Часть 10.
8 декабря 2022 г., 07:12
Примечания:
привет! несколько лет назад я ушла с фб на ао3 и с тех пор эта работа публиковалась там, как и другие мои работы. но в последнее время каждая моя публикация сопровождается наплывом ботом и русофобов с пожеланиями суицида и геноцида, и чистить эти комментарии немного утомительно, так что я решила вернуться на фб. здесь мне пишут пожелания суицида хотя бы в личку:^) публикую одной главой сразу все части этой работы, просто чтобы поскорее уже поставить статус завершен и работа красивее выглядела в шапке профиля.
Когда Чан просыпается в первый раз, за окном ещё темно. На кухне тускло-золотым горит чахлая лампочка в старой вытяжке над плитой, и этого достаточно, чтобы он мог различить в сумраке тесной студии слабые очертания мебели. Он лежит на боку, а Хенджин тихо сопит ему в загривок. Чан чувствует его сердцебиение лопатками. Его нос утыкается прямо в позвонок чуть ниже линии роста волос. Его выдохи теплые на плече Чана, прямо над местом, где должен все ещё оставаться след от укуса. Его колено между коленей Чана, их ноги переплетены. Его долговязое тело, теплое и тяжелое, прижимается к мужчине со спины во всех правильных местах. Его рука обнимает Чана поперек живота так, будто принадлежит этому месту.
Так, будто они сотни раз это делали.
Так, будто их тела были созданы, чтобы засыпать друг с другом вот так.
Непривычно быть «маленькой ложкой». Обычно он — тот в отношениях, кто заботится, кто проявляет инициативу, кто держит другого партнёра вот так. Большая ложка. Ответственный. Защитник, актив, кто угодно еще. И Чан, конечно, старше и массивнее Хенджина, он тоже мог бы так прижать его к груди, так его обнимать, но это приятно — быть вот так вот обнятым кем-то. Позволять себя держать.
Чан, конечно, старше и массивнее, но в руках Хенджина он чувствует себя защищённо.
В голове совсем нет мыслей, а в груди легко, ничего не мешает дышать, и он немного елозит, притираясь спиной к чужой груди ближе, чтобы почувствовать, как его инстинктивно сдавят в объятиях крепче.
Чан прикрывает глаза, ощущая себя сонно и расслабленно, и со слабым удивлением понимает, что сможет ещё раз заснуть.
Второй раз он просыпается уже ближе к обеду. Под его головой ощущается слабый шорох и шевеление, тепло позади его спины исчезает, и Чан в полудрёме тянется за ним на звук шелеста одеяла, придавливает всем собой. В его руках теперь плотно и уютно, что-то успокаивающе и правильно прижато к его груди. Над ухом раздается тихий смешок. Чан морщится от солнечного света и зарывается лицом в подушки.
— Пусти, — солнечные зайчики в знакомом голосе; ощущение пальцев, ерошащих его челку, выныривает из расцвеченной оранжевыми пятнами темноты. — Чан-а, пусти, я хочу есть.
Ещё одна попытка шевеления. Он издает недовольный звук, сжимает руки крепче и утыкается носом в складку тепла, в уютный естественный запах чужого тела, от которого за сердцем так сладко и легко. Этот запах щекотно оседает в его лёгких, греет изнутри.
— Чан-а-а-а, ну пусти, мне в туалет надо.
Чан отрицательно мычит, все ещё в полудрёме. Ему тепло, ему никуда не надо.
Обречённый вздох.
— Ты не оставил мне выбора.
Влажное, мерзкое ощущение на щеке, что-то мокро касается уголка глаза и брови. С резким фырком Чан отворачивается и трет ладонями лицо.
Слюни?
Он трётся щекой о подушку, морщась со страдальщецким стоном, пока Хенджин, убегая, хохочет у него за спиной.
— Ты лизнул меня? — спрашивает хриплым от сна голосом Чан и стирает рукой остатки слюней с век. Да, Хенджин лизнул его. В щеку и глаз. Боже.
— Ты не оставил мне выбора! — повторяет парень из другого конца квартиры, а затем за ним захлопывается дверь ванной комнаты.
И если быть честным, Крис не может на это злиться или даже в шутку ворчать. Это такой глупый, такой детский поступок. Но и Хенджину, вдруг осознает Чан с кристальной ясностью, втыкая в полосу света на светлой стене, всего двадцать два. Он вертит в руках ножи со звуками ниндзя, он смотрит мультики студии Гибли, носит футболку с розовыми грибами и нелепо, но мило гогоч смеётся. Он уже годы дружит с Джисонни, а человек, который не может залезть языком кому-то в глаз просто шутки ради, не продержался бы рядом с Джисонни так долго.
Может, ему стоит подкараулить Хенджина и в самый неожиданный момент лизнуть его в глаз в ответ.
Чан лежит еще десять минут на животе, уткнувшись лицом в простыни, приходя в себя, и лениво вслушивается в приглушённые звуки возни Джинни в ванной: гудение вентиляции, шум воды, плеск, напевание-мычание, пока парень чистит зубы, снова плеск. Тишина. Щелчок замка. Шлепки босых ног по плитке в кухонном уголке, шорох разворачиваемых пакетов, стеклянный стук посуды о столешницу, шум микроволновки. Так просто, так странно-обыденно. В доме Криса всегда тихо.
Чан мог бы к этому привыкнуть.
Чан впервые за последние пару месяцев проспал больше пяти часов.
На самом деле, думает он, взяв с тумбочки у разложенного дивана предусмотрительно поставленный на зарядку телефон, он проспал девять часов, проснувшись всего один раз за ночь, а это прямо-таки рекорд для него. Снов не было, либо он просто не помнит абсолютно ничего. Только блаженное тепло и комфорт. Только руки, что он чувствовал сквозь сон, притягивающие его ближе.
Завтракают они разогретой в микроволновке пастой, которую так и не поели вчера.
Когда Чан уходит, Хенджин долго обнимает его на прощание на пороге квартиры — мягкий и теплый даже сквозь слои их бесформенной оверсайз одежды — и кладет подбородок ему на плечо.
***
Проходит несколько недель, прежде чем Чан решает, что пора бы им двигаться дальше. Их отношения до этого развивались в основном благодаря беззастенчивой целеустремленности Хенджина, но после того вечера, когда Чан впервые предложил «дружескую помощь», Хенджин словно застыл в ожидании следующих его шагов. Он ничего не инициировал — это всегда был Чан, жаждущий помочь ему после сессии; спустя пару сбивчивых, горячих и очень быстрых взаимных дрочек он, наконец, осознал, почему Хенджин не предлагает ничего большего, и почувствовал себя очень, очень глупым. И нуждающимся. Прошло два месяца с момента их знакомства, два месяца, в течении которых Чан истекал слюнями и смазкой при мысли, что Хенджин сдавит в кулаке его волосы, уткнет его лицом в подушки и будет шептать о том, какой его Чанни хороший мальчик, как хорошо его заставляет чувствовать и как послушно разводит для него ноги, пока использует и заполняет его дырку. Так что. Кхм, да. Возможно, Чану пора было проявить чуть больше энтузиазма и как-то более явно выразить готовность.
Так что когда ему приходит сообщение от Хенджина со скриншотом поста в твиттере с каким-то сомнительным фильмом семидесятых с подписью «боже, не знаю, что это, но давай посмотрим», Крис тут же хватается за возможность.
Посмотрим у меня? С тебя вино
Вообще-то Чан не очень любит вино, и если бы он устраивал вечер для себя, он бы, наверное, выбрал пиво (или виски, если бы хотел сильно напиться). Но Хенджин любит сладкие, кружащие голову напитки — под стать ему самому: игристое, десертные вина и приторные ликеры. Джинни более привередлив в выборе алкоголя, а Чану все равно, что пить, когда он в его компании.
jinnie
Нетфликс и чилл?
я
Нетфликс и чилл да
jinnie
когда?
я
завтра в шесть? адрес скину позже
И так как с Хенджина вино, на Чане остается еда. Пицца — слишком тяжело, они наедятся и уснут, тоже самое с какими-нибудь вторыми блюдами, значит, остаются лёгкие закуски. Зная Хенджина, он обязательно выберет что-то дорогое и заковыристое, а пить пафосное вино с чипсами и попкорном — как-то… Странно. Джинни может даже разныться, что Чан портит атмосферу, и заставить идти в магазин за сыром. Точно, сыр. Сыр и какие-нибудь фрукты.
— Проходи, — Чан открывает дверь, все ещё держа испачканный грейпфрутовым соком нож руке.
— Какая дружелюбная встреча, — шутит Хенджин, кидая на нож хитрый взгляд, и оглядывается любопытно, пока разувается в прихожей; у него с собой многообещающе забитый чем-то рюкзак и пакет с алкоголем. Чан возвращается на кухню, и парень следует за ним, разглядывая скудный декор. Квартира эта была куплена родителями Чана, как подарок на окончание университета, и семья Чана ещё лет пятнадцать будет выплачивать кредит по ней, но они сказали, что, раз уж Чан решил остаться в Лос-Анджелесе, они бы хотели, чтобы у него — и его будущей семьи — было хоть какое-то свое место. Так что квартира была большой, но не особо обставленной; Чан не то, чтобы сильно разбирался в дизайне интерьера — они купили сюда готовый кухонный уголок, серо-коричневый, минималистичный, и в таком же стиле ванную, а в своей комнате он бросил RGB-подсветку вдоль плинтуса, чтобы белые стены выглядели не так уныло. Но у него было не так уж много сентиментальных мелочей, типа фото или картин, чтобы заполнить ими пространство, так что иногда это место казалось пустым и необжитым даже для него самого.
— Ого, какой романти́к, — не может удержаться от замечания Хенджин, когда заходит на кухню и видит на широком столе из темного стекла большую тарелку, уже наполовину заполненную фруктами. — Так мило, Чанни. А почему без свечей?
— В следующий раз, — с нервным смешком отшучивается Чан, внутренне вереща от намека на то, что это настоящее свидание. — Я подумал, что не хочу особо объедаться сегодня, так что в меню, эм, три вида сыра — я не особо в них разбираюсь, но вот эти два мне посоветовали, как универсальные для закуски, а вот этот с орехами и какой-то голубой, я никогда такой не пробовал, и мне сказали, что он подойдёт к вину… Правда, не сказали, к какому, — вдруг осознает Чан с тревогой. — У тебя красное или белое?
— Красное.
— Ладно! Будем молиться, чтобы это было съедобно, — выдыхает он преувеличенно-бодро, пытаясь подавить нервозность в голосе, пока дорезает грейпфрут. — Нарежь сыр, пожалуйста, и разложи там как-нибудь красиво.
Хенджин быстро ориентируется на чужой кухне и берет доску и нож.
— Ого, у нас даже есть мёд к сыру, — тянет он с театральным изумлением. — Как в настоящем ресторане. Ты не против, если я включу музыку?
— Да, конечно, — тут же кивает Чан. Хенджин включает свой плейлист — k-pop и хип-хоп вперемешку с популярными сейчас поп-песнями, и так, с музыкальным фоном, дело идёт как-то быстрее и задорнее. Поразительно, как быстро и естественно Хенджин вписался в интерьер его кухни — Чан не может избавиться от ощущения, что тот словно изначально жил в этом доме рядом с ним. И это так уютно — делать что-то на кухне вдвоем, бок о бок, изредка переговариваясь, чтобы скоординировать действия; уютно то, как Хенджин слегка пританцовывает на месте, и то, как он перехватывает по кусочку всего, что раскладывает, и то, что он подносит ломтик сыра к лицу Чана, пока тот занят нарезкой киви, чтобы и Чан мог попробовать, без хитринки в глазах, даже не заигрывая — просто чтобы угостить — так что Чан аккуратно ест с чужих рук, стараясь не зацепить пальцы зубами.
Хенджин сосредоточенно выкладывает на тарелку сыр в несколько слоев, стараясь над композицией их закусок так, словно он — шеф-повар во французском ресторане и собирается подавать это блюдо как минимум арабскому шейху. И это мило. Эта сосредоточенность очаровательна, по мнению Чана, и, конечно, Хенджин перекладывает ягоды по-своему, но в итоге все действительно выглядит лучше, и кто Чан такой, чтобы жаловаться, когда его гость организует им еду.
Ни один из них не собирается всерьез пить, негласно оба это понимают. В конце-концов они устраиваются полулежа у Чана на кровати в обнимку — фиолетовая подсветка включена, свет выключен, Хенджин снова шутит про «настоящее свидание» — и начинают просмотр того непонятного фильма семидесятых годов. В итоге Хенджин съедает почти весь странный голубой сыр и фрукты сам, а Чан практически не прикладывается к вину, к концу просмотра прикончив всего один стакан (бокалов у Чана дома не находится). Фильм оказывается… мюзиклом? Про Франкенштейна-трансвестита?
У Чана так много вопросов.
Происходящее на экране не становится яснее даже под конец, и когда огромное готическое поместье, оказавшееся космическим кораблем, прибывшим с планеты трансвеститов, покидает Землю, Чан чувствует, как прохладная ладонь заползает под край его домашней футболки. Кончики пальцев невесомо касаются его чувствительной кожи над резинкой белья, и Чан шутит с нервным смешком:
— Не думаю, что после этого психоделического мюзикла про трансвестита-Франкенштейна на кокаине я смогу завестись.
Он чувствует улыбку Хенджина шеей — тихий хмык, теплота рта, что коротко прижимается к линии его челюсти.
— Проверим? — спрашивает он самым мягким своим голосом — как же Чан любит его звучание. А затем кладет ладонь ему на щеку и поворачивает лицо к себе, и, поглаживая большим пальцем скулу, жарко шепчет:
— Не думай о нем, думай обо мне.
