Лавка крови

      В комнате для отдыха была одна-единственная лампа, которая светила хуже, чем настольная. Картер предложил поставить туалет, загороженный стенкой, чтобы пациенты не терпели, но его мнение не восприняли всерьёз. Вскоре время посещения комнаты урезали с часу до пятидесяти минут. Поблажек не давали даже тем, кто слушался.       В тот вечер Питерсону снова ввели препарат. Уже в камере ему стало чудиться всякое. Когда врачи вошли к нему, чтобы успокоить, он обозвал их «высокими» и выскользнул в коридор с криками о помощи.       — Рукопись! Она не помогает! Она убивает! — по словам наблюдателей, повторял он.       Охрана поймала Питерсона как раз возле комнаты для отдыха. Естественно, пациенты испугались, когда услышали шум. Мы с коллегами испугались не меньше и выскочили за пределы уже нашей, нормальной комнаты со всеми удобствами.       Питерсон извернулся так, что насадил себя животом на дубинку.       Я поднял глаза. В маленьком стеклянном окне виднелось тусклое лицо Салима. Он всё видел и всё запоминал.       Пока я не догадывался, что поменяюсь.

***

      Закованные, в масках с дырами для воздуха, они казались особо опасными преступниками, хотя на самом деле были подопытными.       На сеансах мы часто разговаривали о чувствах и, конечно же, о легенде.       — Вы пытаетесь убежать от реальности? — сделав пометки в блокноте, спросил я.       — Тебя вообще ебать не должно, что мы делаем. Вали, блядь! — ответил Джейсон.       Препарат, который он получал, воздействовал на разум. У него не появлялись пятна, как у Салима, зато были сны и галлюцинации, связанные с прошлым. Не переставая мучиться, он выплёскивал гнев и обиду на меня, потому что я находился рядом чаще, чем остальные. Наблюдателю было положено следить за состоянием пациентов и фиксировать реакции, какими бы эмоциональными они ни были.       — Не убежать, но справиться. Это наша крепость, а рукопись — связующее звено, — сказал Салим. — Я честен, но и ты не должен лгать.       — Да?       — Не записывай о лавке…       — Нахуя ты его просишь? — перебил Джейсон. — Он же всё равно передаст. Всегда передаёт.       — Лекарство поможет человечеству обрести лучшие качества. Те существа когда-то были развитыми. У них была музыка. Мы получим знания из других галактик и выйдем на новый уровень.       — Ага, как же, — ответил Джейсон. — Питерсон умер из-за вас. Он бы не свихнулся.       — Замечу, что не я колю препарат.       — И? Думаешь, что не виноват? Виноват, ещё как виноват! Смотришь на весь этот пиздец, как зритель в кино, не забывая жевать попкорн. Мы сражались не для того, чтобы сдохнуть ради какой-то великой цели! Там, в храме, мы хотели выжить, — произнёс он упавшим голосом.       Так продолжалось изо дня в день, злость сменялась печалью, а печаль злостью.       — И вернуться домой, — добавил хриплым шёпотом Салим.       — Пересохло в горле?       — Да.       Я налил воду в пластиковый стакан, чтобы напоить его через трубочку.       — Не будешь записывать?       — О героях не буду. Они совпадают с людьми, которые здесь живут. Есть ли среди них кто-то, кто остался снаружи?       — Мой сын, — ответил Салим. — Имя не назову, хотя вряд ли оно вам неизвестно.

***

      Я проходил мимо камеры, когда услышал, как Салим рассказывает легенду.       — Слева от Филандра послышалось едва различимое гудение. Устланные мхом камни завибрировали. Медленно, один за другим, они падали в расползающуюся, словно оскал, темноту.       Этан и Филандр провалились под землю.       Коридор окутала тишина.       Они вернулись не сразу.       — В конце я бы добавил пару штрихов, чтобы глава получилась обнадёживающей, но и так сойдёт.       — Джейсон.       — Чего?       — Мы не останемся в лавке навечно. Реальность не позволит.       — Хрен с ней, с этой реальностью, — бросил он. — Хотя бы в одной из них мы находимся в безопасности.       — А как же Питерсон? Он проник в наши мысли. Значит ли это, что когда-нибудь тому миру настанет конец? Настоящий вытеснит его.

***

      Моя вина, что врачи обо всём узнали. Они решили, что создание альтернативной реальности приведёт к тому, что Салим и Джейсон не будут, как прежде, подвергаться влиянию препаратов из слюны пришельцев.       Я достал пистолет, и они спаслись. Им не стёрли память. Все подумали на охранника, который не помнил, что произошло в ту ночь. Уж больно знакомый отпечаток. Опять же, моих рук дело.       Только вот чувство вины не притуплялось. Оно стремилось захватить меня целиком.       Передавать информацию и одновременно беспокоиться о Салиме и Джейсоне было трудно. Я всё чаще и чаще подслушивал, как они разговаривают о мечтах и планах. Легенда продолжалась, а вместе с тем рос интерес, причём не только у меня.       О ней стали говорить, как о добром предзнаменовании.       Когда пациентов вели мимо их камеры, они тянулись к ней, как корабли на свет маяка. Умоляли, чтобы Салима и Джейсона выпустили в комнату для отдыха. Естественно, их не пускали, несмотря на образцовое поведение. Легенда могла разрушить устоявшиеся порядки, дав надежду болезненным пациентам. Впрочем, так и было.       А нарушители спокойствия даже не подозревали, что нарушают. Сколько им вкалывали всякую дрянь? Не меньше года. Я удивлялся их силе духа и всё больше презирал себя.

