Лавка крови

      Питерсон потянул за обломок, словно соревновался с невидимым игроком в перетягивании каната, и закричал. Полилась кровь, с хлюпающим звуком на доски приземлилось что-то розовое, блестящее под светом шаровидных ламп. От вони, смешивающейся с густым ароматом духов, Кеннета вырвало на ботинки. Меня и самого тянуло блевать. Опустившись на пол, Дей закашлялся. Старик, который был к нему ближе всех, погладил Кеннета по сутулым плечам и, достав из рюкзака початую бутылку с водой, попросил сделать пару медленных глотков. Девушка, которая первой задала вопрос на выступлении, тоже предложила помощь. Я не расслышал, какую именно, но был уверен, что она даже не испытала отвращения, когда увидела кумира в жалком виде. Судя по всему, она искренне беспокоилась за него.       — Нет! — воскликнул Салим, прижимая телефон к уху. Неизвестно, обращался он к фельдшеру или Питерсону.       Весь мокрый от пота, он чуть не завалился на бок, но я успел его поймать и осторожно положил на спину. Еле дыша, Питерсон придерживал вываливающиеся кишки и широко раскрывал рот. Вместе с хрипами из горла вырывалось вязкое бульканье. Он произносил какие-то буквы.       — Молчи, — сказал я. — Будешь рыпаться, только хуже станет. О тебе позаботятся.       Я подбежал к Зейну и кровавыми руками отвернул его от главного входа.       — Не смотри, — попросил резко, боковым зрением заметив, что Салим вместе с Тафтом начали потихоньку выводить людей.       — Уже.       Не такого ответа я ожидал. Вообще не такого.       — Блядь, ты не должен был!..       — Но я уже, — перебил Зейн.       На меня навалилось отчаяние. Неужели ему не было страшно? Ага, как же. Он говорил быстрее обычного, плюс не переставал дёргать пальцами. Косточки фаланг хрустели, будто сухая галька. Он хрустел и хрустел, а у меня не хватало смелости, чтобы спросить: «На сколько "уже"?»       — Значит, больше не будешь.       — Что с ним? Кто его так?       — Без понятия. Следи за каморкой, ладно? Пока его не заберут, ты не повернёшься, договорились?       — Он умрёт? — спросил Зейн. — Травма очень серьёзная. Он не вынесет боли.       — Да, — ответил я коротко.       — Когда приедет полиция?       — Скоро. Не забудь, что в каморке хранится рукопись. Я на тебя рассчитываю. Пока мы были наверху, ничего странного не происходило?       Сзади рыдал ребёнок. Я запомнил семью девочки — мать, отец и брат, бывший подросток. Они были самыми молчаливыми на этом вечере, зато слушали внимательно, чуть ли не с восторгом ловили каждое слово. А теперь тихая девочка надрывала связки. Ей наверняка закрывали глаза, а ещё уши, чтобы звуки не ломали хрупкую душу.       — Нет.       — Гости, которые часто поворачивались? Может, кто-то перешёптывался?       — Они обсуждали своё, — уверенно проговорил Зейн. — Ты же не веришь, что среди гостей был шпион?       — Не исключено.       — Я прекрасно понимаю, чего ты добиваешься. Поэтому не надо. Оставь меня и займись делом.       — Каморка, — повторил я механически.       — Точно, — сказал он.       Я отошёл, а Зейн остался в том же положении — спиной к входу. Вероятность того, что он не ослушался, сводилась к минимуму. Хотя бы потому, что Зейн был не из трусливых. «Главное, чтобы это не отразилось на нём», — подумал я с горечью, помогая Салиму. На Тафта я почти не обращал внимания. Он и сам не очень-то рвался поговорить со мной.       Когда в лавке не осталось гостей, я присел рядом с Питерсоном. Он был на грани, еле-еле шевеля обкусанными губами. Редкие волосы на продолговатом черепе слиплись, щёки колыхались. Вдруг Питерсон распахнул веки, которые до этого смыкались, словно потяжелев, и произнёс: «Рукопись». Подбородком он указал на оттопыренный карман.       — Это ваша последняя воля? — спросил Салим.       У Питерсона не осталось сил, поэтому он просто моргнул. Я потянулся к карману. Когда пальцы соприкоснулись с влажной тканью, меня тряхануло. Пропитанная бурым рубашка, с которой слетела пуговица, мокасины в грязи, дыры на брюках — всё это вызывало если не ужас, то хотя бы тревогу. Вероятно, Питерсон падал. Помимо того, что у него были почти что голые колени, на запястьях, морщинистой шее и лбу виднелись царапины. Как будто он полз по асфальту, а вокруг него носилась стая взбесившихся кошек, не поделивших добычу. Я забрал сложенный лист бумаги и передал его Салиму.       — Кажется, он твой.       Салим развернул лист и, мельком просмотрев содержимое, благодарно кивнул.       — Я обязательно прочту. Ваш труд не исчезнет.       — Что там?       — Позже, — твёрдо сказал Салим, спрятав так называемый труд в карман.       У Питерсона закрылись глаза. Ещё какое-то время его грудь быстро поднималась и опускалась, а потом остановилась, всё затихло. Тогда я разглядел в полутёмном коридоре, ведущем в каморку, массивную фигуру. Не человеческую, нет. Это существо походило на него отдалённо и двигалось дёргано. Локти выворачивались в разные стороны, а ноги, между которыми не было промежутка, настолько они были толстыми, шаркали по ковру.       Знакомый мужской голос болезненно резанул по ушам:       — Джейсо-о-о-он!       К горлу подступила тошнота. Казалось, меня откинуло в прошлое, когда не было кепки, за которой можно скрыть испуг. Снова кошмар, привычная боль в груди, неясный шум в черепной коробке.       — Как Зейн? — спросил я наигранно бодро и прикусил язык. Вкус крови напомнил лекарство, которое я когда-то принимал, чтобы спокойно спать.       — Стоит возле каморки, — сказал Салим. — О чём ты?       О том, что оно было рядом с Зейном, но не трогало его. Я единственный, кто видел и слышал существо. Но галлюцинация была чересчур реальной, почти такой же реальной, как Салим, который перед тем как ответить, читал вслух молитву за Питерсона.       — Херня, забей.       Оно не исчезало, а когда вышло на свет, из меня будто вышибли дух. Мышцы застыли. Я боялся не только пошевелиться, боялся даже заговорить. Как и Питерсон, я превратился в мертвеца, тихого и неподвижного. Над губой выступил пот, по виску сбегала холодная струйка.       — Посмотри на меня, — попросил Салим.       Что будет, если я посмотрю? Существо ускорится и, не жуя, сожрёт меня? Отец умел внушать ненависть, но больше всего боязнь получить удар по почкам. Смерть была бы не самым худшим концом. Главное, чтобы без резких взмахов, быстро.       — Джейсон.       В голосе Салима не было злобы отца. Разве я когда-нибудь замечал, чтобы он темнел от гнева и, брызгая слюной, колотил по двери? Чтобы полноватое тело росло и ширилось, чтобы с него слезала одежда, как на человеке, который горит?       — Тебе плохо, не отрицай.       — Нет, — прошептал я.       — Джейсо-о-о-он! — говорил отец, изо рта которого лилась мутная вода.       Он был совсем близко и не планировал останавливаться. Он готовил что-то посерьёзнее, гораздо серьёзнее метких ударов. Может, перепрыгнуть через Питерсона на улицу, в ночь… Хотя кого я обманывал? Прятаться было негде. Он бы достал меня и в многолюдной толпе.       — Джейсон, — ещё раз позвал Салим, тронув за плечо. Я слегка вздрогнул. — Прошу…       — На меня, сука! На меня! Что ты опять натворил, а? — закричал отец.       По животу, раздувающемуся от пива и сэндвичей, ползали мухи. Их притягивал горький пот и жир. Отец уже заполнял пространство вокруг меня, шкафы и полки скрывались за необъятным туловищем. В лавке заметно потускнело, а воздух наэлектризовался. Стоило поднести зажигалку, и книгам бы наступил конец.       И мне.       Пиздец.       Темнота.       — …нам нужно сберечь рукопись.       Я осторожно посмотрел на Салима. Приблизив лицо к моему, он сочувственно произнёс:       — В одиночку не справиться.       Конечно, не справиться.       Отец исчез. По крайней мере, я не чувствовал его присутствие. Чтобы убедиться, что всё закончилось, я глянул перед собой. Чудовище, кричавшее моё имя, растаяло, как лёд на солнце. От него не осталось ни капли зловонной жижи.       Дав мне передышку, Салим ушёл в коридор, чтобы проверить каморку.       — Чем я могу помочь? — спросил он, когда приехали машины. Питерсона забрали.       — Ты уже помог.       И ведь даже не соврал. Когда Салим завёл речь про рукопись, во мне проснулась смелость, которой оказалось достаточно, чтобы перечить отцу. Или тому, что было вместо него.