Это нетрудно, когда губы Хенджина упругие и сладкие от киви и винограда на его собственных, когда его тело придавливает Чана, приятно-тяжелое, прижимающееся к нему везде, когда его руки жадно мнут бока Чана, скользят под футболкой по ребрам вверх, дразня, и вновь сползают вниз, на бедра. Сладко. Долго. Вино добавляет тягучести тому, как Хенджин движется ртом по его шее. Чан мог бы расслабиться и уснуть под этими поцелуями и поглаживаниями — столько умиротворения они несут его душе — но его тело реагирует мгновенно, заливая кожу жаром, стоит почувствовать, как скрытый джинсами член Джинни, упругий и горячий, упирается в его ногу. Боже, Хенджин его хочет, сильно, он дышит так шумно, он такой твердый. Крис все никак не привыкнет к этому, никак не привыкнет к похоти, которой каждый раз сводит его внутренности от осознания, что Хенджин так его хочет. Он протяжно, шумно выдыхает Джинни в рот, подрагивающими руками дёргая низ хенджиного худи, тот в ответ тянет вверх его черную футболку, а дальше — как в лихорадке: смазанные, неряшливые поцелуи, и влажное, горячее соприкосновение языков, и россыпь коротких жарких укусов по его плечам, и руки, руки везде; кто-то кусает чью-то мясистую губу, они сталкиваются зубами и тихо смеются друг другу в рот, поворачивая головы под разными углами, чтобы найти самый удобный, чтобы совпасть идеально.
Чан не обращает внимания на то, как с него стягивают все, вплоть до белья, не замечает, в какой момент Хенджин и сам остаётся без одежды, помнит только мгновение, когда он впервые ощутил его всем телом, грудью к груди — интимное тепло, мягкость, угловатость выпирающих косточек, сглаженная сладкими поцелуями — и как жар окутал его, как кожа гудела там, где они соприкасались. Ладони Хенджина на боках Чана, а руки Чана на его плечах, ни сантиметра между их телами, и они вжимаются друг в друга, тяжело дыша, не прекращая сталкиваться ртами ни на секунду. Он бы хотел поглотить Хенджина всем собой, впитать его, словно губка, каждой своей порой, и ощущать всегда на себе, ощущать вот так, горячо, чувствительно и обнаженно.
— Я взял с собой кое-что, — вдруг отстраняется и говорит Джинни, немного смущённый, и Чану, опьянённому сладостью вина и ягод на его губах, необходимо почти полминуты, чтобы среагировать.
— О, мгм, да, конечно, что там? — он приподнимается на локте, наблюдая, как Хенджин — прекрасный и естественный в своей наготе, боги, Чан никогда не устанет любоваться им — тут же тянется к рюкзаку, оставленному на полу сбоку от кровати.
И выкладывает оттуда на кровать массажёр простаты, маленький пульт от него и наручники.
Чан чуть не давится воздухом.
— Подумал… Что это может сделать подготовку чуть веселее, и это уже исследованная территория, — Хенджин забирается обратно, гладит его грудь завороженно, вновь нависая над Крисом. — Ты не против?
Против ли Чан? Он готов умолять об этом.
— Нет, я… Я не против, — слабым голосом сипит он. И вдруг осознает, как мучительно — в худшем из смыслов — будет не касаться Джинни, пока тот будет его растягивать. Он хочет иметь возможность цепляться за его плечи и обнимать за шею, не прекращая целовать, пока Хенджин двигает своими невозможно длинными искусными пальцами внутри него. — Только… сначала подготовка, потом наручники, хорошо?
— Хорошо, — мурчит Хенджин, улыбаясь ему в губы. — Смазка?
— В тумбочке.
Хенджин без лишних слов тянется за лубрикантом, затем склоняется над Чаном, выдавливая смазку в руку, и позволяет мужчине обвить свою шею и притянуть для поцелуя. Столкновение ртов, мягкий укус, долгое, зализывающее движение языком, горячий выдох; палец медленно протискивается внутрь, но у Чана не выходит на этом дискомфорте сконцентрироваться, не тогда, когда Хенджин с таким голодом вылизывает его рот, не тогда, когда он везде, сверху, сбоку, на его губах, внутри, держит так бережно, заставляет Чана чувствовать себя таким маленьким в его руках, так защищенно, так хорошо. Два пальца, и голова Чана кружится от того, как часто он дышит; Хенджин пользуется тем, что он откидывает голову назад, чтобы ртом прижаться к точке с рвано стучащим пульсом у него под челюстью. Наконец, пальцы заменяет игрушка, намного толще, жёстче, плотнее, и Хенджин успокаивающе прижимается губами к его виску, пока она не войдёт целиком.
— Готов? — шепотом спрашивает Джинни, находя рукой пульт. Чан коротко кивает, пытаясь выровнять дыхание, и Хенджин жмёт на кнопку.
Чана выламывает в спине.
— О мой бог, — выдыхает он, широко распахивая глаза. Все его тело — от мышц лица до кончиков пальцев ног — напрягается и звенит, словно натянутая тетива. — Ох, блять, о боже.
— Хорошо? — тихо хихикает Хенджин, прижимаясь поцелуем к щеке.
— Это… это слишком, — Криса пробирает сладкими мурашками откуда-то изнутри, из глубины костей и электричеством по спине, по рукам, до вспышки горячего на щеках, и его глаза непроизвольно закатываются. — Б-боже, я долго не продержусь.
Рука Хенджина в его волосах, нежные губы ласкают щеки. Чан чувствует кожей, насколько он мучительно-тверд.
— Ты продержишься столько, сколько я тебе скажу, — сладко напоминает он, сдавливая между пальцами пряди, не больно, но ощутимо, и проникновенно заглядывая Чану в глаза. — Ты меня понял, Чанни?
— Блять, ты не помогаешь, — скулит он, жмурясь, чувствуя, как заливает жаром лицо и шею от этого уверенного тона, как член твердо упирается Хенджину в живот. Он не удивится, если он уже истекает предэякулятом.
— Ты меня услышал? — повторяет тот с притворной мягкостью в голосе, сжимая короткие волосы на его затылке. Как у него вообще хватает выдержки держать ситуацию под контролем, владеть своим голосом, когда Чан чувствует бедром, что тот такой же твердый и мокрый, как он сам?
— Да, — выдавливает он со слезящимися от желания глазами. Вибрация внутри его пылающих, сведённых похотью внутренностей становится сильнее, ритм пульсации меняется, неторопливый, размеренный, и Чан несдержанно, рвано стонет, почти плачет от того, как хорошо, но как хочется больше. — Хорошо, да, я понял, только пожалуйста…
— Ты получишь меня, — обещает жарким шёпотом Хенджин, скользя рукой между ними, чтобы взять игрушку за основание. Он двигает ей внутри, плавно, медленно, старательно вжимая в простату на каждом неглубоком толчке, и Чан начинает задыхаться. — Я дам тебе все, что ты захочешь, Чан-а, но перед этим я хочу, чтобы ты хорошо меня попросил.
— Пожалуйста, — взмаливается он в который раз, цепляясь за широкие плечи Джинни. — Блять, умоляю, пож…
— А-а, не так, не словами, Чанни, — сквозь жар возбуждения он чувствует нежное касание прохладной ладони к щеке и приоткрывает глаза. Джинни оглаживает большим пальцем его скулу и ведёт им ниже, нажимая на упругую, алую нижнюю губу. Прикосновение лёгкое и бережное, но от одного только взгляда Хенджина — интенсивного, голодного — перехватывает дыхание так, как если бы он сдавил его горло рукой. — Давай найдем этим милым губам лучшее применение.
Чан послушно втягивает его большой палец в рот, дерзко встречая темный взгляд Хенджина. Он знает, как выглядит сейчас — раскрасневшийся, нуждающийся, с затуманенными глазами, с влажно блестящими от слюны пухлыми губами; он надеется, что Хенджин не сможет долго продолжать эту игру. Крис видит момент, когда терпение верхнего даёт трещину — его зрачки расширяются, превращаясь в две жадные, жаждующие бездны. Смотри на меня, смотри на меня так всегда.
— На колени на пол, руки за спину.
Он едва ли не падает с кровати в ту же секунду, торопясь выполнить приказ. Жёсткий ковёр обжигает колени; с тихим щелчком наручники застёгиваются на его запястьях, и Чан склоняет голову в жесте подчинения, пунцовый и дрожащий от волн удовольствия, что посылает по его телу все ещё работающий вибратор. Хенджин вновь перед ним — садится на край кровати, запускает пальцы в кудри его челки и дёргает вверх, заставляя смотреть на себя. Член Чана, тяжёлый и твердый, пачкает смазкой ковер между его ног.
— Открывай рот, — приказывает почти ласково парень. Его голос мягкий и тихий — шелест ветра в кронах деревьев — но его хватка крепкая в волосах Чана, и власти в его позе и взгляде, что он источает так небрежно, достаточно, чтобы уверенно удерживать Чана в его ногах. Так что Чан подчиняется, не отводя от верхнего слезящегося, затуманенного взгляда, и послушно открывает рот шире, когда чувствует теплую тяжесть члена Хенджина у себя на языке. Он знает, что Хенджин не любит много работать сам — он предпочитает позволять Чану двигать головой, заставлять его стараться, чтобы тот мог показать, насколько хорошим он может быть для него. И Чан любит стараться ради него. Любит превосходить себя с каждым разом. Любит доказывать, что он может быть послушным, замечательным, хорошим мальчиком. Дрожащее дыхание Хенджина, властная ладонь в его волосах — лучшая для Чана награда.
Он с наслаждением втягивает щеки и усердно всасывает, причмокивая; движения языка теряют целенаправленность и скоординированность, когда он чувствует давление руки на затылок и усиление вибрации внутри себя, и Чан стонет вокруг его твердого, горячего члена, переполненный, перегруженный впечатлениями, ошеломленный похотью, равнодушно отмечая, что по его подбородку течет смешанная с естественной смазкой слюна. Даже представить сложно, как грязно он выглядит сейчас, но он не находит сил волноваться об этом и испытывать стыд, не тогда, когда ощущение пальцев в его прядях, разбухшей, скользкой плоти в его глотке, давления игрушки на его простату и металла на его запястья превращают его в абсолютно безмозглое, нуждающееся животное. Боже, никто никогда так его не трахал, никогда один только оральный секс не ощущался так хорошо, и ведь отсасывают даже не ему.
Внезапно ладонь Джинни больно дёргает и сильно тянет его волосы, отстраняя.
— О, только посмотри на себя, — тянет ласково Хенджин, водя темной головкой по развратно блестящим, зовущим пухлым губам, и Чан интуитивно подставляет язык, глядя вверх с преданным обожанием и туманящим взгляд голодом одновременно. Вибрация усиливается, заставляя его внутренности пульсировать; он чувствует, как непроизвольно сжимается вокруг игрушки, резкое усиление давления на простату заставляет его и без того твердый член беспомощно дернуться, и из груди Криса вырывается несдержанный скулеж. — Такой большой, сильный мальчик, послушный и покорный, как пёс, у моих ног. Жаждущий и практически плачущий, такой жадный до моего члена. Разве ты не милый, Чанни?
О, он надеется, что он милый для Хенджина, он будет для него каким угодно, только бы Джинни позволил ему снова взять его в рот, заглатывая целиком, и хотя бы слегка потереться мучительным возбуждением о его ногу. Словно читая его мысли, парень вновь заполняет рот Криса собой, и пока тот увлеченно насаживается на Джинни горлом, аккуратно проводит ступней по его подрагивающим, покрытым смазкой бёдрам, ведёт вверх, осторожно надавливая на его член.
Боже, Чан точно сегодня сойдёт с ума.
Крис развязно стонет, едва не давясь, похоть туманит зрение; щеки вспыхивают таким жаром, что кажется, что его кожа вот-вот сгорит. От кончиков пальцев ног и до самого загривка он покрывается колючими мурашками, чувствуя, как от этого лёгкого давления его член истекает новой порцией предэякулята. Удивительно, если под ним ещё нет небольшой лужи.
— У тебя такое мощное тело, и ты такой сильный, что запросто мог бы сломать меня пополам, но это не то, чего ты хочешь, не так ли, Чанни? — нежный голос Хенджина льется прямо ему в мозг парализующим ядом, и он на удивление медленно и ласково перебирает его волосы, не смотря на то, что Чан чувствует его пульсацию на своем языке, чувствует, как тот близок. — Ты никогда этого не сделаешь, потому что на самом деле тебе нужно, чтобы кто-то заставил тебя упасть на колени. Хочешь быть послушным и ведомым. Хочешь быть слабым, слабым и зависимым для меня.
Хенджин давит ступней совсем немного сильнее, и этого трения о его скользкий, разбухший, чувствительный член достаточно, чтобы влага скопилась у Чана в уголках глаз.
— Хочешь, чтобы я использовал тебя, Чанни? — спрашивает тот, нежно гладя пунцовую щеку, и позволяет тому отстраниться для ответа. — Чтобы разрушил так, как ты этого жаждешь?
Блять, да. Чан мечтал об этом месяцами. Заведенный, обездвиженный, распаленный долгой прелюдией, он готов кончить от одной только мысли об этом.
— Пожалуйста, — жалко хрипит он сквозь быстрые, судорожные выдохи, почти плача.
Вибрация внутри него прекращается.
— Вставай, — неожиданно сильно тянет его на кровать за собой Хенджин, и, взяв с тумбочки ключ, расстёгивает наручники.
В ту же секунду его толкают на спину, и Чан оказывается распластан под Джинни в мгновение ока, дезориентированный.
Он думает, что его возьмут грубо и быстро; он вполне мог бы ожидать этого после того, как они так долго испытывали терпение друг друга.