***

      Они продолжали держаться. Салима как-то забрали на обследование, а для этого поместили в специальную камеру. Джейсон сказал, что должен убедиться, что его не убьют. Ему разрешили поговорить с ним, но с условием, что он не попытается сбежать.       Подключённый к трубкам Салим лежал на кушетке и не мог повернуть голову, а Джейсон читал новую главу за тонкой, но плотной стеной, которую нельзя было разбить ударами. У него дрожал голос и тряслись руки, но чем дальше он погружался в легенду, тем быстрее слабел страх. Глаза сияли задором, жаждой приключений и ещё чем-то новым, совершенно особенным. Я наблюдал за ними по камерам в прохладной комнате, но душа моя как будто переместилась в альтернативное прошлое, где народом руководила злобная богиня. И вот уже не Филандр и Этан боялись озера, а я сам. Боялся, что оно покажет результаты моих дурацких решений.       В один момент мне показалось, что коллеги отыскали в себе подземных людей, которыми когда-то были. Свободными, искренними, эмпатичными. Алана даже отметила, что ей нравится Лили.       А когда магия закончилась, Джейсон приложил ладонь к стеклу.       — Отойди, живо!       — Мне это нужно, — ответил он. — Расслабьтесь. Мне просто…       — Если ты не уберёшь руку…       — Всего лишь минуту. Дай ему минуту! — перебил я.       Джерри резко замолчал, как если бы его ударили.       — Ты умеешь фантазировать, — нарушил молчание Салим. — Глава не совсем такая, как у меня, но очень похожая. Как будто написал один человек.       — Пока придумывал, чуть не ёбнулся, — сказал Джейсон. — Но это же херня?       — Херня, — произнёс он со странным придушенным смехом и слегка пошевелил пальцами.       Джейсон скопировал движение на стекле.       Они сымитировали прикосновение.

***

      Главы не появлялись уже долгое время. Они решили, что с легендой покончено, поэтому позволили, чтобы Джейсон и Салим увиделись с другими, самыми мирными пациентами.       В этот день намечалось что-то грандиозное. В комнате, куда их привели, почти во всю стену тянулось окно, выходящее на магнолию. Голая, без цветов, она погибала под солнцем, обжигающим сухие ветви. Несмотря на корявый ствол, люди разглядывали магнолию как чудо. Чтобы они не побежали к окну, их привязали цепями к невысоким столбам, залитым в пол. Они могли ходить вокруг столба, чтобы не затекли ноги, но не могли приблизиться друг к другу.       Салим произнёс странные слова и сложил руки выше пупка. Когда он опустился на колени, я догадался, что он молится. К нему присоединился Джейсон. Не знаю, что именно он шептал, но звуки откликались в пациентах. Они медленно и неумело повторяли за Салимом. Кто-то называл имена, кто-то просил о спасении. Большинство говорило на английском, причём с такой страстью, что позавидовал бы даже писатель, поймавший вдохновение. Все как один были обращены к магнолии.       Я не сумел остаться равнодушным. Джерри предупреждал, что если я буду продолжать и дальше руководствоваться эмоциями, меня понизят в должности или уволят. Последний вариант, кстати, был смертельным. Но разве мог человек просто наблюдать за тоскующими по свободе людьми? Зевать, когда они молились на чахлое дерево?       — Блядь, перестаньте издеваться над ними! Выведите из комнаты! — закричал я.       — Эй, полегче! — попросил врач того же уровня, что и Джерри. Майлз, вроде бы. Мы редко общались.       — Прими успокоительное, оно там, в шкафчике.       — Нет!       — Тогда заткнись. Будешь мешать… — сказал Майлз, кивнув подбородком в сторону охранников.       — Показуха не поможет в исследованиях, — заявил я. — Мы ждём лучших результатов, так? Тогда к чему все эти мучения? Чтобы они взбесились?       — Реакции. Дело в реакциях, — пояснила Алана. — Тысяча триста двадцать четыре преследует призрак матери. Просит поджечь волосы, достать мышьяк и всё такое. Что будет, если в её кровь попадёт двойная доза препарата? Она совершит невозможное, убив себя, или положится на надежду?       Уже как месяц я размышлял насчёт человечности. Правда ли, что благодаря лекарству мы станем лучше? Умнее, мудрее, осознаннее?       Учёные и врачи напоминали любопытных детей. Когда детям интересно, они редко задумываются о последствиях. Проблема заключалась в том, что эти дети были ещё и жестокими.       Мне предстояло сделать выбор. Наконец-то выбрать сторону. Окончательно.