Лавка крови

      Работа протекала не так быстро, как мне хотелось. Я разбирал коробки, кратко отмечая на листке книги, журналы и газеты. Сколько бы Салим не пытался привести каморку в порядок, в ней всегда что-то было не так. Не пойми откуда появлялись новые тома с жёлтой бумагой, кожаные тетради, от которых тянулась паутина. Однако, пауки здесь не жили. По крайней мере, я ни одного не заметил, а если бы и заметил, то наверняка прихлопнул.       На листке, помимо цифр и букв, вырисовывались узоры. У меня была привычка чёркать одинаковые линии и предметы, когда я занимался чем-то монотонным. Сейчас, например, получалось нечто схожее с мозаикой. Разрозненные кусочки накладывались друг на друга, будто осколки стекла. Некоторые я закрашивал полностью или наполовину, а некоторые оставлял пустыми, чтобы они пересекали клетки. Процесс был методичным, но так как я с утра выпил много кофе, в сон меня не клонило.       Пункты следовали один за другим, становясь всё больше и больше. На двадцать третьем мне надоело писать, к тому же, многое казалось непонятным. Изменив стратегию, я стал рисовать книги и, протягивая к ним стрелки, указывал особенности. У этой пришита закладка, у второй развалился корешок, в третьей бумага шла волнами. Рисунки были хреновыми, зато так меньше напрягалась рука, тем более что на безымянном пальце уже вздулась шишка.       Я перевернул лист, когда из коридора раздался грохот.       — Всё нормально?       — Да, — неуверенно ответил Салим.       — Точно? Могу выйти.       — Не надо, это не серьёзно, — сказал он и попросил вернуться к делам.       — Тогда ладно. Если что, не стесняйся, зови!       Я запер дверь, чтобы посторонние звуки не мешали разгребать хлам.       Ближе к обеду на листке не осталось свободного места. Я вытащил папку и провёл ручкой по чистой бумаге. Оказалось, что ручка не пишет. Тряхнул, попробовал начеркать фигуру. Чернила показались всего на секунду, а затем исчезли под шариком.       От ручки меня отвлекла газета, упавшая с верхней полки. Большая часть слов была размыта, как от дождя, а та, что осталась в целости и сохранности, рассказывала о гибели мужчины. «Не справившись с собственными демонами, он утопился», — гласило название. Я прочитал небольшой текст, обратив внимание на предложение, выделенное жирным шрифтом: «Труд сделал из обезьяны человека, а алкоголь превратил его в паразит общества». Жёсткие фразы, которые были основой статьи, отзывались во мне безумными вспышками. Холод, бегущий по спине, противно лизал вспотевшую кожу. Я глубоко задышал и, положив газету, решил вернуться в зал. Теперь, помимо желания взять новую ручку, внутри крепла естественная потребность. Потребность в безопасности, ощущении тепла, когда прикасаешься к человеку, а он прикасается к тебе в ответ, и вам обоим хорошо.       Поскорее из блядской каморки — к Салиму! Уж он-то не обманывал меня, а если обманывал, то из благих побуждений, чтобы мне не попалась газета.       Но она всё-таки попалась.       Догадаться, о ком шла речь, было легко и без фотографии.       Я дёрнул за ручку, но дверь не поддалась. Словно часть стены, она даже не затряслась. Ударил — бесполезно. Позвал на помощь — тоже. Лавка вымерла вместе с её обитателями, оставив меня наедине с каморкой.       Из угла пристально глядели жёлтые глаза. Круглые, блестящие, слишком яркие для человеческих. Вдруг они дёрнулись вверх — это поднялось тело. Всё в складках, с волосатой грудью, оно лениво переползло через стопки сложенных журналов, заляпав их густой жижей.       — Сука!       Я забарабанил по двери. Комната уменьшилась до размеров спичечного коробка. Миниатюрная тумба, замеченная боковым зрением, игрушечные вырезки, мои дрожащие руки. Я будто очутился в одном из кошмаров с высокими людьми. Питерсон написал о тех же людях?       — Джейсо-о-о-он, повернись!       — Ага, блядь, щас! — выкрикнул я, разбивая в кровь костяшки пальцев.       — Джейсо-о-о-он, — приторно сладко пел отец. — Будь послушным мальчиком!       — Пошёл нахуй!       Меня рывком отбросило к шкафу. Газеты посыпались на голову, тяжеленная книга с отбитыми углами ударила по носу. Я схватил увесистый том и кинул в отца, попав ему в плечо.       — Ещё раз так сделаешь — захуярю!       — Это очень больно, Джейсон! — голос захрипел, оглушив меня, как взрыв бомбы.       Отец приближался. Чтобы его замедлить, я стал бросать всё, что попадалось под руку — книги, стулья, занозистые деревяшки, после которых горели царапины. Но ему было мало. Скорее всего, он даже не чувствовал боли, а лишь притворялся, чтобы вызвать жалость. Направить меня, так сказать, на путь истинный. Когда рядом не осталось ни одного тяжёлого предмета, я отскочил к цветущей пальме.       — Прости, Салим, — с этими словами я разбил горшок и, перемотав ладонь обрывком ткани, взял крупный осколок.       — Моё терпение кончилось, Джейсон, ты это осознаёшь? Ты осознаёшь, какие могут быть последствия? Ты, сукин сын, смотри на меня, когда я говорю!       