Но губы Хенджина, мягкие и ищущие, деликатно накрывают его собственные, пока длинные ладони осторожно блуждают по его телу под собой, будто изучая вновь. Чан неуверенно закидывает руки на чужие плечи, обвивает ими шею, льнет к Джинни, каждой клеткой тела умоляя поторопиться, когда чувствует, как хорошо и правильно член его хозяина заполняет его, заменив игрушку собой.
Особо глубокий, рваный толчок, и его тело изгибается помимо его воли. Из его груди вырывается плачущий хнык, и Хенджин ухмыляется.
— Так? — шепчет он на ухо, повторяя движение. Чан вздрагивает, хватает ртом воздух. Это было хорошо, когда в нем была игрушка, но то, как идеально член Хенджина давит на его простату, лучше в тысячи раз. — Так хорошо, Чан-а?
— Да, — выдавливает он, чувствуя, как накаляются красным щеки, как плотно его стенки сжимают Хенджина внутри. Удовольствие сладким, горячим электрическим током расходится по его телу, заставляя цепляться за чужие плечи, дрожа. — Да, вот так, пожалуйста.
— Я сделаю тебе так хорошо, Чан-а, — шепчет он обещающе. — Ты был таким хорошим для меня, так старался, я сделаю тебе так хорошо, как ты этого заслуживаешь, Чан-а. Хочу увидеть, как ты плачешь от удовольствия на моём члене.
О, он может, Чан действительно чувствует, что ещё чуть-чуть, и ощущений станет слишком много. Слова Хенджина плавят его мозг, заставляя внутренности вспыхнуть от практически болезненного возбуждения, и он хнычет, он уже больше не контролирует, какие звуки вырываются из его глотки, и если его хребет изгибается от всепоглощающего, огненного удовольствия — что ж, это не его вина.
— Так хорошо, — стонет Хенджин на выдохе. — Ты такой горячий, так тесно меня сжимаешь.
— Хорошо? — бездумно вторит эхом Чан. Звучит всхлипом, рваным дыханием, сбито и бессмысленно.
— Идеально, — выдыхает в ответ Хенджин дрожаще, и Чан чувствует, как его толчки становятся резче. — Такой умница. Так замечательно меня принимаешь.
Эти слова разливают в Чане огонь. Он чувствует, как его вновь утягивает под воду, неумолимо; прибой белым шумом накатывает на его мысли, вымывая их до пустого, звенящего блаженства. Он такой, такой твердый только от осознания, что он заставляет Хенджина звучать так жадно, так жаждуще, так нетерпеливо, что это из-за него голос Хенджина дрожит от сдерживаемых стонов.
— Такой отзывчивый. Ты даже не представляешь, сколько всего мне хочется с тобой сделать, как сильно ты заставляешь меня хотеть тебя, — голос Джинни, обычно ласкающий и дразнящий, тяжёлый и хищный сейчас, мягко и постепенно впивается прямо в чаново сердце. Хенджин нежно целует сгиб его плеча, в место, где когда-то красовалась его метка, немилосердно вбиваясь в его горячее, жаждущее нутро в неторопливом, устойчивом, сильном ритме, выдерживая тот угол, что, как он обнаружил, заставляет Чана задыхаться от удовольствия. — Даже я не представлял, что я могу так хотеть, Чан-а.
— П-пожалуйста, — всхлипывает жалко Чан, откидывая голову на подушки и подставляя под жаркие поцелуи-укусы шею.
— Пожалуйста что, Чан-а? — всматривается в его мутные глаза Джинни. — Чего ты хочешь?
Всего. Он хочет всего, что Хенджин может ему дать, и больше. Он хочет отдать все, что у него есть, и чтобы Хенджин захотел взять это и больше. Чтобы Хенджин иссушил его. Чтобы Хенджин разорил его. Чтобы даже после этого остался таким же ненасытным и жаждущим, чтобы ему было мало, чтобы он был так же зависим от его касаний, как Чан от его. Он хочет, чтобы Хенджин был также не способен контролировать себя, как Чан сейчас, чтобы вместе с ним терялся в этом удовольствии. Он хочет быть всем, что ему нужно.
— Больше, — жалко выдыхает он в ответ. Больше, сильнее, сильнее, сильнее. — Не сдерживайся. Хочу быть… хочу быть хорошим для тебя.
Хенджин умиленно воркует, кладет ладонь на его щеку и целует его глубоко и горячо.
— Ты уже, Чанни, — шепчет он сладко, неохотно прерывая поцелуй, и его взгляд — дрожащий летний зной, обжигающий плавленный металл, огоньки гирлянды и мириады звёзд, когда он смотрит на Чана. И он вбивается глубже, сильнее, быстрее, и целует, продолжает прижиматься короткими, болезненно-ласковыми поцелуями к пухлым, влажным, покалывающим от нужды и желания губам. Его руки плотно обвивают грудную клетку и талию Чана, притягивая ближе, прижимая крепче, пытаясь вплавиться телом в тело Чана; его нос утыкается в висок мужчины, и Чан чувствует себя придавленным, окружённым, защищённым, обожаемым, и это все, что ему когда-либо было нужно, все, что он в отношениях искал — чтобы кто-то держал его так. — Такой хороший, мой самый лучший мальчик, такой идеальный для меня.
Чан цепляется за его плечи, разум и границы его тела плавятся в этом шепоте, в этом жаре, и он совершенно теряет себя. Какие-то минуты он ощущает себя застывшим, бескостным, совершенно не существующим на этом физическом плане, плавающем в эйфории, пока Хенджин не скулит сдавленно ему на ухо — такой надрывный, непривычный для него звук, — задыхаясь:
— Б-боже, близко, — его движения становятся жёстче, его голос полон темной, душащей жажды. — Я так близко, Чанни, ты так охренительно ощущаешься, такой горячий и тугой. Собираюсь заполнить тебя собой, о, боже, хочу пометить тебя изнутри.
— Блять! — вскрикивает Чан, не готовый к удару похоти, что обрушился на него от этих слов; все его тело вспыхивает таким отчаянием, что слезы наворачиваются на глаза, и он лепечет, захлебываясь слюной. — Блять, да, да!
Он не думал, что все это может стать ещё горячее, но вот он здесь — перегруженный удовольствием до несдерживаемых больше слез, кричит и стонет, как последняя блядь, с каждым движением Хенджина в себе. Одна только мысль о том, как Джинни будет продолжать трахать его сквозь оргазм, пока Чан трясется и хнычет от удовольствия на его члене, а затем спустит глубоко в него, сделав Чана не больше, чем его игрушкой для траха, доводит его до края, и после этого ему достаточно всего нескольких точных ударов по его простате, чтобы соскользнуть в эту глубину, не в силах больше сопротивляться ее зову.
Его голова откидывается на подушки, и он вцепляется в плечи Хенджина, напрягается всем телом, пачкая себя до подбородка, и его трясет, он дрожит и скулит, рот судорожно хватает воздух, а затем Джинни ловит его губы своими. Жалкий вой вырывается из его глотки, пока Хенджин пьет его стоны с его губ, как живительную воду. Он не отстраняется, не разрывает глубокого поцелуя, пока Чан не затихнет, вцепившись в его волосы, и когда он замедляется, чтобы дать мужчине передышку, тот взмаливается, сжимая ногами его бока:
— Нет, нет, продолжай, не останавливайся.
— Чанни, — стонет парень в унисон с хныканьем старшего практически восхитительно-плаксиво, пока Чан, обмякший, плавает в дымке эйфорического восторга от того, что Хозяин продолжает использовать его, пока не насытится. — Пиздец, ты реально… блять!
Хенджин сдавливает его сильнее, делая ещё несколько рваных движений, и с мелодичным, протяжным стоном изливается внутрь, и Чан упивается ощущением его горячего, пульсирующего члена, того, как стискивает его своими руками Хенджин, того, как тяжело и прерывисто дышит он куда-то Чану в висок. Он так счастлив, что он полон. Он так счастлив, что был хорошим для Джинни. Его голова и тело ощущаются такими лёгкими, но он бы ни за что не смог их сейчас поднять.
Запыхавшийся и потный, Хенджин осторожно опускается на Чана всем своим весом, а тот обвивает его конечностями, сцепляя руки за шеей. Так они лежат какую-то минуту, пытаясь отдышаться, и, шумно выдохнув, парень накидывает на их начинающие замерзать тела одеяло и коротко целует Чана в сгиб плеча.
А затем еще, дольше и нежнее.
И ещё.
— Мало, — шепчет Хенджин с трепетом и жаждой в голосе, потираясь носом под челюстью мужчины, и жмется горячими губами к чувствительной коже под ухом. Его руки держат Чана осторожно и бережно, и целует он пока что неторопливо. Но он все ещё в Чане, его тело тепло и тяжело вдавливает того в кровать, и когда Джинни увлекает старшего в сладкий, глубокий поцелуй, мужчина чувствует, как тот снова постепенно, пока ещё не очень уверенно, начинает в нем твердеть. — Хочу тебя ещё, Чан-а.
Тот только откидывает голову назад, подставляя шею. Он позволит Хенджину что угодно.
— Сколько раз? — спросит потом его Джисон.
— Четыре, — признается Чан неловко.
— Не знаю, чел, не похоже на старый-добрый «простой сброс напряжения». Не представляю, что такого напряженного в его жизни должно происходить.
Но это будет потом.
Сейчас — мягкое давление кожи на кожу, нежные, успокаивающие прикосновения губ к щекам, руки Хенджина обвивают его плечи, нога Хенджина на его талии, пока они лежат лицом друг к другу, обнимаясь, и Чан поддерживает его под бедро.
Это не прелюдия — с них более, чем достаточно на сегодня, Чан физически не способен на еще один раунд, тем более, что они уже сходили в душ, переоделись в домашнее и поменяли постель. Это сладко и медленно — они просто неторопливо целуются, уставшие, вымотанные, и это никак не касается работы, съемок или изучения их кинков, и Чан не знает, как это объяснить или оправдать.
Это просто хорошо.
В какой-то момент Чан перекатывается на спину, а Хенджин укладывается ему на плечо головой.
— Все, спать? — спрашивает Чан, гладя парня по спине — совершенно бездумно. Ловит себя на этом и замедляет движение, но руку не убирает. Кажется, Хенджин не против. Они держали друг друга сегодня всеми возможными способами, и ладони Чана просто начинают привыкать находиться на нем; касаться его постепенно становится так же естественно, как дышать.
— Мгм, — соглашается Джинни, и трется щекой о мягкую грудь. — Добрых снов, Чанни.
— Добрых снов, — отвечает тот, и подавляет желание поцеловать парня во взъерошенную, пахнущую шампунем Чана макушку. Тусклый рассветный свет пробивается сквозь щель между штор.
Он оставляет свою ладонь между лопаток Хенджина. Тот в ответ еще разок стискивает Чана, прежде чем расслабиться в его руках.
С той ночи все очень быстро становится запутанным.
Просто у Хенджина дома теперь есть одежда Чана, его домашние штаны и футболка, которые он однажды решил оставить там и не видел смысла забирать — все равно ему нужно в чем-то после сессии спать. Помимо этого в квартире Хенджина появляется запасная зубная щётка для Чана.
В квартире Чана появляется зубная щётка для Хенджина. Каждый день, утром и перед сном, Чан спотыкается о нее взглядом, все ещё не до конца веря в ее присутствие. Она вообще-то появилась там случайно, говорит себе Чан. Он просто хотел купить себе бамбуковую зубную щётку, а они шли в комплекте по две штуки — одна с черной щетиной, одна с белой — и он взял себе черную, белую оставив про запас, а потом Хенджин как-то забыл свою щётку, и Чан просто отдал белую ему, решив, что завести Джинни его щётку будет практичнее, чем тому таскать свою постоянно с собой и периодически забывать ее у Чана.
Хенджин тогда долго и непроницаемо на него посмотрел, потом почистил зубы этой щеткой с ним бок о бок, а затем, вытерев полотенцем подбородок и швырнув его куда-то за корзину с бельем, не очень аккуратно посадил Чана на стиральную машину и долго, самозабвенно вылизывал его рот. Такое клише, но Чана никто ещё не садил на стиральную машину, чтобы поцеловать, и это было сладко, сладко и мятно, почти романтично. В тот раз поцелуи занимают больше половины всего их секса вообще, и Джинни отрывается от его губ только чтобы спуститься вниз, долго и чувственно покрыть благоговейными поцелуями его тело и заглотить, как в последний раз. Он не останавливается, когда бедра Чана начинают дрожать вокруг его головы, не останавливается, когда тот пытается оттащить его за волосы, не желая, чтобы все закончилось так быстро, не останавливается, пока пальцы Чана не начнут стискивать судорожно его пряди, пока он не поддастся и не станет бездумно вбиваться навстречу, притягивая голову Джинни ближе сильной рукой. Когда Чан грубо вжимает его лицом в пах за затылок, кончая глубоко в его горло, не отпуская, пока не убедится, что тот сглотнул все, взгляд Хенджина практически обожающий. Он открывает рот и вываливает испачканный спермой язык, отчего опустошенный член Чана вновь дёргается, а Джинни слабо самодовольно ухмыляется пораженному стону мужчины, и смотрит, смотрит темными глазами, впитывает каждую эмоцию, малейшую реакцию.
И Чан не может не спрашивать себя: если это всего лишь взаимовыгодное сотрудничество, в чем выгода Хенджина?
Конечно, можно предположить, что ему просто вот настолько нравится ощущение толстого члена во рту.
Но стал бы он после этого целовать Криса так нежно?
И эти сладкие, ленивые поцелуи после оргазма, ощущение этих чувственных, горячих губ на своих ему нравится даже больше, чем самый искусный минет.
***
Итого, они занимаются сексом дважды в неделю. «Дважды» подразумевает под собой «два дня» — четверг и суббота, (обычно), иногда Хенджин остаётся ещё и на воскресенье — потому что разы считать просто бесполезно. Чан чувствует себя зависимым извращенцем — даже с его неуёмной фантазией, даже с его и без того активным всю жизнь либидо, в нем никогда ещё не бурлило столько сексуальной энергии, как теперь.
