекой и повернулся к дому.       Мимо промчался вихрь из пыли и травы. В ушах нестерпимо зазвенело. Очнувшись, Филандр понял, что его ударили.       Гленна перенесла его к левым и бросила в тесный круг вооружённых мужчин. Они смеялись.       — Ровно сутки на принятие, — отчеканила Гленна и спряталась под мостом, где обустроила жилище.       — Дождались, — проговорил мужик в засаленной рубашке.       У Филандра по жилам растёкся страх. Он вцепился за чей-то рукав и прокусил сухую, как осенний лист, кожу. Рот наполнил металлический вкус. Сплюнув кровь, он толкнул стоявшего перед ним мужика. Более шустрый противник скрутил Филандра так, что затрещали кости.       — Не шевелись, ублюдок! Не уйдёшь! — рявкнул Этан.       Люди привязали Филандра к широкому дереву. Некоторые отошли в сторону, чтобы успеть поймать пленённого, если тот высвободится и побежит в лес. Этан с товарищем остался возле Филандра, следя за порядком.       — Что, если она повелит утопить младенца? Вы утопите его и ещё сотню вдобавок?       — Я тебя насквозь вижу, — прошипел Этан, побагровев от ярости.       — Что же ты видишь?       — Притворно чуткую натуру.       Ещё никто не давал Филандру такого определения. Несмотря на слабость, он засмеялся. В уголках чёрных глаз проступили слёзы.       — Веселись сколько угодно, — ответил товарищ Этана. — Всё равно скоро умирать.       — У вас не говорят, что смех оттого и чудесный, что поднимает дух?       — Но не настолько чудесный, чтобы продлить жизнь.       Филандр не был готов навсегда проститься с Эвелин. Пока он мог дышать, сердце грела надежда. Сейчас нельзя было скорбеть по изменчивой судьбе. Тем более, он догадывался, что когда-нибудь станет жертвой.       — Это мы ещё посмотрим, — заявил Филандр. — Кем были те, кого вы убили?       — Замолчи!       — Ты правда хочешь узнать? — спросил Этан.       — Да.       — Люди были самыми разными. Жёнами и матерями, отцами и братьями. Одни творили, как ангелы, вторые строили города и храмы, а третьи проповедовали. Прямо как ты. Но их смерти не напрасны. Фрукты, выращенные на крови, спасут слабых и укрепят сильных.       — Вероятно, ты уже пробовал.       — А ты?       — Ни разу.       — Ест каждый. А если не съест, то потеряет себя. Всё окончится войной, и кровь будет проливаться вечно. Мы это понимаем и восстанавливаем равновесие, чтобы не сгинуть.       — Я и моя сестра не едим, — сказал Филандр, отметив, что руки уже начали затекать. Если то же произойдёт с ногами, он быстро рухнет, не успев осуществить план. — Гленна заставляет считать иначе. Вот кто виновница ваших бед.       Этан знал, что на это ответить. Всегда поддерживающий мать, он ни на мгновение не сомневался, что тот, которого они держали, его нагло обманывал. С чего вдруг богине унижать человечество, бороться с ним, опутывая паутиной лжи? Проблема заключалась в неповиновении и глубоком неуважении традиций. Несмотря на мрачные мнения единиц, большинство утверждало, что Гленна приняла верное решение. Кому править миром, как не великому созданию?       — Ты ошибаешься, — поубавил пыл Этан, видя, что эмоциями проблему не решить. — За примером далеко идти не придётся. Раньше я был зол на окружающих и бросался на них, как дикий пёс. Мощь, которая во мне бурлила, укрепляла ненависть. А она, в свою очередь, уничтожала близких. Теперь я занимаюсь трудом и нахожу истину в простоте. Не нужны мне никакие богатства. Только крепкий дом, здоровая мать и спокойствие.       Филандр покачал головой.       — Смертью невинных спокойствия не достичь. Вы предаётесь фантазиям. Вы безумцы. Почему все насмехались надо мной? Потому что испытывали удовольствие? И от чего? От вида беспомощности?       Товарищ Этана, недовольный тем, как складывается диалог, незаметно отлучился.       — Смеёмся мы вовсе не со зла. Снискать уважение богини — бесценный дар. Тебе не понять, когда не участвуешь, — объяснил Этан.       — Моя совесть запрещает мне переживать подобное. Вы застряли в иллюзиях, созданных Гленной. Она использует людей, потому что питается кровью, как земля водой. Возможно, раньше у неё и были добрые намерения, но не сейчас. Она зависит от вас, а вы зависите от неё.       — Не говори так о богине, что нас кормит, — предупредил Этан. — Твои слова лишены смысла.       — Как и твои.       — Возьмись за ум, если он имеется. Уж лучше провести сутки в молитвах и благих мыслях, нежели размышлять о пустом.       — Я запомню, — многозначительно произнёс Филандр.       К полудню у него пересохло в горле, и он попросил попить. Прошло достаточно времени, чтобы начать действовать.       — Не положено, — отозвался жилистый старик со шрамом над бровью.       