Лавка крови

      Вместе со светильником я плыл в тягучей мути, почти не моргая. Окружающие голоса звучали приглушённо, медленно, будто находились за стеной.       Вдруг свет закрыла бритая голова, разжала губы. Кто-то встряхнул меня за плечи и хлопнул по щеке. Боль прогнала сонливость, отрезвив до такой степени, что я резко подскочил, ударив человека перед собой. Из вены выскользнула игла, и ватка с кровью упала на кушетку, накрытую чехлом.       — Не трогай, блядь!       Свалив капельницу, я наскочил на старика с вывернутым запястьем. Он грохнулся на пол и, жалобно закряхтев, прикрыл лицо. По дрожащим рукам расползались знакомые пятна.       — Тихо, свои! — произнёс мужик, держась за нос. — Мы — свои, — повторил он и поднял ладонь в примирительном жесте.       Меня оттащили от старика и, усадив на кушетку, натянули кроссовки.       — Теперь ты не поранишься. Охрана кое-где перебила лампы, — сказала девчонка с забинтованным животом, но ясности не прибавилось.       Ещё совсем недавно я видел, как горела лавка, а высокие люди забирались на крышу, будто обезьяны. Последнее, что я помню, — застывшее выражение лица Салима. Как его другая версия, стиснутая реальностью, чётко произнесла: «Не с нами». Либо глубоко внутри она понимала, что Зейн не был настоящим, либо Салим заставил её так думать, чтобы каждый раз, выходя из мира «Лавки чудес», не разочароваться.       — Где Салим?       — Его повезли в операционную…       — Куда? — перебил я.       — Он в порядке. Наши прямо сейчас его освобождают. Подыши глубоко, чтобы успокоиться, — попросил мужик и сплюнул кровь.       Со всей этой паникой я даже не заметил, что дышал мелко и часто.       — Тебя же укололи, да? — спросила девчонка. — Значит, скоро начнутся галлюцинации. Если не успеем добраться до грузовиков, будут проблемы.       — Мы сбега́ем, — сказал мужик, отдав пистолет.       Пока люди искали лекарства и оружие, я понемногу восстанавливал дыхание. Пальцы дрожали на согнутых коленях, а в мыслях то и дело мелькали обрывки фраз Салима. После храма я конкретно затупил, но ему удалось исправить ситуацию, причём так, что это прозвучало как мечта. Мы часто думали о том, как будем прикалываться и давать ласковые прозвища, но почти не разговаривали о чувствах. Наверное, если бы мы произнесли нужные слова, то вряд ли бы продержались больше года. Камера давила на нервы, но нам было достаточно посмотреть друг на друга, чтобы тающая надежда загорелась вновь.       — Не отставай, ладно? — спросил мужик и долбанул мигающим фонариком по шкафу.       — Если вы пошевелитесь.       — Похоже, ему полегчало.       — Вперёд! — ответил я, спрыгнув с кушетки.       В коридоре было тихо, если не считать хруста стекла и звуков выстрелов, доносящихся издалека. Настораживало то, что нам до сих пор не попадались врачи и наблюдатели. Либо основную часть перебили, пока я валялся в отключке, либо вся мясорубка происходила на нижних этажах.       Нас было шестеро вместе с пацаном, который держался в середине, чтобы не попасть под пули. Я двигался вслед за мужиком, не перестающим сплёвывать кровь.       На очередном повороте у него подкосились колени, и он сполз по стене, выронив нож.       — Эй, ты как? — спросил пацан. — Совсем херово?       — Помоги встать, — ответил он.       Девчонка ушла вперёд, чтобы разведать обстановку. Вернулась она с фонариком, который светил настолько тускло, что вряд ли бы продержался долго. Зато теперь нас было труднее заметить.       Мы спустились на третий этаж, когда я услышал до боли знакомый кашель, хриплый и мучительный. Салима придерживала Тина, а Маргарет прикрывала сзади, держа пистолет обеими руками. Вместе с ними была маленькая девочка, только не та, что я представлял в «Лавке чудес», а ещё низкий, но с виду крепкий парень, изуродованный шрамами. Сведя брови на переносице, он медленно наступал на стёкла туго зашнурованными ботинками.       Не дожидаясь Салима, я сам пошёл к нему навстречу. Он остановился и прижался к двери камеры, чтобы передохнуть. Неуклюже потрепав его по плечу, я спросил:       — Ты как?       — Бывало и хуже. Лавка, она…       — Сгорела, да.       — Я испугался, — проговорил он шёпотом, осторожно прикоснувшись к локтю, на котором пульсировала вена.       — Чего? Если так посмотреть, нам ничего не угрожало. Мы в порядке.       — И всё же я испугался, что ты погибнешь, если останешься, — сказал Салим.       Что это — ласковый укор или напоминание о слабости? О страхе, вгрызающемся в кости? Неверно сделанном выборе?       — Нас отбросило, но в лавке было опаснее, чем снаружи. Уж кто-кто, а ты должен это понимать.       — Когда путаешься, тебя легко прочесть. Резко меняешь мнение.       — Не говорил намёками, может, и не запутался бы.       Я попытался сменить неприятную тему, но у Салима было своё мнение на этот счёт. Он указал на бумажку, торчащую из грязного рукава.       — Послание от Кеннета. Хотел, чтобы мы прочли.       — Сейчас, что ли?       — Нет, просто предупреждаю, чтобы ты знал. Его убили сразу, как мы ушли.       — Окей, надеюсь там не будет, как в прошлый раз.       — Прошлый раз был не здесь, — напомнил он. — Надо держаться вместе, — обратился Салим к группе выживших.       Со стороны лестницы послышались вопли и скрежет металла о металл. Мы спрятались вдоль стен. Когда шаги стали приближаться, парень со шрамами притянул охранника, лицо которого скрывала плотная маска, и перерезал горло. Прежде чем я успел выстрелить в наблюдателя, он схватил меня за ворот рубашки и отбросил на ступеньки. Я стукнулся головой о лестницу, едва не потеряв сознание. Губы горели, будто их облили расплавленным железом, а перед глазами летали яркие точки. Закричавшую девочку подхватили под мышку и оттащили куда-то вглубь коридора. Выстрел в живот повалил наблюдателя, и когда он скатился мне под ноги, я добил мудака несколькими ударами в шею.       На этаже ниже не стихал топот, и он явно принадлежал не нашим.       Салим закричал: «Назад!» — но девчонка не послушалась и, кинувшись по ступенькам, прошипела что-то не своим голосом. После череды громких выстрелов мы поняли, что она не вернётся, а сами выбрали другой путь, потому что лестницы занимали охранники с электрическими дубинками.       — Дура… какая же дура… — бормотал старик.       — Ты насчёт девки? — спросил я.       — Ага, хотела помочь, а по итогу… — сказал он и закашлялся.       Его высохшее тело было предназначено не для того, чтобы носиться по лаборатории. В нормальных условиях он бы лежал в постели и пялился в телик, проводя спокойную старость за просмотром сраных ток-шоу. Такое себе, конечно, занятие, не для слабаков, но лучше в окружении ведущих, актёров и немногочисленных родственников, чем где-то ещё. Например, здесь.       — Тогда зачем полезла в самую жопу?       — Умирает. Мы все умираем.       То, с какой обречённостью он это сказал, навело меня на мысль, что они уже смирились с неизбежным. Решили в последний раз увидеть солнце и, глотнув свежего воздуха, закончить, как люди, а не пациенты.       — Пиздец, — ответил я.       — Ты прав, — с непривычной для меня отеческой нежностью проговорил старик.       Именно он дал Кеннету воды в «Лавке чудес», и он молился с нами в придуманной мечети. Ничего удивительного в том, что я наделил его такими ахуенными качествами. Потому что заслуживал.       Внизу творилось чёрт знает что, повсюду носились врачи в рваных масках, сквозь которые торчали тёмные лоскуты. Будто в трансе, пациенты кидались на охранников и наблюдателей, цеплялись за одежду, слабо реагируя на удары. Я двигался вслед за Салимом, расталкивая тех, кто был не против познакомиться с моим кулаком, но иногда по затылку или спине прилетало так, что становилось горячо и одновременно холодно. К горлу подкатывала тошнота, я сплёвывал, делал глубокий вдох и сосредотачивал взгляд на тихо плачущей девочке из группы.       Кто-то неожиданно резанул меня по плечу. Я прижал ладонь к ране, ощущая бешеную пульсацию, и, подавшись в сторону, смог увернуться от удара. Мужик выстрелил в нападавшего, но попал в локоть. Истекая потом, верзила заорал и повалил меня на пол, где валялся труп с костями наружу. Одна из них порвала штаны и неглубоко проткнула кожу. В глазах помутнело от слёз. Я шипел сквозь зубы, обращаясь то ли к себе, ослабевшему настолько, что сил не хватало даже на то, чтобы подняться, то ли к ебучему пациенту, который чуть не угрохал меня. Кость вышла с хлюпаньем, из дыры в бедре потекла кровь.       — Джейсон! — закричал Салим.       Перед тем как его сожрала толпа, я выстрелил в ближайшего от меня наблюдателя и, оторвав кусок рубашки с мёртвого, замотал раны.       Медленными шагами я плёлся сквозь бурлящий поток. Меня то подхватывали к потолку, то тянули вниз, в жару и духоту, как в закрытой душевой, где постоянно лилась горячая вода. Либо в коридоре реально повысилась температура, либо так действовал препарат, но факт оставался фактом — меня разрывало на части, как тряпичную куклу. Непрекращающаяся боль сдавливала мозг, я сомневался, что моё тело принадлежало мне. Кривые лица, отколотые зубы, выдранные волосы и разбитые губы смешивались в кровавом торнадо, обжигающем лёгкие.       