Он как будто открывает секс заново. Это и раньше было приятно — достаточно приятно, чтобы заставлять его периодически искать приключения на ночь или подруг с привилегиями — но с Джинни все настолько острее, настолько насыщеннее и ярче, что Крис и не знал, что так бывает. Словно у Хенджина есть власть над его пятью чувствами, и своими касаниями Джинни выкручивает чувствительность его органов восприятия на максимум.
Чан всегда считал сперму горькой и мерзкой, потому не особо часто делал минет кому-то из тех немногих парней на одну ночь, с которыми он спал, но боже, он зависим от вкуса Джинни, и он теряет разум от того, как Хенджин звучит, особенно когда он стонет его имя; у Чана мурашки от его прикосновений, и их всегда недостаточно.
Он не может насмотреться на него.
Он не может им надышаться.
Он хочет его постоянно. С момента их первой встречи Хенджин прочно обосновался в его мыслях, занял собой все эротические фантазии, но теперь к ним прибавились ещё и воспоминания. Теперь он знает, как ощущается Хенджин, когда дрожит под его руками, он помнит, как Хенджин на своем пике хватает воздух ртом, какими расфокусированными становятся его глаза, как звучат его сдавленные стоны удовольствия. Он не думает, что когда-либо сможет забыть.
Этих чувств слишком много, и большую часть из них он просто не может на Хенджина выплеснуть — это вышло бы за рамки их договоренности. Это было бы слишком эмоционально. Так что он работает — упорнее, дольше и с большей страстью, чем когда-либо. Теперь у него слишком много свободного времени между их с Хенджином встречами, и он посвящает его искусству, посвящает его оттачиванию своих навыков, постоянному обучению, изучению, экспериментированию со звуком. Его чувства слишком разнообразны, чтобы выразить их в одном треке, в одной тональности или даже в одном стиле. В нем полно вдохновения и энергии, но ему нужны инструменты, чтобы написать свою одержимость. Крис ныряет в продюсирование с головой, и эти полтора месяца, что проходят с их первого секса, наверное, самые продуктивные в творческом плане для него со времен его юности, со времен, когда он ещё не поступил в университет, и мог просто заниматься своими проектами, бесконечно записывать каверы и играться с эффектами в бесплатных программах для написания музыки. Вся эта свобода, все это творчество, все это время только для себя — это жизнь, о которой он последние годы мечтал. Конечно, его амбиции простираются намного дальше, чем простая спокойная запись треков дома и уютное выкладывание их на ютуб и спотифай для тех пары тысяч человек, что за ним следят — нет, он мечтает выступать. Может, когда-нибудь — собирать стадионы. Раньше, с его прошлой унылой работой и отсутствием сил и времени на свои треки он не осмеливался мечтать дальше местных андеграундных тусовок. Но сейчас он, наконец, ощущает, что он способен прийти к большему, шаг за шагом. Он с этим справится.
Но, кажется, он уходит слишком глубоко в работу, потому что в один день Джисон просто предупреждает его, что зайдет через 15 минут, не сообщив никаких деталей, и Чан думал, что он всего лишь забежит поболтать — со всей этой увлеченностью своими проектами и проведением выходных с Хенджином Крис немного подзабил на их субботние тусовки, за что ему внезапно становится до горячих ушей стыдно — а тот вдруг притаскивает с собой Чанбина, выряженного стильнее и небрежнее, чем обычно.
— Йо, куда пропал? — начинает тот с порога, и Чан пропускает друзей внутрь.
— Мы идём на тусовку, — ставит в известность Чана Хани, не дав толком ничего ответить Чанбину.
— Сейчас? — ошарашенно поднимает брови Чан.
— Да, у парня Сынмина сегодня день рождения, они закатывают вечеринку. Минни пригласил половину ребят с бокса, — говорит Бин, без предисловий грохаясь на кровать. — И так как Минни сказал тащить всех, кого захотим, я решил, что наш любимый Чанни-хён тоже идёт с нами, пока ты тут не сросся со своим ноутбуком и пылью не покрылся.
Чан хочет разозлиться на них за вот такое вторжение без приглашения, грубое нарушение его границ и разрушение его тихого, уютного и предсказуемого вечера за аппаратурой. Он мог бы сказать им отвалить нахер, в общем-то, потому что надо заранее предупреждать, а не ставить перед фактом. У него были свои планы. Ладно, их не было, но они могли бы быть!
Но он знает своих друзей.
А его друзья знают его.
Хрен бы он согласился.
— Ладно, — вздыхает нехотя Чан, открывая шкаф. Может, это будет не так уж плохо, он давно никуда не выходил. — Дайте мне только найти чистую футболку и джинсы.
***
Когда они подъезжают к дому, в котором проходит вечеринка, уже темно, и у Чана от размеров этого неприлично-дорогого коттеджа глаза на лоб лезут.
— Это их?.. — спрашивает он ошарашенно у Чанбина, когда все трое вываливаются из такси.
— Нет, Минни арендовал его на двое суток для вечеринки.
Это больше похоже на что-то близкое к вилле, со всем этим белым камнем, затемненными панорамными окнами, пальмами и огромным бассейном на заднем дворе, в котором уже радостно плескается пьяная молодежь. Вся округа сотрясается от клубной музыки, и Чан вдруг осознает, что никогда не был на тусовках такого масштаба. Организовать все это должно стоить просто невероятных для двух второкурсников денег. Он спрашивает себя, будет ли ящик (не самого дешёвого, нужно признать, спасибо его возросшему доходу) виски подходящим подарком для птиц такого полета, которыми, по видимому, являются Минни — которого он считал обычным студентом, потому что знал очень поверхностно по их недолгим взаимодействиям в боксерском клубе, из которого Чан ушел из-за загруженности на работе — с его парнем.
— Сколько лет исполняется имениннику? — тихо уточняет он у Чанбина, пока Джисон уносится куда-то вперёд, увидев знакомые лица.
— Двадцать один.
Чан присвистывает. Либо у кого-то из них очень состоятельные родители, либо ребята неплохо зарабатывают, в таком-то возрасте.
С упорством танка Чанбин, таща ящик виски перед собой и напряженно выглядывая в толпе знакомых, пробирается куда-то вглубь дома, то и дело останавливаясь на пару секунд, чтобы уточнить у случайных встречных, где они в последний раз видели Сынмина, а Чан изо всех сил старается не потерять его среди всех этих незнакомых людей. Несколько раз его чуть не сбивают с ног, и только чудом парадная черная футболка Криса ещё ничем не залита и не испорчена. Наконец, Чанбин резко и целеустремленно разворачивается и ускоряет шаг, и Чан торопится за ним.
— Йо! — кричит Чанбин Минни, со стаканом чего-то ярко-оранжевого стоящему у барной стойки на суперсовременной и блестящей белой кухне, а тот отвлекается от беседы со своей компанией и машет Бину рукой. Компания дружно оборачивается в их сторону, и рядом с Минни, помимо незнакомого высокого темноволосого парня, Чан замечает Минхо — что вполне ожидаемо — и… Хенджина?
И боже, у Чана от его вида просто дух захватывает.
Он уже привык к его домашнему, повседневному стилю, к его оверсайз одежде, огромным худи, широким штанам и джинсам, и он, конечно, выглядел в них всегда великолепно, но сейчас, когда черные кожаные штаны плотно облегают его сильные бедра, широкие плечи подчеркнуты черно-белой футболкой без рукавов, и его и без того нереальные губы кажутся ещё ярче и чувственнее из-за косметики, и все эти кольца, подвески, браслеты, цепи… Чан забывает все слова.
— Привет, — вслед за другом рассеянно здоровается с ними Чан, послушно принимая из рук Минхо стакан с чем-то явно алкогольным, игнорирует знакомое обжигающее чувство облизывающих его глаз — Хенджин явно оценил, как плотно темная футболка облепляет его грудь, и не стесняется прилюдно откровенно разглядывать кожу, проглядывающую в прорехи его рваных джинс — и ловит вопросительный взгляд Бинни. Тот, впрочем, длится всего долю мгновения, а затем Чанбин ставит пак с виски на стойку и похлопывает по нему с довольной ухмылкой.
— От нашего дома вашему, — говорит он, и добавляет совершенно беззастенчиво:
— Где именинник, кого за уши таскать?
— Чанни-хён, Бинни-хён, знакомьтесь, это Инни, — Сынмин указывает на парня рядом с собой и тыкает пальцем ему в щеку. — Виновник торжества.
— Чонин, — выступает вперёд тот самый темноволосый незнакомец с протянутой для рукопожатия ладонью. Его лицо прямо-таки лучится энергией и счастьем, его улыбка довольная и дружелюбная, он мило щурит в ней свои раскосые глаза, его рукопожатие быстрое, но неожиданно крепкое и уверенное, и Чан как-то сразу проникается к нему симпатией. — Приятно познакомиться!
— Это Хенджин-хён, — продолжает представлять своих спутников Минни. — С Минхо-хёном вы знакомы.
— Я пойду искать Сонни, — ставит их Минхо перед фактом вместо любезностей, махом опрокидывает в себя нечто, подозрительно напоминающее виски с колой, и исчезает в толпе.
— Привет, — кивает Хенджину Чанбин сконфуженно, видимо, накрываемый воспоминаниями о последнем их взаимодействии.
— Вы, ребята, знакомы? — тут же подмечает наблюдательный Сынмин, черт бы его побрал, и пока Чан, не зная, насколько близко Хенджин знаком с Сынмином, судорожно пытается вычислить, какой из вариантов ответа будет достаточно вежливым, но поверхностным, Бинни быстро вставляет:
— Да, через Ликси, мы виделись как-то раз у него на вечеринке.
— Ликси? — уточняет рассеянно Сынмин, видимо, не очень поверив в этот скоропалительный ответ.
— Феликс, мой лучший друг, — объясняет Хенджин. — Вы с ним виделись сегодня, низкий блондин.
— А вы, ребята, откуда знакомы? — переходит в контрнаступление Чанбин.
— Хенджинни-хён мой давний союзник и наставник, — зубасто улыбается Чонин, все такой же сияющий позитивом, с лёгкой хитрецой в тоне, понятной, видимо, только ему и Хенджину, пока Сынмин ведёт небрежно плечом и выдает тщательно-беспечное:
— Иногда вместе работаем.
Тишина, следующая после этих слов, оглушающая. Чан просто не решает встревать, Инни любопытно рассматривает их, а Чанбин, с самым испуганным своим лицом, почему-то оглядывается на Чана в поиске поддержки.
— Вместе… Работаете? — сипло переспрашивает он. — Разве ты не… Ты говорил, ты работаешь аккаунт-менеджером?
— Это так, — соглашается спокойно Сынмин.
Чанбин наклоняется к нему опасно-близко, и Чан просто не успевает его удержать, не успевает предотвратить катастрофу.
— То есть, ты не, — уточняет он тихо, надеясь, что бьющая по ушам музыка заглушит его почти-шёпот. Он выглядит нервным, и Чан любит его, он обожает своего друга, но он знает, что иногда Бинни бывает слишком прямолинейным, и порой его слова идут впереди его мыслей. — Ты не работаешь в… в порно?
Сынмин моргает и молчит долгую секунду, а потом непонимающе оборачивается на Хёнджина.
— Он знает, что ты работаешь в порно? — поднимает вопросительно брови он.
— Видимо, — жмёт плечом безразлично тот, но его взгляд на Чана острый и практически осуждающий, и тому становится неожиданно стыдно за свой длинный язык.
— Эй, не надо так смотреть, ладно? — огрызается на него внезапно Бинни. — Мы друзья детства, я обязан знать обо всем, что касается хёна.
— Бинни, — стонет Чан, закрывая руками краснеющее лицо. Ситуация становится хуже с каждой секундой. Сынмин выглядит ещё более сбитым с толку.
— Как связана работа Хенджина с Чан-хё…
— О, так это ты — тот Чан, — неожиданно лицо Чонина озаряется ухмылкой, настолько широкой и счастливой, что кажется, будто его распирает от гордости и восторга изнутри, и в его темных глазах уже не просто теплятся дружелюбные огоньки — там целые фейерверки энтузиазма. Не смотря на его солнечную улыбку, от понимания в его взгляде Чану становится жутко. Он жмёт Крису руку ещё раз, даже крепче прежнего, недолго, но энергично ее трясет, и в целом выглядит так, будто встретил как минимум президента страны. — Очень приятно, Чан-щи.
— Чан… Чан-щи? — спотыкается Сынмин, переводит взгляд с Чонина на Криса, затем на Хёнджина; вдруг и его лицо озаряется этим чертовым осознанием, и он опасно прищуривается. — А-а-а, так Чанни-хён — этот Чан.
А затем улыбается зубасто:
— Мы с Инни ваши большие поклонники.
Внутренне Кристофер не просто кричит — он уже сгорел от стыда и дискомфорта, и он бросает на Хёнджина беспомощный, преданный взгляд.
— Я ничего им о тебе не говорил, — тут же защищается Джинни, присасываясь к трубочке в своем коктейле с самым невинным лицом. — Но мы с Инни делимся подписчиками.
— Так ты работаешь в порно или нет? — возвращается к теме Чанбин, упорный, как всегда.
— Технически, нет, — беспечно отвечает Сынмин.
— Я работаю, — вместо него ухмыляется Чонин, видимо, просто чтобы смутить Чанбина посильнее. — Он мой ассистент, ведёт мои аккаунты.
— Круто, — выдавливает Чанбин из себя, делая нервный глоток пунша.
— Он финансовый доминант, — добавляет Сынмин, очень гордый своим возлюбленным.