Не переставая кричать, он упрямо полз ко мне. Казалось бы, желейный отец, которого достаточно проткнуть иголкой, чтобы полилась вода… и всё же это непросто. Не так просто бороться с жёлтыми белками, опухшими ступнями, курчавыми волосами. Округлым туловищем, которое поглощает силы. Прежний жир никуда не исчез, а даже наоборот. Перед тем как утопиться, отец заметно прибавил в весе.       Я замахнулся по синей шее. Крови в отце не было, наружу выступила тёмная слизь.       — Щенок, кусок дерьма, ублюдок! — завизжал он, прижимая изуродованную пятерню к шее.       Кинувшись на отца, я поскользнулся на липкой жиже. Он завалился сверху, придавив меня, и чуть не вцепился в ухо. Ледяное дыхание смешалось с моим, в ноздри ударил едкий запах гнили, плесени и грязи. Извиваясь, я полоснул отца по лбу, и колыхавшееся лицо мигом окрасилось в чёрный. Слизь стекала по щекам, капли падали на глаза.       — Когда же ты сдохнешь? — целясь в шею, выкрикнул я.       Тонкая полоса разреза открылась, и жижа бесформенным сгустком хлюпнулась выше груди. Борясь с подступающей тошнотой, я удерживал скалящего зубы отца.       Но вот он чуть не дотянулся до меня. Я успел среагировать и, воткнув осколок в отвисшую губу, метнулся к двери. Забил по ней сильно, не щадя пальцев. Отец корчился, барабаня по раскиданным книгам.       Почему меня закрыли здесь? Почему именно сейчас?!       — Уходи, блядь! Уходи туда, откуда пришёл!       — Мы семья, и мы останемся вместе! Навсегда!       Я обернулся, чтобы взглянуть, что от него осталось. Скользкая масса перекатывалась на досках. Он выглядел хуже, чем после смерти. Намного хуже. Осколок вазы стукнул по полу, и рот съехал набок. Выпученные глаза оказались над подбородком.       Я бы отдал что угодно, чтобы отца заменили на одну из подземных тварей. Справляться с чужими демонами гораздо проще, чем со своими.       — Ты не моя семья! И никогда не был!       — Семью связывает кровь, — задыхаясь, проговорил он. — В тебе течёт моя кровь. Когда-нибудь до тебя дойдёт, что отца и мать нельзя просто так отпустить. Упрямый сучёныш, весь в меня!       — Мы не похожи!       — Ещё как похожи. Ну, снова не смотришь? Подними глаза! Ты мужик, в конце концов, или кто?       — Ебанутый мудак! — закричал я охрипшим голосом, чувствуя, как подступают слёзы.       В памяти всплыла, казалось бы, давно забытая картина. Снова маленький, пугливый, я прячусь в комнате, выкрашенной синим цветом. Мужским, по мнению отца, цветом. На кухню нельзя, там бьётся посуда, и рыдает мать. Мочевой пузырь вот-вот лопнет, страшно пошевелить ногой, лучше замереть или провалиться в какой-нибудь незамысловатый текст. На штанах проступает пятно, я бросаю взгляд на дверь и крепче сжимаюсь в комок. Всё пройдёт, и это тоже, говорю я, скрывая назойливые мысли под кепкой. Она пыльная, как и помятая книга, но пахнет чем-то родным, мягким. От предметов веет уютом, спокойствием, которого нет в окружающих.       — Плачешь, значит, — разочарованно произнёс отец. — Не вырос, щенок!       Сквозь слёзы я ударил отца. Рухнув на спину, он растворился с ехидной улыбкой.       Лавка вернулась к прежнему ритму жизни. За дверью кто-то разговаривал.       Не теряя ни секунды, я выбежал в коридор, где столкнулся с Салимом.       — Что случилось? — спросил он встревоженно и, протянув руку к моим волосам, непокрытым волосам, получил толчок в грудь. — Джейсон?       Меня трясло, глазами я отчаянно искал кепку. Она наверняка слетела в каморке.       — Убери чёртову газету! Сожги её нахрен!       — Какую газету? Я тебя не понимаю, — сказал он, растерянно посмотрев на голову.       — Хватит глазеть!       — Если ты не объяснишь, в чём дело, я не смогу помочь.       Я отвёл Салима в каморку, надеясь показать следы, оставленные отцом, но вместо этого молча застыл в проёме. Стулья, книги, журналы и прочее — всё было на своих местах. Даже список находился там, где я его оставил. В горшке, целом, почти новом, тихо-мирно росла пальма. Вытянул руки — ни капли крови. Перед шкафом, с которого упала злосчастная газета, валялась кепка, а самой газеты нигде не было.       — Клянусь, она лежала здесь! В ней говорилось об отце. О том, как он утопился.       — Почему она исчезла?       — Не знаю, — сказал я, быстро надев кепку. — Только я читал статью. Все детали совпадают с реальными фактами.       Салим предположил, что газета завалилась между шкафом и тумбой. Мы отодвинули их, но кроме клочков пыли и поздравительной открытки с надписью «Нежному красавчику» ничего не обнаружили.       — Мне не показалось. Я дрался с отцом. Его копией, или хреновой галлюцинацией! Ты не слышал, что ли? Конечно не слышал! Ещё эти книжки сраные! Они даже не порвались!       — Проблема в статье? — спросил Салим и, закашлявшись, прислонился к стене. — Поэтому ты плакал?       — Из-за отца.       — Он погиб по своей воле.       — Мне плевать, что он сдох!       — Тогда почему? — удивился Салим, не переставая кашлять.       Хриплое дыхание, чёрные пятна. Их слишком много, чтобы это было правдой. Расползаясь повсюду, они пачкали нежно-оливковую кожу, словно копоть.       — Салим?       — Да?       — Ты должен обследоваться.       Мрачно кивнув, он вдруг потерял сознание.