Лавка крови

      Вставить новые стёкла — это ещё полбеды. Гораздо труднее было разобраться с мебелью. Часть мы, конечно, сумели починить, но часть пришлось заказывать и собирать самостоятельно. Помимо этого, Тафт попросил избавиться от книг, которые не получилось восстановить, но разрешил забрать некоторые романы домой. Салим настаивал, чтобы забрать все и очень огорчился, когда ему отказали.       Кое-какие книги ждала совершенно другая участь.       — Даже на такое найдётся покупатель, — небрежно обронил Тафт, когда выдавал поручения.       В нерабочий для лавки день, а именно в среду, мы спокойно вошли в зал и, собрав с десяток аккуратных стопок, принялись заклеивать листы. Сперва у меня не выходило, обрывки страниц становились неровно, но потом я втянулся в процесс и сам не заметил, как мы заговорили о будущем.       — Кем ты видишь себя через десять лет?       — Магнатом, у которого живёт пума. Она будет ходить по шикарному особняку и пугать гостей. Ну, если те, конечно, осмелятся познакомиться с ней поближе.       — А если серьёзно? Если бы у меня была возможность, я бы открыл книжный магазин. Или купил «Лавку чудес».       — Это даже не план, а целая мечта. Сбудется ли?       — Буду надеяться и делать всё, чтобы сбылась. Медленно, ступенька за ступенькой. Когда к чему-то стремишься, то забываешь о времени.       — Звучит потрясно! — ответил я, послав Салиму ободряющую улыбку.       — Правда?       — Правда-правда. У тебя, по крайней мере, есть мечта.       Треснул скотчем, перелистнул страницу. Что там по сюжету? Ведьму спасли от сожжения и поселили в глухом лесу, запретив посещать город. Следующим на очереди был древнегреческий миф. Затем древнеримский. История о голливудском актёре, бабочке, которая не умела летать, каирском мальчике, ищущем отца. Они смешивались, слипались, витиеватые предложения переходили в короткие, рубленые, а тысячи, сотни тысяч слов мелькали перед глазами, как мушки.       Тихий голос Салима, вселяющий умиротворение, звучал, будто музыка. Он расслаблял меня, делал податливым и мягким. Оказывается, погрузиться с головой в общую работу было приятно. Я сел поближе к Салиму, но достаточно далеко от книг, чтобы не свернуть стопку.       — Неужели у тебя нет мечты?       — В детстве была, а теперь нет. Уж не знаю почему, но это так.       — И о чём ты мечтал?       — Не поверишь… — выдержал паузу, не скрывая смущения. — Стать танцором.       — У тебя гибкие ноги, — заметил Салим.       Я покраснел, наверное, до кончиков ушей, но всё равно поблагодарил за комплимент. Волнение, правда, не прошло бесследно, потому что отрывок скотча соединил неразорванные страницы.       — Нет, серьёзно, — сказал он. — Тебе не понять, потому что они твои. Вид из окна перестаёт быть красивым, если часто смотреть.       — Логично.       — Ты где-нибудь танцевал?       — Иногда дома, но в основном в младшей школе. Мы разыгрывали представления. Брали укороченные версии сказок, учили тексты, шили костюмы, готовили декорации и выступали. Мне всегда давали роли с танцами. Сейчас мне кажется, что это больше походило на судороги. Представь меня в доспехах и с пластиковым мечом. Представил? А танцы, когда вертишь руками в разные стороны? Херня, зато весело. Хоть где-то можно было побеситься. Когда мы играли, все хлопали. Как ни крути, а родители — самая благодарная публика.       — Твои приходили?       — Бывало. Раз или два. Я хотел, чтобы они приходили гораздо чаще, видели, как я умею играть.       Салим тактично промолчал насчёт родителей. Вместо этого он спросил:       — Пригласишь, если будешь танцевать?       — На сцене?       — Да. Я бы посмотрел. Всегда удивляло, как люди вживаются в роль.       — Ну, если только повезёт, и меня примут. С такими-то данными, — сказал я, похлопав по животу.       — Вес — это не проблема.       — В моём случае до фига проблем. Тело, мимика, движения. Да и отвык я выступать. Придётся смотреть на кого-то другого.       — Просто так откажешься от первого за последние годы поклонника? — спросил он, легонько толкнув в плечо.       — Если не будешь паинькой.       Потянувшись за очередной книгой, я обратил внимание на заднюю сторону шеи Салима. Она вся была в чёрных пятнах. Неужели врачи ничего не заподозрили? Я взял карманный томик и сразу отложил. Умиротворение сменилось тревогой, концентрирующейся точкой во лбу.       — Как тебя ещё не напичкали лекарствами?       — Мне выписали мазь. Помогает.       — Настолько хорошо, что даже плохо? Эта штука не планирует исчезать. Пятен всё больше и больше. На руке то же самое?       — Да.       — Они болят?       — Немного, если надавить.       Будь я пиздатым врачом, то посоветовал взять отпуск и пропить курс таблеток. Что, если пятна были признаком смертельной болезни? Только какой? Я вспомнил самые стрёмные названия — от чумы до туберкулёза.       Судя по словам Салима, пятно появилось, когда мы встретились. До этого он общался с Питерсоном. Мог ли он заразиться от него? В каких условиях жил Питерсон? Вероятно, не очень удачных, раз ему виделось всякое, а в квартире, если опустить вариант с галлюцинациями, постоянно пропадал свет. Почему он работал дома? Задавался этими же вопросами Салим?       — Что насчёт других симптомов?       — К вечеру повышается температура.       — Хули ты ничего не рассказываешь? — спросил я, возмущённый от несправедливости. — Скрытный, как хер знает кто!       — Рассказывать нечего. Заклеивай книги.       — Думаешь, что можешь сменить тему? А ху…       — Тихо!       — Чего?       — Прислушайся, — ответил он.       Сухое шуршание, словно крыса возится в куче бумажек. Я пошёл в направлении звука. Он доносился ниоткуда и одновременно отовсюду. Не затягивая, я проверил каморку и верхний этаж с пустующими полками. С масляного портрета на меня осуждающе смотрел важный дядька с густыми усами. Взгляд так и говорил, мол, невыносимое ты создание, Джейсон, любопытное и взрывное.       — Сумка! — закричал Салим.       Я спустился по лестнице и решительно потянул за молнию. Вытащенная рукопись извивалась и шипела, будто змея.       — Живая, сука!       — Отдай.       — Да с радостью!       Он погладил по срезу и, раскрыв рукопись, осторожно положил её на пол. Листы какое-то время дёргались, но потом перестали. Довольный, Салим ухмыльнулся.       — Даже ей нравится ласка.       — А если бы укусила? — спросил я, разглядывая страницы с проявляющимися буквами. Они были не такими яркими и аккуратными, как в прошлый раз, словно писатель, торопясь, экономил чернила. — Это глава?       — Очередная.       — Ага, ничего необычного… Блядь, да это пиздец как странно! Хоть на камеру снимай!       — У меня нет камеры, — ответил Салим. — Прочтём сразу, чтобы не сохранять интригу?       — Да. И вернёмся к пятнам.       — Если я скажу, что умираю, тебе полегчает? — спросил он предельно серьёзно.       Как вообще может полегчать, зная, что человек, который находится рядом, медленно угасает?       — Мне важно, чтобы ты доверял мне.       — Я доверяю тебе, — не задумываясь сказал Салим. — Переформулирую вопрос. Между нами что-то изменится?       К чему он клонил? Хотел узнать, как поступлю, если передо мной встанет выбор? Смотря что предлагается. В любом случае разговоры только сгущали напряжение. Я допускал, что он таким образом берёг меня. Держал в неведении так же, как и Зейна, чтобы избавить от лишних забот.       — Нет.       — Когда будет плохо, ты узнаешь об этом первым, — ответил Салим. — Ему снилось, как он прокладывал путь в лесу, пока…       …не обожгло спину. Упав, Филандр потянулся к позвоночнику. Этан вытащил нож, заколотил ногами по незащищённой голове, липкой от крови. Филандр лежал неподвижно, но Этан продолжал бить, причём с такой яростью, что позавидовала бы даже сама Гленна. Полупрозрачный дух висел над землёй, проливая слёзы по живым и мёртвым.       