— Это как? — уточняет на свою беду Чанбин. «Спасибо, что задали этот вопрос», — читается на самодовольном лице Сынмина, готовящегося к лекции о доминировании, но Инни прерывает его коротким:
— Я приказываю своим симпам отдать мне все их деньги, и вот так мы платим за университет, аренду и эту вечеринку.
Хенджин не может сдержать хохота, а Бинни переводит круглые глаза на Чана.
— А что, так можно было? — бормочет он в свой пунш, чем вызывает ещё один взрыв смеха, уже со стороны всех троих, а Чан просто стоит там, жалея бедолагу, и у него нет ответов для него, вообще никаких.
— Над чем смеемся? — выныривает из толпы Минхо так же неожиданно, как и исчез в ней до этого, за рукав таща за собой Джисона, изрядно поддатого.
— Чанбин-хён теперь знает, что Инни и Минни работают в порно, — поясняет Хенджин небрежно.
— Я тоже работаю в порно! — радостно говорит зачем-то Джисон — видимо, просто чтобы напомнить.
— Постойте, — вдруг посещает Чанбина неожиданное озарение, и он нервно оглядывается на Минхо. — Когда ты в раздевалке говорил, что «скинешь ему материалы», ты имел ввиду… как... контент? Ты тоже с ним работал?
— Минни ведёт наш онлифанс, — гордо объясняет Джисон заплетающимся языком. — Он лучший наш ассистент.
— Ты видел их голыми?! — в ужасе оборачивается к Сынмину Бинни.
Тот кивает, смертельно серьезный.
— К сожалению.
Это выбивает хохот из Хенджина, такой яркий, искренний и звонкий, каким он никогда не был при Чане. Это смех для больших компаний, понимает Чан, смех, который никогда не доставался Крису, потому что раньше он не был допущен к этой части жизни Джинни, к его друзьям, их перешучиваниям и подколкам, но теперь, теперь ему позволено это видеть, Хенджин приоткрыл эту завесу для него, завесу в жизнь вне работы, вне камеры, вне полумрака их уютных спален. Чан чувствует себя благословенным. И он не может не влюбиться ещё сильнее, слыша этот смех, не может не чувствовать себя так, будто он любуется самым красивым закатом на свете, видя, как мерцают крошечные блики тепла и света в глазах Джинни, когда тот смеётся над шуткой кого-то для него важного.
И он любуется им, так самозабвенно и открыто, что Бин толкает его локтем в бок и с хитрецой в ухмылке спрашивает, что с его лицом — потому что Чан не может сдержать этого нежного, мягкого, наверняка даже немного глупого выражения, глядя на Хёнджина, хорошо проводящего время в компании их знакомых и друзей. Это похоже на сбывшуюся мечту. Как бы он хотел, чтобы они все сдружились, и Хенджин стал постоянной частью его жизни, познакомил Чана с другими своими знакомыми, со всеми важными для него людьми, и принял его друзей. Как это бывает у пар. Как будто они возлюбленные.
Сынмин снова вбрасывает что-то колкое с абсолютно непроницаемым лицом, и ехидный смех Чонина вырывает его из мыслей.
Если быть честным, у Криса плохое предчувствие насчёт этих двоих. Его интуиция верещит об опасности, о том, что эти двое весёлых, забавных второкурсников перед ним, в их мягких парных худи на молниях и с ушками на капюшонах — лисьи у Чонина и висячие щенячьи у Сынмина — представляют угрозу. Не серьезную угрозу, типа угрозу жизни и здоровья, но его нервам и репутации так точно. Он уже знал, что Минни может быть маленьким злым говнюком, хотя они и общались совсем поверхностно и достаточно давно. Чан периодически слышал, как Сынмин упоминал своего парня в разговорах в раздевалке, и ему всегда было интересно, что там у него за бойфренд и какого человека такой парень, как Сынмин, мог счесть себя достойным и себе подходящим.
Видимо, только такого же противного и бессовестного, как он сам.
— Почему все вокруг работают в порно? — тем временем возмущается Чанбин. — Неужели я единственный человек на Земле, который не работает в порно?
— Опять говорите про порно? — вдруг справа от Хенджина звучит низкий голос, от которого Чан вздрагивает. Откуда-то из-за плеча Джинни появляется светловолосый паренёк абсолютно эльфийской внешности — все друзья Хенджина такие нереальные? — и тут же прилипает к боку своего высокого друга.
— Ёнбокки! — восклицает Чанбин, мгновенно вспыхивая счастьем, как новогодняя гирлянда, а Ёнбокки одновременно вскрикивает «Бинни-хён!», и они крепко обнимаются — Чан отчего-то чувствует себя неловко, видя, как крепкие и мощные руки Чанбина обвиваются вокруг неприлично узкой, крошечной талии этого сказочного существа — и так и остаются стоять в полуобнимку.
— Какими ветрами ты здесь, хён?
— Выгуливаю своего старика, — указывает на Чана подбородком Чанбин. Этот Ёнбокки светится от радости — то ли от того, что он счастлив быть на вечеринке с друзьями и встретить своего давнего знакомого, то ли от того, что ладонь Чанбина остаётся на его пояснице, даже когда блондин протягивает руку Чану для рукопожатия, и после короткого знакомства всё ещё виснет на Бинни так, будто физически не может отодрать от него свою кожу.
Первое время Чану кажется, что он мнительный и надумывает все эти странные моменты между Ёнбокки и Бином, но вскоре выясняется, что нет. Чан склонен доверять своей интуиции, когда дело доходит до взаимоотношений людей — он трахнул не одного человека в своей жизни, он прекрасно умеет улавливать выеби меня прямо здесь-сигналы, и этот Ёнбокки излучает их, как сраная радиовышка.
Они прихватывают подарочный виски («Ого, Чанбин-хён такой сильный»; Чан видит, как Минхо с Хенджином практически синхронно закатывают глаза) и направляются к шезлонгам у бассейна.
Крис старается не замечать того, как Феликс — а это оказывается тот самый Феликс — медленно невзначай оглаживает ладонью сильные плечи Чанбина, пока тот очень увлеченно что-то рассказывает их заметно расширившейся за счёт знакомых Чонина компании (Чан не помнит имена и половины и вспоминать не собирается), но игнорировать его едва ли подавляемые, порочные ухмылки, скрытые в уголках аккуратных розовых губ, и пристальные взгляды на рот Чанбина действительно тяжело. Практически невозможно. После очередного томного «Вау, это так круто, Бинни-хён» Чан вопросительно смотрит на Хёнджина, мол, ты можешь поверить своим глазам? Вот так вот, при всех? А Джинни только хмыкает, и наклоняется ближе к нему, чтобы шепнуть на ухо:
— Не обращай внимания, они всегда такие.
От него пахнет чем-то сладким и слегка алкогольным, похожим на пепси с ромом, и он неожиданно теплый и совсем рядом в этой толпе. Вокруг шумно и беспокойно, люди приходят и уходят, мельтешат, поздравляют Чонина, слышен звон бокалов и тосты за именинника каждые пару минут, но Хенджин как-то незаметно перебирается практически ему под бок.
Абсолютно убитый Джисон подбивает слегка подвыпивших Хенджина, Феликса и Минхо станцевать одну из последних ими поставленных хореографий — оказывается, что Минхо преподает в той модной танцевальной студии, куда когда-то Феликс и Хенджин пришли учиться — и те просто разрывают вечеринку под какой-то олдскульный хип-хоп, и все это перерастает в фристайл баттл всех со всеми, в котором нет ни победивших, ни проигравших, только довольные пьяно шатающиеся участники и ревущая толпа восторженных зрителей. К моменту, когда это захватывающее шоу вновь обращается ленивой дискотекой на открытом воздухе, Минхо с Джисоном уже куда-то пропадают, и Чан не уверен, что они должны их искать.
Кто-то тянет именинника в бассейн, тот тащит за собой Сынмина, затем Сынмин подбивает Чанбина присоединиться к их водной битве, и вот уже Чанбин долго и упорно уговаривает Чана залезть в воду.
— Я не брал с собой плавки, — протестует он, как будто это когда-либо останавливало его от возни в бассейне на вечеринке.
— Прыгай в трусах!
— Они домашние, — умоляюще смотрит на него Чан.
— Тогда прыгай без них!
— На улице шестнадцать градусов!
— Бассейн с подогревом! Давай же, хён, присоединяйся, повеселись, не веди себя, как депрессивный дед.
— Ты просто хочешь пофлексить мускулами перед Феликсом, — бормочет Чан, подойдя к краю бассейна, так тихо, чтобы только друг мог его услышать.
— Да, и ты не оставишь меня в этой ситуации одного, — так же едва слышно отвечает Бин с угрожающим напряжением в голосе, глядя на него снизу вверх из воды.
Чан вздыхает и принимается стаскивать с себя куртку и футболку.
Когда он расстегивает ремень, то слышит позади громкое похабное «У-у-у!» голосами Феликса, Сынмина и Чонина. Слава богу, следы их с Хенджином жарких ночей уже сошли, так что ему не придется ещё больше краснеть. Он прыгает в воду прямо в боксерах, Сынмин тут же принимается пытаться его потопить, и они вчетвером с хохотом борются в воде двое на двое, а затем присоединяются к массовой игре в водный волейбол, пока Феликс с Хенджином громко подбадривают их, отказавшись от участия под предлогом нежелания испортить макияж. Где-то через пятнадцать минут они начинают замерзать даже в теплой воде, и когда парни дружно выбираются из бассейна и вытираются заботливо принесенными Феликсом полотенцами, Чан видит это: жадный взгляд Ёнбокки, прослеживающий движение капель по объемной смуглой груди Чанбина. Бин что-то самозабвенно рассказывают Инни и Минни, торопливо обтираясь, пока Феликс, внимательно слушая, с нежной улыбкой откровенно раскладывает его глазами прямо на этих шезлонгах.
Он даже не пытается быть скрытным.
Чан вспоминает все разы, когда Чанбин мимоходом упоминал, что не уверен в чувствах Феликса к нему, в его готовности к чему-то большему, объясняя, почему он не решается сделать шаг за дружеские границы. Как можно было это проглядеть, если практически каждую секунду рядом с Бином этот ангел, как называл его не единожды Бин, выглядит так, будто только и ждёт сигнала, чтобы стать перед ним на колени?
— Боже, он реально не догоняет, — бормочет себе под нос Чан, кутаясь в огромное серое полотенце.
— Мгм, — почти мурчит согласно услышавший это Хенджин, и Чан усилием воли не поворачивается к нему лицом, чтобы не сталкиваться с адресованным себе не менее жарким взглядом. Он знает, что он в неплохой форме. Он видит это хотя бы даже по тому, как смотрели на него другие гости на вечеринке, когда он был в бассейне, но почему-то именно сейчас ему не хочется давать Хенджину понять, как такой откровенный взгляд от него на Криса действует. — Мы с Минхо уже устали на это смотреть.
Это поэтому ты пытался втянуть их в секс втроём?, едва ли не спрашивает Чан, но вовремя прикусывает язык. Бин вряд ли был бы рад, что Чан упомянул эту ситуацию с Хенджином, которую Чанбин рассказал ему вроде как по секрету и как ближайшему другу. Он не имеет никакого права ревновать Хенджина, тем более к Феликсу и Чанбину, которые очевидно слишком сконцентрированы друг на друге и слишком глубоко в своем собственном мире, чтобы принимать сигналы от кого-то ещё. Чан и сам не безгрешен — хоть у него было правило не спать с друзьями и братанами, но и на его бурную студенческую молодость выпала своя доля экспериментов в постели, вдвоем, втроём и даже вчетвером, и сейчас те люди абсолютно ничего для него не значили.
Но он и не продолжал с ними общение.
И он бы точно не стал заниматься сексом втроём с кем-то из своих лучших друзей.
Может, это алкоголь в нем играет, но упоминание Минхо — которого в итоге Хенджин в секс втроём всё-таки втянул, насколько Чан знает, которого он знал так давно, с которым у него было так много общего — неприятно царапает нутро. Он не хочет этой ревности. Он не имеет на нее никакого права.
Пока Чан переживает свой небольшой кризис, остальные наблюдают за комедией «Чанбин не понимает, что ему хотят отсосать». Феликс выглядит настолько расстроенным, что Бинни снова оделся, что Чан поджидает момент и отводит лучшего друга в сторону, чтобы злостно шепнуть тому:
— Ты трахнешь его сегодня. Давай, забирай его и веди в какую-нибудь тихую комнату.
— Хён, я не могу так, — оглядывается на Енбокки Бинни панически и почти кричит шёпотом. — Он такой милый! Волонтёрит в приюте! Распространяет петиции за экологические инициативы! Печет свои печенья! Угощает друзей бисквитами! Как я могу просто затащить его в темный угол на тусовке, как будто он просто какое-то развлечение на ночь? Я хочу сводить его на свидание, а потом ещё одно, и чтобы все было правильно: познакомить его с сестрой…
— Бинни, он в отчаянии, — шипит на него в ответ Чан. — Сколько вы знакомы, годы? Я наблюдал за ним всего пару часов, и даже мне уже его жаль. Поверь, он не будет против, если ты затащишь его в темный угол на тусовке, а уже после этого поведешь на свидание и познакомишь с сестрой.
— Вот поэтому я вас не знакомил, — ворчит Бин, стряхивая ладонь друга с плеча. — Я разберусь с этим как-нибудь, ладно, хён?
Чан поднимает руки в жесте поражения и возвращается на свое место рядом с Хенджином с самым искренним сожалеющим «я сделал все, что было в моих силах» на лице.