Я проморгался и, упав на колени, заметил длинные ступни, проступающие у стены. Высокие люди появились так же резко, как и стихли бесконечные выстрелы. Они указывали на коридор, в полумраке которого боролись тени. Расплывчатые пятна врезались друг в друга и отскакивали, как шары в бильярде. Не переставая извиваться, они принимали знакомые очертания. Ненадолго появился Питерсон и, плюнув в охранника, насадил себя на дубинку. Тут был и Кеннет, бывший писатель. Он поддерживал пациентов в импровизированной комнате отдыха, куда нас отправляли за послушание. Фигуры скрылись в масляной черноте, и я увидел себя. Я находился за стеклом, пока Салим лежал на кушетке, подключённый к трубкам. Он слушал, как я читал придуманную главу. Тогда меня жутко задевало, что он отдувался за нас двоих. Заебались оба, а сочинял легенду только он. Чтобы хоть как-то порадовать Салима и убедиться, что над ним не издевались, я решил придумать часть. Создать нечто достойное, с похожими заумными словами. Получилось как получилось, но Салим был доволен результатом и даже похвалил за старание.       От злости, что мне это показывают, я направил ствол на одного из высоких людей. Через него прошла рябь, и на месте бледного существа оказался врач с пробитой грудью. Видение было коротким, почти что молниеносным. Через секунду существо вернулось и больше никогда не выглядело как человек.       Я сжал гудящую голову, когда в ушах раздался тяжёлый стук. Ко мне медленно приближался отец. Из темноты выбрался толстый мужик с обычной, вполне людской физиономией.       — Джейсо-о-о-он, забудь о «Лавке чудес»! Пора выдвигаться!       — Ага, щас! — ответил я и схватился за живот.       Из меня как будто вытаскивали кишки, причём настолько медленно, что хотелось выть.       — Что такое? Больно?       — Нет, блядь!       — Так я тебе и поверил! Прежде чем открывать рот, хорошенько подумай, с кем говоришь. Отца нельзя провести.       — Уже. Тебя уже провели, мудень, — произнёс я упавшим голосом.       Палец оказался на спусковом крючке.       Но я не нажал. Попытался согнуть указательный до хруста, но ничего не вышло. Кончик пальца стал белым и онемел.       — Чё за…       — Ты мой сын. И всегда им будешь. Препарат в твоей крови не даст убить меня. Многое покажется нереальным и наоборот, — сказал он и, побежав на меня, пнул по рёбрам.       — Сука, отцепись! — кричал я, катаясь по полу, но не отпуская пистолет.       — Пока мы не вернулись, я должен тебя воспитать! — заревел отец. — Ради твоего же блага, сопляк! Ну, заплачь ещё!       Он проткнул тонкую корку, и рана на плече вновь открылась. Меня бросало в пот. Я трясся, почти не закрываясь от ударов. Глаза начали слипаться, меня клонило в сон.       — Ты не умрёшь сейчас! — прозвучал уверенный голос.       Салим положил руку поверх моей, и спусковой крючок всё-таки поддался. Отцу прострелило колено, он повалился перекошенным лицом вниз.       — Опаздываем. — Салим помог мне встать. — Несколько грузовиков уехало.       — Бля, он ползёт!       — Тот, в кого я попал? Я действительно попал?       — Ага, попал. Жаль, что не в башку, но и так сойдёт.       Он слабо улыбнулся, и мы поспешили на выход. Перед тем как распахнуть дверь, я услышал громкий вопль отца.       Снаружи было холодно. Как же мне не хватало этой свежести, пронизывающего ветра, мягкой земли под ногами, чтобы чавкала после дождя! Салиму не хватало то же самого. Мы остановились перед засыхающей магнолией, и он приложил ладонь к дереву. Всего лишь на секунду, перед долгой дорогой.       — Её не спасти, — грустно сказал Салим.       Мы подождали ещё нескольких человек и, разместившись в грузовике, отправились в путь. Из нашей группы выжил только старик.       — Они не выбрались? — спросил я, стараясь не шевелиться.       Кивнув, он предложил бинты, которые успел прихватить прежде, чем выбежать на улицу.       — Давай.       Но вместо того чтобы перевязать раны, я отдал бинты Салиму.       — Зачем?       — Бери, пока я добрый.       — Постоянно забываю, насколько добрым ты можешь быть, — усмехнулся он.       Мы тряслись в грузовике, а лаборатория становилась всё дальше и дальше.       Положив голову мне на плечо, Салим зашёлся в хриплом кашле. Он закрыл рот рукой, а когда убрал, на пальцах темнела кровь. Я убедился, что это она, посветив фонариком.       — Посмотри на меня.       Салим неохотно поднял взгляд, в котором читался панический страх. Он крепко схватился за мой рукав.       — Ничего не получится. Я не вернусь.       — Вернёшься.       — Уже нет, — ответил он с горечью.       Сзади загудели машины. На скорости они врезались в грузовик, и я полетел в кучу полуживых тел.