Очнувшись, Филандр первым делом попросил воды. Ему подали кружку, пахнущую грязью. Он жадно выпил до последней капли и спросил полную женщину в коричневом платье:       — Где мальчик?       — Только двоих нашли. Вас и вашего друга.       — Этан здесь?       — Да, мы приготовили ему отвар. Нездоров был, мать в бреду звал, — пояснила женщина.       Филандр пошевелился и, ощутив боль в плече, мучительно скривился. Воспоминания хлынули бурным потоком. Злое выражение лица Этана, слова, колющие иглами. Он попробовал сесть и выругался.       — Резкие движения вам не помогут.       — Не подскажете, куда я попал?       — Не уверена, что мне разрешено говорить о таких вещах. Мы спрятались от Гленны, — замялась женщина, колдуя над столиком с пузырьками. — Вы отправитесь наверх, когда вылечитесь, а нам ещё жить и жить.       — Наверх? Значит, мы и впрямь провалились?       — Бывали случаи и похуже. Вам повезло, — сказала она, подойдя к кровати в углу комнаты и нежно коснулась человека. Послышался короткий шумный вдох.       — Где он?       — О, проснулись. Как вас зовут? Да не вас! Имя ваше мне уже известно.       Филандр представился, на что женщина промолчала. Замешав лекарство, она попросила Этана его проглотить. Он повиновался. Выказывающий недоверие Этан старался вести себя мягче по отношению к спасительнице, мотива которой не до конца понимал. Он сразу догадался, что она чужачка, а потому лишний раз не сталкивался с ней взглядом, чтобы не вызвать бурю недовольства или возмущения. Неизвестно, какими правилами руководствовались местные жители.       Приподнявшись на белоснежных подушках, Этан хмыкнул.       — Что?       — Видно, судьба проверяет на прочность. Как печально, что ты вновь оказался рядом.       — И я рад нашему воссоединению, — с нескрываемой иронией произнёс Филандр. — Как мы выберемся?       — Отец даст посредника между небом и землёй. Он проведёт вас к выходу. Предупреждаю сразу, путь неблизкий, поэтому набирайтесь сил.       — А нельзя ускорить процесс? — спросил Этан.       — Что случилось? — поинтересовался Филандр.       — Какое тебе дело до моих забот?       — Теперь мы равны, — объяснил он. — Ты меня чуть не убил, но идти придётся вместе. Я спрашиваю, чтобы в дороге не возникли проблемы.       Помедлив, Этан оставил постель.       — Когда упал, — сказал он, указав на ногу, перебинтованную и зафиксированную деревяшками, — то сломал лодыжку.       — Награда за дерзость, — ответил Филандр.       Не таким он представлял торжество справедливости. Перед тем как провалиться, Филандр отчаянно желал Этану смерти, ненавидел его за жестокость, а вместе с этим испытывал презрение к самому себе. Вкусив плод злобы, он позволил Гленне одержать маленькую победу. К счастью, сейчас, отдыхая после потрясения, он вновь обратился к сочувствию. Глубоко внутри отзывалось наслаждение: «Этан получил по заслугам. Кровь за кровь», — но Филандр реагировал на него более чем равнодушно. При виде слабого человека делалось не радостно, а тоскливо. Быстро вскипающая ненависть также быстро потухла, как свеча, которую задуло сквозняком.       — Запомни, — начал Этан, — ты — жертва. Впредь я не пощажу тебя. Будешь делать то, что я скажу.       — Нет, — спокойно ответил Филандр. — Здесь ты надо мной не властен. Эти люди не любят Гленну.       Женщина кивнула и, собрав пузырьки, поспешила за дверь. Прежде чем уйти, она строго предупредила:       — Не шумите, иначе брошу в горячее озеро!       Опираясь на палки, Этан присел на стул.       — Что это за озеро? — спросил он, кривясь бледным лицом, на котором отражалась усталость.       — Откуда мне знать?       — Пока я дремал, вы наверняка успели познакомиться поближе. Вас кое-что объединяет. Я стерплю подобное неуважение, но лишь затем, чтобы выжить, — сказал Этан, упрямо вскинув подбородок.       — Почему ты напал? — спросил Филандр, перекатившись на бок, и отодвинул одеяло.       — Не смей взывать к моей совести.       — Если есть, к чему взывать. Взгляни на руки. Они в крови, — сказал Филандр и, вытянув на свет перевязанную ладонь, добавил: — Моей крови. Что бы сказала твоя мать?       — Закрой рот! — вскрикнул он, поднялся и, бросившись к Филандру, наклонился близко-близко, но… ничего не сделал.       Палки выскользнули на пол. Этан упал на свободную часть кровати. Филандр мог поклясться, что он всхлипнул и, утерев нос рукавом, кашлянул в кулак.       — Мы не говорим о матери. Никогда, — мрачно сказал Этан. — Чего ты хочешь?       — Чтобы ты признался, что поступил, как сволочь.       — Прости, — бросил он. — Ну как, достаточно?       Филандра ответ не вдохновил. Конечно, он предполагал, что у Этана не хватит смелости, чтобы раскаяться, но и к сухим равнодушным словам не был готов.       — К чему извинения, когда продолжаешь играть роль хранителя Гленны? Я всё прекрасно слышу. Тебе меня не жаль.       — Большего не дождёшься, — ответил Этан.       — А как же слёзы? Внутренний ребёнок просится на волю, — с едва заметной улыбкой проговорил Филандр.       Трогательный порыв был единственным, что ему понравилось в Этане. Филандр впервые увидел, как в нём красками заиграл робкий, но нежный свет. Он показывал его матери, товарищам, Гленне? Или же прятал слёзы, как постыдную тайну?       — Враньё, — сказал Этан. — Я не умею.       — Что не умеешь? Плакать? Все умеют. Наверное, ты просто забыл. Попробуй, когда я усну, только не спеши.       — Обойдусь без чужих советов, — подобрав палки, ответил он и ушёл в тёмный угол.       — Что ж, надеюсь, тебе полегчает, и я наконец услышу искренность в голосе.       Спустя неделю Этан и Филандр часто выбирались за пределы башни, как, например, сейчас. Они шагали по дороге, полные надежд и стремлений. Всякая улица в подземном городе, всякий валун и статуя, украшенная драгоценными камнями, которые не обработали, а оставили такими, какие они есть по своей природе, напоминали о доме.       Они обошли около пяти районов, каждый из которых разительно отличался от предыдущего.       Филандру пришёлся по душе район певцов, художников и писателей, восхваляющих прелести свободы и мирного сосуществования. Он нашёл прекрасным, что дети в таких семьях росли не в строгости, а в любви. Искусство окружало их с самого рождения. Если же ребёнок проявлял интерес к физическому труду, родители не требовали заниматься пением или написанием стихотворений, а поддерживали следовать велению сердца. Некоторых приглашали к мастерам, иных же, более замкнутых, обучали дома.       Узнав о том, что в этот день проходила ярмарка по случаю праздника «Светлого рассказчика», Этан цокнул языком.       — Веселиться тоже не умеешь? — поддел Филандр.       — Сомневаюсь, что там будет весело.       — Я всё же проверю.       — Для чего? — спросил Этан, но Филандр уже двинулся по направлению к площади.       Навстречу шли матери с детьми, которые поедали мясные и фруктовые пироги, старушки, закутанные во столько слоёв фиолетовой, жёлтой, красной, зелёной и синей ткани, что были похожи на морщинистых гусениц, прячущихся в листьях капусты, мужчины с забившейся под ногтями грязью, ссадинами и ушибами, говорящими не только об упорном труде, но и желании ухаживать за семьёй, совсем юные девушки и парни, исполненные заветными мечтами, а потому с воодушевлением ожидающие будущего. Все они посещали или будут посещать ярмарочные комнаты, выдолбленные в камнях. Внутри продавали сладости и горячую пищу, которую готовили герои разнообразных книг. Помимо этого, здесь были комнаты для тихого и громкого чтения. В первом случае люди могли разговаривать только шёпотом и то, если возникала острая необходимость. Расшалившихся и чрезмерно весёлых отправляли на выход, чтобы не мешали созданной обстановке. Во втором типе комнат разрешалось читать вслух, правда, ради себя, а не друг для друга.       Филандр заглянул в такую комнату. Этан, хоть и лениво, но последовал его примеру.       Девочка с огненными кудрями водила пальцем по страницам, с усердием выговаривая слова:       — Героя не пугал ни мороз, ни ветер, потому что далеко-далеко, в стране, где небо и землю перевернул великан, жила его пуговичная.       