Их небольшая компания порнозвезд (плюс Феликс и Чанбин) перебирается обратно в дом и устраивается в гостиной с выдуманными на ходу коктейлями и закусками. В конце-концов минсоны находятся сами — неуверенно спускаются со второго этажа, Джисон настолько пьяный, что уже почти спит, и Минхо позволяет ему развалиться у него под боком на огромном винтажном кресле, больше похожем на широкий бархатный трон. Будь в них всех чуть меньше алкоголя и чуть больше сил, они бы еще сыграли в бирпонг или навели еще какой-нибудь суеты, но время близится к рассвету, и Чонин начинает засыпать у Сынмина на коленях, потому они просто болтают, узнавая — против своей воли, часто — разные веселые истории из их знакомства друг с другом. Чан узнает, что Хенджин и Чонин познакомились в чате для взаимопиара секс-работников, и Чонин тогда был начинающей онлифанс-моделью, и от Джинни он узнал про доминирование и стал больше узнавать об этой теме, а Сынмин был его парнем с шестнадцати лет, и тоже хотел подрабатывать в секс-индустрии, но чувствовал себя не очень уверенно касательно своего тела и сексуальности, потому он стал помогать своему парню вести аккаунт, когда тот завел его, как только ему стукнуло 18. Еще он узнал, что Феликс тоже из Австралии («Оззи!» — смеются они, обнимаясь, и примерно на семь минут их речь превращается в какую-то дикую помесь корейского с английским с настолько отвратительным акцентом, что окружающие и вовсе прекращают их понимать), а еще что Джисон и Хенджин постоянно пытаются заставить Феликса завести аккаунт на онлифансе или хотя бы попробовать себя в качестве вебкам-модели, потому что у него «такой мощный потенциал» и им надоело смотреть, как он голодает и берет подработки, чтобы накопить на арендную плату, но Феликс каждый раз отказывается, и это уже вроде как превратилось в местную шутку.
Светает, и их компания начинает потихоньку расползаться — Минхо заказывает им с Джи такси, и Чанбин вызывается проводить Феликса до дома пешком (и Чан мысленно держит за него кулачки), а Хенджин пьяный и почему-то приунывший под конец вечера, и он много и тоскливо ноет Инни, что не хочет оставаться один в такое чудесное утро после такой чудесной вечеринки. Сынмин, попрощавшись за них обоих с гостями, забирает именинника из его цепких лап и ведет в самую большую и роскошную во всем доме спальню, так что Чан остается с уставшим и прилипчивым Хенджином на руках посреди постепенно пустеющей гостиной.
— Хочешь остаться у меня сегодня? — спрашивает он у младшего, потому что до Чана, конечно же, ближе, чем до Джинни. Тот, практически лежа на огромном белом диване у Криса под боком, сонно трется виском о его плечо.
— Давай, — безразлично ведет он плечом.
Так они оказываются в квартире Чана. Где-то в такси по пути из коттеджа весь выпитый ром с пепси догоняет Хенни и бьёт его по голове, так что мужчина держит его под талию, когда они заходят, и Хенджин путается в своей джинсовой куртке, когда пытается ее снять. С подсказки самого Хенджина он находит в его рюкзаке пенку, зубную щётку и крем для лица — он не планировал ночевать дома сегодня, мысленно рычит Чан (и горечь вспыхивает в нем с такой яростью, что пугает его самого), мило — и оставляет парня в ванной, чтобы тот мог умыться и выполнить свой вечерний уход за кожей, несмотря на желание самого Хенджина лечь спать в макияже. Он знает, что завтрашний трезвый Джинни будет ему за это благодарен.
Затем он слышит звук падения чего-то о плитку.
Постучав и не получив ответа, Чан заглядывает и находит Хенджина, мокрого и с мыльными разводами на щеках, расстроенно глядящего себе под ноги на выпавший из рук и треснувший флакон с пенкой для умывания. Пошатываясь, Хенджин пытается присесть, чтобы взять его, и, поднимаясь, бьется головой о раковину, хватается за лоб с тихим «ай», падает на зад и снова роняет флакон, а затем долго пытается сфокусировать на нем свой взгляд.
Бедовый ребенок. Ну, он хотя бы не шумит. Могло быть хуже.
— Смывай с лица пену, я уберу — вздыхает Чан, глядя на сидящего на полу Джинни, выкидывает треснувшую бутылочку в мусорку и берет из угла ванной швабру.
На то, чтобы благополучно умыть, раздеть и уложить Хенджина — неожиданно занимающего, кажется, вообще все пространство чановой тесной квартиры своими неловкими длинными конечностями — уходит еще около пятнадцати минут, и, не смотря на то, что вечер закончился явно не так, как Чан планировал его закончить, он все же рад, что Хенджин сейчас с ним, здесь — по крайней мере, он не убьется, разбив голову о бортик ванной, пытаясь пьяным принять душ у себя дома.
Когда Крис забирается в кровать, эти неловкие длинные конечности тут же его обхватывают, уже так естественно и привычно, и Хенджин укладывается ему под бок, головой на груди. Джинни какой-то притихший, хотя Чан не знает, что является для него нормальным, когда он пьян настолько — может, он всегда так замолкает и уходит в себя. Он тычется холодным носом Чану под челюсть, трется лицом о его шею, иногда оставляя смазанные, ленивые поцелуи. Медленно, но неумолимо эти поцелуи становятся дольше и жарче, и вскоре под боком у Чана начинается какая-то возня, и Хённи пытается забраться холодными пальцами под резинку его боксеров.
— Спи, — устало говорит Чан, а Хенджин шумно выдыхает ему в ключицу и трётся о бедро, уже наполовину заведённый.
— Не хочу, — слабо отвечает он, оглаживая рукой грудь мужчины под одеялом.
— Ты врешь, — возражает также слабо Чан, откидывая голову назад и оголяя больше шеи для горячих, влажных поцелуев. — Ты даже сейчас уже почти спишь.
— М-м-м, не хочу спать, — бормочет Джинни, а у самого глаза не открываются, и слепо тянется к губам Криса. — Чанни…
Чан не может — и не хочет — сопротивляться ему, такому — тёплому и разомлевшему, мягкому в его объятиях, полусонному, так откровенно в нем нуждающемуся. Хенджин слабо извивается, пытаясь притереться ближе всем телом к Крису, и дышит так шумно и рвано, и так сладко ахает, когда Чан запускает ладонь в его белье и сжимает уже твердый член, что Чан не в силах держать себя в руках. Их поцелуй непрерывный, нескоординированный и влажный, но странно уютный, и короткие шумные выдохи на щеке Чана ощущаются так правильно, и Джинни елозит и двигает бедрами навстречу, толкается Чану в руку жадно, так мило, так сладко скуля.
Так вот что он ощущает, когда я практически плачу под его руками, думает Чан, чувствуя, как нечеловеческий голод поднимается в нем от этих слабых звуков. Ему хочется навалиться на Хёнджина всем своим весом, впиться зубами в стык между его шеей и плечом и двигать рукой, выдаивая его, пока он не начнет изгибаться под ним, умоляя о большем. Он практически так и делает, только придавливает аккуратно и мягко жмется к желанной коже губами, лаская, и чувствует, каким мокрым становится член Джинни в его хватке, как сорвано, плаксиво парень для него стонет. Он редко такой шумный, но Чану нравится. Чан упивается каждым его звуком.
— Х-хён, — зовёт он, почти умоляя, глаза мутные и влажные. — Быстрее.
— О, мы в отчаянии, да? — поддразнивает Крис беззлобно, целуя алую щеку.
—Х-хотел тебя весь вечер, — бормочет он сбивчиво признания в губы, цепляясь пальцами за ткань футболки Чана на плечах. — Твои рваные джинсы… И потом, в бассейне… Ах — блять! Блять, быстрее, пож— пожалуйста, хён, пожалуйста, боже, хочу твой член внутри, блять, х-хён, хочу, чтобы ты взял меня, так сильно хочу, пожалуйста, хён…
И его плаксивый, дрожащий голос в сочетании с этим простым обращением будят в Крисе что-то, и он все же кусает чужое плечо, не в силах больше сдерживать эту жажду, и слышит в ответ хнычущий стон. Конечно, он не возьмёт его прямо сейчас, они оба слишком для этого пьяные и уставшие, но даже одна только мысль о том, как Хенджин будет сжиматься вокруг него, такой плотный, горячий, тугой, умоляющий, и, задыхаясь, просить взять его сильнее, толкает его опасно-близко к краю.
— Тш-ш-ш, я здесь, — успокаивает Хенджина мягкими, нежными поцелуями Чан, ускоряя движения руки. — Хён здесь.
—Ч-Чан-хён! — ахает Хенджин и изламывает брови; он закусывает пухлую нижнюю губу, закатывает глаза, содрогаясь всем телом в оргазме в объятиях Чана, и издает настолько порнографический стон, что Чану кажется, будто от одного только этого зрелища он может кончить нетронутым прямо в боксеры. Он настолько твердый, что это больно, и он никогда не устанет слушать, как Хенджин стонет его имя, и ему хватает буквально нескольких движений ладонью, чтобы со сдавленным охом вслед за Джинни излиться парню на живот.
Пиздец.
Ладно, это… Это что-то новенькое.
— Б-блять, мы… — Крис тяжело дышит, все ещё слыша грохот пульса в ушах, а потом устало падает рядом с уже проваливающимся в сон Хенджином, и вытирает их обоих салфетками, лежащими в нише над спинкой кровати. — Мы должны поговорить об этом завтра.
— Мгм, — сонно соглашается Джинни, ещё раз долго, неряшливо целуя его.
У Чана было подозрение, что его депрессия во многом была вызвана социальной изоляцией. Слишком сосредоточенный на том, чтобы выжить, после университета он не очень много времени уделял вечеринкам или новым знакомствам. Он все еще делал это с присущей ему естественностью и легкостью, но свободного времени, а потому и возможностей, было не так уж много. Это у Чанбина, сына богатых родителей, и Джисона — с его баснословным заработком на онлифансе — было время на тусовки с друзьями, но не у Чана, простого работяги. Чудом было уже то, что они с Бинни и Ханни встречались раз в неделю — с большинством из тех, кого Чан называл друзьями раньше, они виделись в лучшем случае раз в полтора месяца.
Теперь же он мог просто… расслабиться и жить эту жизнь. Он мог принять приглашение на вечеринку. Он мог заниматься своим хобби. Он мог теперь неторопливо развивать те свои навыки, которые он давно хотел начать развивать, но у него на это никогда не находилось времени, потому что он был слишком занят выживанием.
Он мог пойти выпить кофе с Феликсом.
Так что он пошел пить кофе с Феликсом, да.
Это приглашение было немного неожиданным — на самом деле, он согласился на встречу с Феликсом и Джисоном, и они неплохо провели время втроем, прогуливаясь по центру, и много смеялись и шутили. Но где-то час назад у Джисона появились дела, и он покинул их, а Чан и Феликс решили еще немного пройтись по парку. Это было освежающе — пообщаться с кем-то из своей культуры, поговорить о своих, австралийских шутках и штуках. Енбокки оказался настоящим ангелом, как и описывал его Чанбин, когда не был сконцентрирован на том, чтобы трахать кого-то взглядом. Чан мысленно сравнивал этого, смешливого и забавного Феликса с тем, которого он встретил на дне рождении Чонина, и картинки в голове просто не сходились.
Еще он с присущей ему подозрительностью ожидал, что Феликс вроде как попытается добраться до Чанбина через него — что было бы неудивительно, Чан бы так на его месте и сделал — но тот вообще не заводил разговора о своем возлюбленном, хоть и упоминал его через слово в своей болтовне. Но это не выглядело так, будто он делал это специально или пытался как-то подвести тему к Бинни, чтобы что-то у Чана выведать; просто, казалось, Бинни действительно занимал много места в сердце и разуме Ликса, и все мысли блондина вели к нему. Его глаза загорались в такие моменты, и солнечная улыбка пряталась в уголках губ, такая искренняя и чистая, что Чан начинал сомневаться в собственной памяти, и воспоминания о всех тех порочных ухмылках и взглядах, которые Ликс бросал на Чанбина на вечеринке, казались сюрреалистичным сном. Но наблюдать за развитием этого романа со стороны было мило. И Бинни, и Ликс были такими милыми. Чан надеялся, что у них все сложится хорошо — он слабо мог представить более подходящих друг другу людей.
В ходе разговора выяснилось, что Феликс играет в Лигу Легенд — Чан когда-то заводил аккаунт в этой игре, но бросил из-за недостатка времени — и в PokemonGo, и под чутким надзором Енбокки Крис скачивает игру на телефон и делает в ней первые шаги. Он в восторге. Его давно ничего не развлекало так, и он не может вспомнить, когда он в последний раз так веселился, делая что-то непродуктивное и бессмысленное, но забавное. Они с Ликсом договариваются как-нибудь сходить поесть и заодно половить покемонов, а потом, уже вечером, Крису поступает предложение вместе поиграть в лигу. Так и начинается их с Феликсом дружба, и Чан счастлив, что в его жизни появился новый человек. Это освежает. Если так подумать, он давно не заводил новых друзей; оглядываясь назад, он понимает, насколько же одинокими, темными и безысходными были эти два года после выпуска.
На самом деле, постепенно людей в его жизни становится все больше. Сынмин пишет ему однажды и спрашивает, почему он не вернулся на занятия по боксу, если теперь ему не нужно пропускать тренировки из-за работы. Действительно, почему, спрашивает Чан себя мысленно и снова записывается туда. Минхо все еще занимается там, и теперь с лёгкостью может надрать Чану зад, и Крис, публично униженный, но не упавший духом, ставит себе цель нагнать того за три месяца. Ему, конечно, потребуются дополнительные тренировки в зале и пересмотр своего рациона, чтобы набрать массу, потому что он сильно похудел за последний год, и вот так они с Хани возобновляют свои походы в качалку, в которой Бинни подрабатывает тренером. Через пару недель к их тренировкам присоединяется и Феликс, и это становится… действительно громко.