Он поигрывал топором, глядя на муравьёв, которые носили ветки и листья. Очень пристально глядел, словно не было на свете занятия интереснее.       — Почему? — напрягся Филандр. — Какая от меня будет польза, если я умру раньше срока?       — За столько не помирают, — сказал старик.       — Может, я давно не пил и ослаб? — настаивал Филандр.       У него кружилась голова. Верёвка врезалась в запястья, причиняя жгучую боль, и кровь выступала на поверхности влажной кожи.       — Так давно, что укусил моего брата? С трудом поверю, что ты утомлён хоть чем-нибудь, кроме безделья.       — Да, я пленный, но не забывайте о моей миссии!       — Друзья, слышали? — спросил старик.       Рядом с Филандром тут же очутились люди, ещё более взбудораженные, чем ночью. Они быстро двигались и быстро общались между собой. С приближением посева в них росла неведомая сила.       — Зачем позвал?       — Мы же решили, что не будем вести разговоры.       — Я бы с радостью, но он вдруг вспомнил о миссии. Простим и отпустим? — издевательским тоном спросил старик.       — Да, сейчас!       — Почему бы не отпустить, если исполняет волю Гленны?       — Если только в геенну, — ухмыльнулся брат старика с перевязанной рукой. — Скотина, чуть не столкнул меня с края! Не давать питьё ни при каких обстоятельствах!       — Он ведь не животное, — самым младшим в группе, ещё юношей, овладели сомнения.       Как бы он ни презирал чужака, в нём звучала мелодия сочувствия.       — Пойдёшь против — познаешь гнев, который мы копили долгими днями.       — Поэтому я и спрашиваю. Будьте справедливыми, а не жестокими. Позвольте бедолаге напиться!       — Не беспокойся о глупостях, — отчеканил Этан. — Пока он здраво рассуждает, нет причин для волнений.       Сказав это, он разогнал толпу.       Вечером Филандр притворился, что страдает и провалился в дрёму. Поспать толком не удалось, его докрасна отхлестали по щекам.       — Откуда ты такой взялся? — спросил Этан. — Слабее девчонки. Жалуешься от терпимых, казалось бы, неудобств. Хотел напиться? Сейчас я тебя напою.       Этан принёс чашу и протянул её к потрескавшимся губам Филандра.       Тот скривился в омерзении, но губ не раскрыл.       — Думаешь, я буду с тобой шутить?       — Вдруг… отравишь…       — Открывай рот, — произнёс Этан, страшась кары Гленны.       Она бы раздавила его, точно беспомощного жука. Губить жертву — значит, сломать колесо повозки, которая должна вечно катить по дороге.       Немного подумав, Филандр всё же сделал так, как просил Этан. И когда цветочная каша смешалась с водой, он её проглотил и резко выдохнул.       — Развяжи меня. Быстро, — приказал Филандр.       На этом глава заканчивалась. Салим захлопнул рукопись и положил её в сумку. Меня прямо-таки разрывало от противоречий. С одной стороны, возбуждение от соприкосновения с тайной. С другой — раздражение. Опять? Снова неизученная хрень, которая не сулила ничего хорошего? Почему мы вновь столкнулись с неземным, далёким от реальности?       Но самое ужасное заключалось даже не в этом. Филандр и Этан были похожи на нас. Конечно, я пытался думать логически, объясняя списанные образы шуткой судьбы, только всё равно что-то не складывалось.       — Теперь веришь?       — Да, но…       — Не особо, — огорчённо сказал Салим.       — Слушай, даже если страницы возникли сами по себе, откуда нам знать, что с этим делать? Я летел не для того, чтобы ввязываться в какую-то хуйню.       — Подожди! — воскликнул Зейн.       — Что предлагаете? Добиться признания от эксперта? Так себе план.       — У Питерсона есть все необходимые материалы для анализа. Он пообещал, что лично посетит лавку, — ответил Салим. — Надеюсь, скоро. Пока будем ждать.       — И готовиться, — сказал Зейн.       — К чему?       — В понедельник нам позвонил писатель. Кеннет Дей. Они с мистером Тафтом договорились, что он проведёт встречу с поклонниками.       — Здесь?       — О «Лавке чудес» должны знать все. Или, по крайней мере, многие. Я сказал, что оформлю зал. Мистер Тафт не доверил мне деньги, поэтому все вопросы решает его друг. Он уж точно не запретит украсить полки. Я поступил неправильно?       — Наоборот, — ответил Салим. — Ты очень хочешь поучаствовать?       — Ага!       — Объяснишь, что делать?       — Ладно уж, — пробормотал я. — Останусь в Лондоне, но только до прихода Питерсона.       — Неделя, не больше, — заверил Салим. — Он честный человек и не заставит долго ждать. Можешь пожить у меня, если не нашёл комнату.       — А ты не будешь против? Я как бы врываюсь в личное пространство.       — Кто бы говорил о личном пространстве, — отозвался он.