На нижней скамье читал дряхлый старик:       — В ноль-ноль-ноль-ноль она вынесла корзину со всем добром и, зарядив кочергу, ударила по туше мёртвого козлёнка.       Его не отвлекали женщины, читающие одновременно одну и ту же книгу:       — Семечко, посаженное с заботой, которая исцеляет, а не душит, способно превратиться в крепкое дерево.       — Вам помочь? — с искренним умилением обратился хозяин комнаты к Филандру. Все знали, что к ним провалились жители наземного мира.       — Не обращайте внимания. Мы просто гуляем.       — Если проголодаетесь, посетите комнату с жареными поросятами, — посоветовал он. — Мой брат страсть как любит готовить.       — Так и поступим, — сказал дружелюбно настроенный Филандр.       — Обязательно, — выдавил Этан.       Выйдя из комнаты, он страшно расчихался, будто унюхал перец.       — Пыль?       — Люди.       — Вот, значит, какого ты о них мнения? — спросил Филандр. — А ведь они нас приняли.       — Я благодарен, но мне будет лучше в башне, — ответил Этан, косясь на разрисованный тусклой краской пол. — Они слишком добрые и открытые. Мне становится невыносимо, что какие-то чужаки радуются, читая книги и наслаждаясь сытной едой, пока левые страдают.       — Будь счастлив, что им хорошо. Они этого достойны.       — А мы? Мы, значит, не достойны? — с глубокой печалью спросил Этан.       — Всякий достоин быть счастливым. Кажется, я догадываюсь, что с тобой.       — Не думай, что понимаешь меня.       Пересёкши комнату, в которой распивали чаи с засахаренной черникой, Филандр остановился перед яркой вывеской, по которой можно было понять, что здесь делились историями. Оказавшись внутри, он выбрал место поближе к рассказчику. Тот излагал в подробностях, как посещал грот, населённый огнедышащими драконами, и все, включая взрослых, ахали от восторга. Этан приземлился в ближайшее от Филандра кресло.       — Тебе пора в башню.       — Я не обещал, что уйду, — сказал Этан. — Там будет лучше, но всё-таки скучно. Лекари заняты, у них больные. К тому же у меня есть миссия.       — Да, и какая же?       — Следить за тобой.       — Я не сбегу. Некуда, — ответил Филандр. — Так что брось это нелёгкое дело и займись…       — Наземные жители! — воскликнул рассказчик. — Оказывается, среди вас бывают общительные. Вас не завораживают драконы? Представьтесь.       — Давайте, не робейте!       — Просим! — по-взрослому сказал мальчишка с разбитыми коленями.       Они назвали имена, и по комнате прокатился одобрительный шёпот.       — Как вы понимаете, к книгам мы относимся с безграничным уважением. Посредники выручают, когда их не хватает, но этого всё равно недостаточно. Нам будет очень приятно, если каждый из вас расскажет свою историю. Форма и стиль не имеют значения. Согласны развлечь нас, скромных слушателей?       Филандр обрадовался — наконец он покажет, что умеет! Вернуться в родную стихию после бесконечно нудных дней было подобно глотку нектара для бабочки. Но сперва он хотел кое-что проверить, а для этого подтолкнул Этана, ещё более зажатого, чем прежде.       — Ни за что.       — К чёрту смущение! — ответила девушка, сидящая рядом. — Вы — морской конёк! Неужели у морского конька не найдётся, чем нас удивить?       — Что за нелепое сравнение? Волк, самый настоящий волк! Я видела, какие они хмурые.       — Мне кажется, — горячо подхватил рассказчик, — ваши слова далеки от правды. Но собственные мысли, пожалуй, я утаю. В прошлый раз мне здорово досталось.       — Вас побили? — спросил Филандр.       — Сильно, между прочим. Не волнуйтесь, больше мы не враждуем, — сказал он с удовольствием. — Теперь я знаю, как защищаться.       — Как?       — Обнимать противника. Забавная ситуация получается, ссора утихает…       — И возникает ещё одна, на новой почве? — перебил скромный слушатель.       — Мрак… — недовольно прошептал Этан. — Ладно, я соглашусь, но только с условием.       — Каким? — нетерпеливо спросила толстая женщина.       Этану предстояло сознаться в особенности, которой отличались многие на планете и стыдились этого, как телесного уродства. Этан боялся, что его осудят. Однажды, будучи юношей, он поведал товарищам, что терпеть не может пиявок, и они рассмеялись над ним. Даже когда он чуть не утонул в болоте и заболел, ему объяснили, что именно трудности укрепляют мужчину. Но так ли это было на самом деле?       — Не смейтесь надо мной, — сказал Этан.       В комнате повисла тишина.       — Мы собрались не для того, чтобы портить друг другу настроение, — ответил Филандр.       — Говори как умеешь, — поддержали из толпы. — Смеяться не будем.       Расположившись на короткой скамье, Этан задумался, что бы сообщить народу, о котором раньше не имел никакого представления. Тут, под землёй, протекала жизнь, многообразная, неидеальная, но всё же светлая. Насилие, если и было, то порицалось, а нарушителям, которые понесли наказание, давался второй шанс. Этан видел, насколько они были разными. Видел, что их не снедала зависть, алчность и злоба. В них не было ни малейшей капли того, что бурлило в нём самом, и от этого знания делалось горько. Когда он погнался за Филандром, то был ослеплён яростью, но её передала ему вовсе не Гленна. До сих пор Этан не испытывал чувства вины за содеянное, но теперь, в окружении незнакомых лиц, к нему пришло понимание. Это не люди тонули в невежестве, а он сам.       Вот что рассказал Этан, когда обрёл нужную мысль:       — Один мальчик потерял друга. Очень он тосковал по нему и плакал над могилой, а когда наступала ночь, уходил домой, чтобы пожелать добрых снов матери. Летели годы, но скорбь не исчезала. Она росла и ширилась, боль и обида захватывали мальчика. Утром он жаловался на хмурую погоду, которая мешала играть, на поданный завтрак и грязную посуду. Если на одежде он замечал какое-нибудь пятнышко, то сразу же злился и топал ногами. Мать водила сына к друзьям, вместе они гуляли и веселились, но мальчику было всё равно. Любое несовершенство или небрежно сказанное слово он осуждал, и все удивлялись, как у такой доброй и терпеливой женщины мог родиться такой сын. Но вот мальчик вырос, у него появилась семья. Поначалу всё шло замечательно, но вскоре жена и дети стали бояться мальчика. Он читал мрачные книги и всё больше и больше прятался в себе, а когда в семье заговаривали о его прошлом, ударял кулаком по столу с криком: «Молчать!» Старость он коротал в одиночестве. Немощный, худой, лысый, мальчик ворчал на соседских кошек и ругал детей. Те часто разглядывали двор безумного старика.       Как-то раз он погнался за любопытной девчонкой, но не рассчитал сил и упал с холма. Очнувшись, он обнаружил юношу редкостной красоты. В отличие от остальных, юноша не страшился мальчика и даже наоборот. Он поднял его сильными руками и проводил к жилищу. Всю дорогу они молчали. С тех пор старый мальчик и юноша не разлучались. Мальчик задавал вопросы об устройстве мира, а юноша с удовольствием отвечал.       Они жили, как отец и сын.       Мальчик изменился до неузнаваемости. Как прилежный хозяин, он возделывал сад и ухаживал за домом.       В день смерти он спросил:       — Кто тебя подослал? Меня здесь не любят, я никому не нужен. Зачем же ты проявил обо мне заботу? Почему дал столько важных уроков?       — Я давал уроки, но последний ты так и не усвоил. Даже у грубого человека есть Совесть. Она дремлет, но иногда пробуждается, чтобы освободить. Разве тебе было плохо со мной?       — Очень, очень хорошо! Неужели наша дружба закончится так скоро?       — Зато теперь ты знаешь, что есть любовь, дружба и семья. Дело было в твоём отношении. Всё из-за…       — Смерти друга.       — Детство преподносит нам уроки не менее серьёзные, чем Совесть, — ответил юноша, любовно склонившись над мальчиком. — Но мы должны проходить их с достоинством, не отказываясь от счастья. Прощай!       — А как же я? — спросил мальчик.       — Как появились вместе, так и уйдём. Надеюсь, мы ещё встретимся.       Они обнялись и умерли в то же мгновение.       Этан окинул взором притихших слушателей. Словно распуганные шумом рыбы, они тупо моргали влажными глазами.       — Неожиданно, — ответил рассказчик, — но чудесно. Верно?       — Они встретились? — вдруг спросил Филандр. — Мальчик и Совесть.       — Это не моя история, — признался Этан. — Старший брат когда-то поделился, вот я и запомнил. Правда, она была не такой печальной. Скорее, страшной. В оригинале мальчика преследовала Смерть, а не Совесть. Я переделал по собственному желанию.       — И всё же, — не унимался Филандр, — они встретились?       — Если мальчик остался таким же, то да, они встретились.       — Значит, дурацкая у него Совесть, не уберегла, — ответила женщина с малышом, а напоследок крепко выразилась.       Дети посмеялись, а кое-кто постарше сказал, что Совесть, точно данное природой божество, о котором нельзя говорить дурно. Беседу на тему богов продолжать не стали, зато похвалили Этана. Зардевшись, он занял место среди слушателей.       Филандр вышел вперёд. Он выбрал самую большую историю, на которую только был способен. Дыхание перехватывало, а он всё говорил и говорил, довольный тем, что ему были рады.       Когда люди разошлись, чтобы поразмыслить над историями, Филандр сказал:       — Признайся, тебе понравился вечер. Кое-что я бы, впрочем, предпочёл забыть.       — Легенду об устрицах-каннибалах?       — Даже для меня она была жуткой, — шутливо произнёс Филандр.       Они сходили в сладкую комнату и взяли по нескольку булочек, начинённых горьким шоколадом. Этан ответил, когда они приблизились к башне:       — Мне понравился вечер. Особенно твой рассказ о деревянных птицах. Всем было интересно.       — Что я слышу? — спросил Филандр. — Видимо, у тебя сломана не только лодыжка.       — Взгляни на руку и больше не произноси подобных слов, — сказал он, а сам тихонько рассмеялся.       То ли климат, то ли воздух, вобравший запах старой бумаги и жареного теста, но что-то решительно действовало на Этана. Он шагал рядом с Филандром, презирая его меньше, чем обычно. В какой-то момент Этан пришёл к выводу, что зря не позаботился о мальчике.       — Как думаешь, тот ребёнок цел?       — Григ? — удивлённо спросил Филандр. — Не знаю. Лишь бы его снова не бросили в лесу.       Убрав рукопись в сумку, Салим продолжил заклеивать книги.       — Быстро они.       — Что?       — Сошлись. Этан бесился, а после вечера историй поменял мнение. Но с чего вдруг? Почему он беспокоится о пацане? Такое чувство, будто мы перескочили какой-то важный для сюжета момент.       — Некоторые писатели устают под конец, — объяснил Салим. — Тебя не устраивает, что они сблизились?       — Не-а, только я перестаю верить персонажам. Конечно, они забавные и всё такое, но этого недостаточно, понимаешь?       — Да, — ответил он. — Глава испортила впечатление?       — Не переживай. Филандр и Этан неплохие парни. Филандр уж точно.       — Приятно, что ты так лестно о нём отзываешься.       Если бы не волшебство, увиденное собственными глазами, я мог решить, что автором рукописи был Салим. Не только потому, что он отыскал её и защищал изо всех сил. Всегда, когда появлялись слова, он узнавал об этом первым. Кто разбудил посреди ночи, чтобы показать легенду? А кто догадался, откуда доносится звук? Я сидел на том же расстоянии от сумки, что и Салим, но меня тянуло в противоположную сторону. Почему я не услышал сразу, что это шипела рукопись? Просто потому, что она выбрала Салима в любимчики?       — Не против, если я буду носить рукопись?       — Зачем?       — Теперь моя очередь, — сказал я, а потом добавил для убедительности: — Мы в ответе за тех, кого приручили.       — Тебя ведь ничто не остановит, правда? — нахмурился Салим, но в конечном итоге согласился передать легенду.       Закончив с книгами, мы вышли из «Лавки чудес». О пятнах я больше не спрашивал.