Так что этот месяц действительно насыщенный на общение и изменения для него. Чан не жалуется. Постоянное общение, движение, весь этот обмен идеями и энергией — естественное для него состояние. Он чувствует, что снова оживает.
— Вы вместе ходите в спортзал? И Ликси тоже? — удивляется Хенджин, когда они сидят в пиццерии с Минхо и Джисоном. Эти двое взяли за привычку звать их с собой в разные рестораны и кафе, видимо, заочно считая парочкой, а их обеды — двойными свиданиями, но Чан не жалуется. Он вряд ли нашел бы повод пообщаться с Минхо один на один — это было бы неловко, они не настолько близки, но Чану отчаянно хочется постепенно войти в узкий круг его близких людей, узнать его больше — частично потому, что он друг Джинни и Джисона, и частично потому, что он кажется хорошим человеком со странным характером, а Чана всегда тянуло к по-своему отбитым личностям.
Хенджин выглядит почти обиженным.
— Почему вы мне не сказали? — дуется он. — Может, я тоже хочу иметь друзей по качалке. Хочу быть сильным.
— Я тебя умоляю, ты никогда не ходил в качалку, — смотрит на него тяжелым взглядом Минхо. — Ты и на разминках-то еле выживаешь. Ты даже не можешь простоять в планке три минуты.
— Потому что мне было не с кем! Одному скучно. Я был бы более замотивирован в компании.
— Я предлагал тебе, — напоминает ему Джи.
— Два года назад!
— И тогда ты сказал мне никогда больше не спрашивать у тебя такое.
— Феликс тоже говорил, что не любит спортзалы, тем не менее его вы пригласили, и он ходит.
— Мы с тобой прекрасно знаем, почему Феликс ходит в спортзал, — бросает на него долгий, знающий взгляд Минхо. Все трое подавляют двусмысленные ухмылки, а потом переглядываются, и вдруг старший из танцоров смотрит на Криса как-то неуверенно, а затем предупреждающе — на Хенджина.
— Да расслабься, он в курсе, — отмахивается в ответ на это Джисон. — Еще в первый день мы прекратили пытаться сильно нагружать Феликса, когда поняли, что его больше интересует то, как Бинни демонстрирует правильную технику отжиманий, чем результат тренировок.
Минхо издает что-то типа тихого фырка, который Чан идентифицирует как «ладно».
— И мы прекрасно знаем, что ты тоже просто хочешь попялиться на то, как мощные качки таскают железо, — возвращается к теме Джи, запихиваясь пиццей. — И я не позволю тебе виснуть на мне и смущать моих хенов.
— Мне для этого не нужно твое разрешение, — с едкой улыбкой отвечает Джинни.
— В любом случае, я не предлагал, потому что не думал, что тебе это будет интересно, — говорит Крис, как только у него появляется возможность вставить слово в их любовную перепалку. — Если ты хочешь, я думаю, остальные ребята будут только рады компании.
Не то, чтобы он был против потягать штангу в самой растянутой своей майке на глазах у Хенджина.
— Мы с Бинни точно нет, — категорично заявляет Джисон. — Потому что я знаю, чем это закончится. А Чанбин вообще его боится.
— Да ладно тебе, — дружески хлопает Чан Хана по спине. — Что такого может произойти?
— Это того не стоит, — пыхтит едва слышно Хенджин на третьей минуте планки. Честно признаться, он удивлен, что вообще смог выстоять столько — к моменту начала упражнения он уже был измотан кардио и тренировкой на пресс; с другой стороны, Минхо на разминках гонял их нещадно, порой угрожая слабакам бамбуковой палкой, как настоящий мастер восточных единоборств, так что его сила воли закалялась в еще более экстремальных условиях.
Минхо бы так гордился им сейчас.
Ладно, может, не гордился бы, но презирал немного меньше, чем обычно.
Рядом с Джинни Феликс, тоже весь красный, дрожащий и напряженный, справляется с куда большим достоинством. Кряхтя и дрожа, Хенджин дожимает до четырёх минут; где-то на половине пятой его поясница словно ломается, и он плашмя падает на синий полиуретановый коврик, тяжело дыша. Он просто лежит на нем лицом в пол, распластавшись, как звезда, позволяя себе ощущать единение с землей и вселенной, пока подошедший Чанбин не пинает слегка его практически бездыханное тело носком кроссовка.
— Я сдаюсь, — заявляет Джинни, переворачиваясь на спину. — Я всё.
— Это только половина тренировки, — отвечает Чанбин со смешком. Он был таким самоуверенным и даже немного издевающимся — наверняка чувствовал свою власть здесь и радовался, что у Джинни попросту нет сил на то, чтобы его дразнить.
— Я пришел к внутренней гармонии с собой, — Хенджин все еще не встает с пола. — Я теперь принимаю свое тело таким, какое оно есть.
Феликс рядом с ним фыркает.
— Закончи хотя бы эту тренировку, и можешь никогда больше не показываться в моем зале, — говорит Бинни и уходит помогать человеку на другом конце помещения, не забыв бросить мимоходом:
— Отлично справляешься, Ёнбок-а, так держать!
Тот от этой простой похвалы вспыхивает восторгом, как лампочка, и его самодовольная улыбка ярче огней Лас-Вегаса.
Как только Чанбин пропадает из поля зрения, Феликс сдается и плюхается на живот рядом с Хенджином.
— Позер, — фыркает Джинни. — Я расскажу о твоем мухлеже Мистеру Сильные Руки.
— Посмотрим, что Мистер Широкие Плечи скажет о тебе, когда я расскажу, почему ты решил начать ходить с нами в спортзал, — парирует слабо Феликс, еле дыша. Но Джинни только ведет плечом безразлично и тоже перекатывается на живот, подпирая щеку рукой:
— Он знает. И он далеко не против.
В нескольких метрах от них, стоя к ним полубоком, Чанбин что-то говорит Чану, приседающему со штангой. Хенджина не интересует, сколько килограмм он может поднять — все, что захватывает его внимание, это тело Криса, каждый мускул в котором напряжен, его облепленные шортами сильные ноги и косые мышцы под грудью, которые Хенджин может видеть в вырезе очень длинной и свободной черной майки. Вены на руках и шее Чана вздулись, по виску ползет капля пота, и его кожа слабо мерцает испариной; что-то в глубине Джина требует прямо сейчас сдавить зубы на его горле.
— Gosh, кто-то не пропускает дни ног, — тянет с ухмылкой сбоку от него Феликс, когда Чан наклоняется спиной к ним и ставит штангу на пол у стены.
— Эй! — пихает его в плечо Хенджин. — Это мой качок, пялься на своего.
Чан поворачивается к ним лицом, ободряюще кивает Ликсу и сталкивается с Хенджином взглядом. К удивлению Феликса, тот и не думает делать вид, что не заинтересован, как он делал это обычно со своими мимолетными увлечениями — он встречает глаза Чана своими, темными и голодными, быстро указывает взглядом на дверь в раздевалку и ухмыляется, касаясь языком уголка рта. Как-то плавно и будто невзначай его язык упирается в щеку изнутри, всего на секунду, но этого достаточно, чтобы Феликс, прекрасно разбирающийся в махинациях друга, закатил глаза.
К еще большему удивлению Феликса, Чан отвечает Джину расслабленной, но все еще ослепительно-солнечной улыбкой, кончиком языка мимоходом оглаживая дальние зубы и подмигивая, и это самая развратная вещь, которую Ликс имел честь от их милого и немного неловкого Чанни-хёна наблюдать. Полминуты откровенных переглядываний спустя Крис возвращается к тренировкам с двойным усердием, а Хенджин, со все еще довольной ухмылкой, потягивается и встает.
Невероятно.
Феликс не ожидал, что его лучший друг найдёт кого-то настолько же бесстыдного, как он сам.
— Ты не будешь ему отсасывать в душевой этой качалки, — шепчет ему Феликс, хватая за запястье, когда Хенджин начинает свое движение в сторону раздевалок.
— Останови меня, — с вызовом и задорным блеском в раскосых глазах смотрит Хван и аккуратно вытягивает из хватки друга руку.
— Джинни!
— Извини, не могу говорить, меня ждет Мистер Широкие плечи.
— Боже, я никогда больше даже близко к душевым здесь не подойду, — хнычет с отвращением Ликс в спину Хенджину.
— Ты просто завидуешь, — ухмыляется тот.
Буквально пять минут спустя Чан тоже решает, что на сегодня достаточно, и аккуратно выскальзывает из зала, пока Бин не заметил отсутствие их обоих.
Помните, как Чан сказал Хенджину после того пьяного секса, что они обязаны поговорить об этом?
Так вот.
Они не говорят об этом.
Ни на следующий день, ни через день, ни через неделю, ни через месяц.
Хенджин, кажется, и вовсе забывает, что между ними что-то произошло, что-то, заставившее Чана посмотреть на него совершенно по-новому, что-то, выбившее его настолько из колеи.
Хенджин не зовёт его больше хеном — это и не было типичным для них до той вечеринки, где Джинни в компании воспитанных в консервативных азиатских семьях знакомых приходилось соблюдать некоторые формальности — и хорошо, потому что каждый раз, когда Чан вспоминает, как Хенджин выстанывал это «хён, пожалуйста», в его животе словно разверзается бездна, врата прямиком в ад, в котором Чан будет вечно гореть из-за своей непомерной, безграничной похоти. Он не знает, как поднять эту тему, и это сводит с ума.
Не то, чтобы он стеснялся. Он знал, что ему нечего стесняться с Хенджином — они буквально писали отчёты по каждому своему кинку после особенно хорошего траха, внося положительные и отрицательные моменты своей сексуальной жизни в таблицу, о какой вообще скованности тут может быть речь — но конкретно в этом случае он просто не был уверен, имеет ли он право… Имеет ли он право на подобное.
Это грозило серьезными изменениями в их динамике, а любые изменения всегда несли за собой что-то неизвестное, потенциально опасное и разрушительное, и он просто не знал, — даже представить боялся — как могут измениться их взаимоотношения.
И, если быть откровенным до конца, он очень сомневался в себе и своих способностях справиться с Хенджином.
Чан раньше считал себя достаточно уверенным в себе, он вел себя раскрепощенно и естественно в постели, когда роль ведущего была на нем, но это было до Хенджина. Просто строить из себя альфа-самца, когда под тобой кто-то ещё более неопытный, а у Джинни за плечами был огромный опыт, он был профессионалом в сфере доминирования, и что, если… Что, если Чан просто не вытянет?
Он помнил, что Хенджин говорил не единожды, что не всегда предпочитает быть сверху, но они действительно не пробовали ещё ничего со сменой ролей… Может, он бы захотел отдать ненадолго контроль в руки Чана.
Может, Чан смог бы доказать, что он может быть таким же заботливым и внимательным верхним, как Хенджин был все это время для него. Доказать, что он тоже может сделать ему хорошо, исполнить его фантазии, для которых у Джинни раньше не находилось правильного человека.
Может, Чан смог бы заставить его самого захотеть этого.
Нужно как-то только потом ещё и не налажать в процессе.
Но он пока не знал, как органично и ненавязчиво подойти к этому, и, на самом деле, из-за боязни изменений в их динамике, он не хотел трогать эту тему раньше, чем закончит свой новый альбом, на случай, если вдруг между ними произойдет что-то, что могло бы разбить ему сердце и надолго вывести его из строя. Чанбин и Джисон предложили ему сделать несколько олдскульных хип-хоповых коллабных треков, специально для выступлений в клубах, так что они надеялись снова засветиться на людях вместе в ближайшие время и, возможно, привлечь внимание какого-нибудь агента или представителя лейбла или даже просто других артистов, и Чану очень хотелось максимально сконцентрировать всю свою энергию и мысли на этих проектах.
Так что он откладывает этот разговор в дальний ящик и возвращается к работе. Его будни теперь наполнены Продуктивностью и в целом обычным их с Хенджином рабочим расписанием. Их субботние встречи становятся реже из-за того, что теперь Джисон и Чанбин, более стесненные во времени и зависимые от расписания, чем Чан, бессовестно тусят в его домашней мини-студии практически каждые выходные. За всеми этими заботами многие вещи вылетают из его головы — например, его свежеобнаруженный хён-кинк, и тот их странный разговор про ошейники, и плаксивые мольбы Хенджина взять его, по ощущениям лишь наполовину, если не меньше, являющиеся бессмысленной пьяной возбужденной постельной болтовней. Так что да, он практически забывает об этом.
Хенджин, в свою очередь, нет.
Это происходит, когда они, как обычно, тусуются у Чана дома. На экране ноутбука вновь фильм, абсолютно для Чана бессмысленный, так как значение имеет только тепло кожи Хенджина под его руками там, где он касается ее под чужой футболкой. Тот все ещё делает вид, что очень увлечен сюжетом, но его сердце гулко стучит чуть чаще прямо под ладонью Чана, и Крис чувствует — там, где лопатки Хенджина прижимаются к его груди — участившееся дыхание в движении его тела, сбивающийся с привычного темпа пульс под своими губами. Он мягко жмется ртом к коже на шее сзади, целуя нежно и невесомо, будто бы вовсе и не намереваясь отвлекать, но тем не менее не прекращает касаний до тех пор, пока Джинни не повернется к нему, словив его губы своими.
Так все это начинается — мягко и почти обыденно, уютно. Хенджин позволяет перевернуть себя на спину, позволяет вести в поцелуе, позволяет стянуть с себя джинсы, позволяет Чану нависать сверху, вдавливая себя в кровать, он просто позволяет ему, позволяет ему все, и Криса так от этого ведёт. Но стоит ему стянуть с себя верх, как Хенджин будто бы приходит в себя, тянет Криса на себя за шею и мягко, но уверенно возвращает себе лидерство в их поцелуе. Он переворачивает мужчину на спину и сам стягивает с него штаны; сам приспускает его белье, и смотрит в глаза голодно, обхватывая уже твёрдый член Чана длинной ладонью.
— Чёрт, — выдыхает он шёпотом, глядя на горячую плоть в своей руке будто бы даже как-то неверяще, словно в первый раз, и неосознанно облизывает губы, от чего Чан нетерпеливо дёргается в его ладони. Но вместо того, чтобы приняться за работу ртом, Хенджин — уже обнаженный — вдруг скользит вверх по его телу, жмётся к нему всем собой, и ловко садится на его бедра, увлекая Чана в очередной грязный поцелуй.
А затем отстраняется и шепчет горячо в губы Крису:
— Я не шутил, когда сказал, что хочу тебя в себе.
Так он всё-таки не забыл о той ночи.
— Сейчас? — только и умудряется удивиться Чан, сбитый с толку таким резким поворотом событий. Хенджин не может так просто взять и оседлать его — Чан не пытается хвастаться, но его размер больше среднего, и это не всегда удобно, потому что времени на подготовку партнёра нужно очень много.
— Да, — кивает Джинни и тянется к стоящей под кроватью банке со смазкой.
— Могу я… помочь тебе подготовиться? — спрашивает Крис, потому что стонущий на его пальцах нуждающийся Хенджин — это то, о чем он мечтал неделями, и он не собирается пропускать такое зрелище.
— Я уже подготовился, — отвечает тот, и вжимается бедрами в Чана, проезжаясь промежностью по его твердому члену, и Крис, пусть и иррационально разочарованный, все же не может сдержать слабого стона от ощущения теплого, мягкого тела на нем, жара и…чего-то твердого?..
Хенджин прогибается назад, опираясь одной рукой о колено Чана, бесстыдно выставляя всего себя на обозрение Криса — и о, что это за вид — а другой тянется между ног, чтобы пальцами зацепить…что-то…бликующее? Он тянет это, и, о боже, это пробка, это широкая и наверняка тяжёлая пробка, которая совсем немного меньше в диаметре самого Криса.
У Чана в глазах на пару секунд темнеет.
— Ты… приехал сюда с ней? — слабо хрипит он, осознавая как-то отстраненно, что он сдавил бедра Хенджина до побелевших костяшек.
— Мгм, — соглашается тот, откидывая назад голову; он обнажает сильную линию шеи, его подтянутое тело напряжено с ног до головы, пресс подрагивает, когда он тянет за основание пробку и слабо двигает ей, дразня себя еще больше. Чана бьет по голове осознанием, что Хенджин был с ней внутри все это время, ехал к нему в такси с ней, держал ее в себе во время их легкого ужина, лежал рядом с ним, не реагируя поначалу на его попытки привлечь внимание, притворяясь, что очень заинтересован фильмом, а сам был уже растянут, смазан и подготовлен для Криса.
— Блять, — только и выдыхает тот пораженно и притягивает Хенджина ближе, чтобы поцеловать его голодно и глубоко.
Пробка теряется в складках сбитой простыни, и Чану глубоко плевать, где она и что она пачкает постельное смазкой. Хенджин опускается на него медленно, прикрыв глаза и глубоко дыша, и это в десятки раз лучше, чем он себе представлял.
— Черт, — шепчет он, изламывая брови от удовольствия именно так, как любит это Чан, и кусает нижнюю губу; пот капельками собирается на его висках, на его шее, он на пробу медленно двигает бёдрами и выдыхает низкий, тихий стон. — О, черт.
Вдруг он падает вперед, опирается руками на грудь Криса так, будто его собственное тело подводит его; его дыхание громкое и прерывистое, и Чан чувствует, что каждая мышца младшего напряжена.
— Это не член, а монстр-убийца, — умудряется пошутить он с кривой, дрожащей ухмылкой, и с шипением втягивает воздух, стоит Чану совсем пошевелиться. — О мой бог.
— Если хочешь, мы можем остановиться и попробовать что-нибудь дру…
— Заткнись, — перебивает его Хенджин, напряженный и полностью сконцентрированный на том, чтобы опуститься до конца, и Чану не до возмущения, не тогда, когда Джинни сжимает его так крепко и сладко. — Боже мой, просто замолчи, я принимал игрушки и больше, просто… Одну минутку. Дай мне мин… О, Господи.
Крис видит, как дрожат его предплечья, которыми он опирается о грудь Чана, но напряжение на его лице — не напряжение сдержанной боли. Нет, о, нет — да, его брови заломлены, его нижняя губа закушена, но его глаза абсолютно стеклянные. Крис знает это выражение, этот взгляд, мутный и расфокусированный. Он видел его десятки раз, за мгновения до того как Джинни окончательно развалится в его руках.
Крис нежно оглаживает чужие бока и мягко надавливает на поясницу Джинни, призывая лечь на себя целиком. Тот инстинктивно руками цепляется за его шею, и Чан нежно целует потемневшую, горячую от румянца щеку младшего. Они лежат так примерно минуту, пока Джинни привыкает к Крису внутри себя, и Чан успокаивающе поглаживает его ребра и талию, пытаясь заставить парня в своих руках расслабиться.
— Ощущаешься так хорошо, — вдруг выдыхает Хенджин шепотом ему куда-то в скулу признание, голос рваный и плаксивый. — Боже, Чанни, так хорошо, тебе даже не надо двигаться, б-блять.
Но он всё-таки опирается дрожащими руками на плечи Криса и двигается, делает на пробу слабое, короткое движение бёдрами.
— Блять.
И еще одно.
— Хотел оседлать тебя с той секунды, как получил твое письмо.
И еще.
Разум Чана горит.
Парень в его руках стонет сорвано, просяще, почти плача — и это из-за Криса он издает такие звуки, это Криса он хочет объездить так сильно, что течет Чану на пресс, это из-за его члена Хенджин сейчас совершенно не способен себя контролировать, а его руки слабеют и не держат его — и тогда Чан осторожно, но крепко прижимает его к себе, переворачиваясь вместе с ним и укладывая младшего на спину. Тот охает и сжимает его внутри, его щеки темнеют еще сильнее, и Чан подавляет животное, пульсирующее в нем желание начать вбиваться в это податливое тело под ним в бешеном ритме, заботясь только о собственном удовольствии.
— Двигайся, — приказывает ему Джин, но сейчас его голос такой дрожащий, что это больше похоже на мольбу. Он выглядит таким, таким… Боже, он хочет Чана так сильно, что его блестящие глаза вот-вот заслезятся, и Крис медленно отводит бедра назад и неглубоко, слабо толкается, боясь навредить, и не отрывает взгляда от заалевшего лица Хенджина. Никогда раньше он не видел его таким заведенным, почти теряющимся в удовольствии, и боже, его вид едва ли не срывает Чану все тормоза. Глаза парня закатываются на какую-то секунду, он раскрывает свои грешные губы в беззвучном стоне, а затем снова приоткрывает веки, и взгляд его абсолютно ошеломленный и невидящий.
— Ну же, двигайся, не останавливайся, — ахает он нервно и сдавливает бока Чана бедрами, прижимая мужчину ближе к себе ногами.
Так что Чан двигается.
Он берет глубокий, чувственный темп, не слишком торопливый, как раз идеальный для того, чтобы Хенджин мог прочувствовать каждое его движение, и Джин от этого, кажется, сходит с ума. Чану и самому трудно сохранять самообладание — так сложно держать в руках себя, когда тот, кого ты привык видеть всегда собранным и самоуверенным, нехотя, но неумолимо теряет контроль над собой в твоих руках. Боже, он никогда представить не мог, что Хенджин будет таким из-за него, что будет хмурить брови и нетерпеливо подмахивать бедрами, впиваться ногтями в его плечи, весь алый и запыхавшийся, и просить так капризно, просить сильнее, просить еще.
Конечно, пока что его просьбы все еще похожи на приказы, но Чан чувствует, что уже близка та грань, за которой он растеряет все свое показное раздражение и браваду в погоне за удовольствием. Так что он целует Хенджина глубоко, настойчиво, не позволяя перехватить инициативу, но все же мягко, и двигается в своем ритме, чувствуя, как постепенно Джинни тает в его руках, ошеломленный всеми этими ощущениями.
Надолго его не хватает. Крис ускоряется, совсем немного, сдаваясь своим желаниям, и Хенджин издает настолько отчаянный звук в поцелуй и напрягается так сладко, что Чан не может подавить ответный стон, такой низкий и долгий, что похож на рык, и это запускает цепь из их вздохов и стонов, бесконечный цикл из ответов на звуки друг друга. Крис методично втирает парня в кровать, теряя контроль над силой, с которой он сдавливает мягкую кожу чужого тела пальцами, а тот цепляется за его плечи, задыхаясь:
— Близко, боже, близко, не…— его стон переходит в практически сдавленный скулеж, который он цедит сквозь зубы. — Н-не смей, блять, останавливаться, боже мой.
Чан и не собирался. То, как Хенджин выстанывает под ним, доводит его до безумия, и он не может больше делать вид, что он в состоянии держать контроль над ситуацией, не может больше притворяться, что ему не хочется без лишних мыслей вбиться в этот затягивающий, так сладко сдавливающий его ноющий член влажный жар, он просто не может, не с таким Хенджином под ним, и он совершенно себя отпускает, двигаясь быстро и глубоко, и Джинни извивается, бьётся под ним, практически взвывая, и Чан сжимает его крепче, и Хенджин изгибается какой-то совершенно немыслимой дугой в пояснице, обвивая его всего, прижимая крепче к себе всеми конечностями, и пульсирует вокруг Чана, бездумно впивается зубами в стык между плечом и шеей, как какое-то совершенно не контролирующее себя животное, и глухо скулит в этот укус, извиваясь на его члене в оргазме, пачкая себя абсолютно без рук, и блять — блять! Боже мой, боже мой. Перед глазами плывет на секунду, когда Чан выплескивается внутрь Хенджина, ощущая, как слабеет его хватка на спине Криса.
Он дышит, как загнанный зверь, и нежно целует, куда дотянется, а дотягивается он до щеки, и шеи, и ключиц, и плеча, а Джинни под ним просто лежит, тяжело дыша через рот и откинувшись на подушки, непослушные волосы мокрыми прядями липнут к лицу, глаза прикрыты, и его сперма липким пачкает их животы. Чан ложится рядом, и Хенджин, остывающий и потный, с совершенно ошеломленным видом забирается ему под бок и кладет голову на плечо.
— Ты как? — спрашивает его Чан, когда тишина затягивается.
— Это самый быстрый и животный секс в моей жизни, — признается парень, и Криса затапливает стыдом и сожалением так, что он краснеет с головы до пят.
— Обычно я могу продержаться дольше, — принимается оправдываться он, хотя вообще-то это далеко не их первый раз, да и Хенджин кончил даже раньше него, но он все равно чувствует себя не на своем месте. Типа… Обычно ему надо хотя бы минут пятнадцать-двадцать проникающей части, а тут было, дай бог, десять. — Просто в этот раз как-то… Видеть тебя таким, это…
— Да, — перебивает его Джин с понимающим выдохом. — Все окей. Мне… Это даже понравилось.
— Правда? — скептично поднимает брови Чан, хотя царапины на его спине все еще слегка болят, а сперма Джинни, щедро размазанная по его прессу, еще не успела застыть.
— Да. Это странно, потому что, знаешь, это не совсем то, что ты представляешь, когда мы говорим о животном сексе, понимаешь? Сразу думаешь о… Таскании за волосы, шлепках, плевках или какой-то еще грубости, о чем-то более жестком. Но это не было жестко, просто очень… Интенсивно. Я буквально видел, как ты совершенно теряешь контроль из-за меня, и то, что это я довёл тебя до такого состояния, немного сорвало нахрен крышу мне самому, так что…
— Да, — выдыхает Чан с пониманием, чувствуя, что ему срочно надо прервать этот монолог, потому что одно воспоминание о том, как Хенджин, содрогаясь, кусаясь, хныча и пуская слюни ему в плечо, пульсировал на его члене, пока Крис трахал его сквозь оргазм, снова заставляет кровь прилить к его паху. Боже, это теперь будет сниться ему каждую ночь до конца его дней.
Во второй раз Хенджин кончает, вцепившись в спинку кровати руками; его ноги дрожат на плечах у Чана, а одна из рук Криса на его шее, потому что Джинни сам ее туда положил. Первое время он давит своей рукой поверх ладони Чана, но Криса не нужно учить, как это делается. В конце-концов слезы все же начинают течь из уголков широко распахнутых глаз Джинни, скатываясь по вискам вниз, теряясь в волосах, и он, задыхаясь от удовольствия под ладонями Чана, пачкает свою грудь и даже подбородок.
На третий раз Чан берет его перед зеркалом на шкафу, потому что Хенджин сказал, что хочет почувствовать его сзади, но ничто не заводит Криса больше, чем искаженное удовольствием лицо Джинни, и он хочет видеть каждую его эмоцию.
— Откуда в тебе столько энергии в столь почтенном возрасте? — подкалывает младший, хотя именно он был инициатором повторения.
Чан небрежно шлёпает его зад, чтобы не болтал слишком много, и тут же ощущает, как Джинни сжимается на его члене.
— Ты специально меня раздражаешь? — Крис запускает руку в чужие волосы, и оттягивает назад. Так тот и кончает снова, с зубами Чана на своем загривке, с его тяжелым, горячим телом, вдавливающим в простыни.
Потом выясняется, что да — Хенджин специально его раздражает.
Он сам говорит об этом, когда они лежат в обнимку, лениво болтая в предрассветной тьме. Так уютно держать его в своих руках, ощущая теплое давление его тела себе на грудь; удивительно, что они все еще не спят, но Чан чувствует себя бодрым и отдохнувшим после такой разминки, и вряд ли он сможет в ближайшее время уснуть. Джинни рассказывает о том, как он работал на вебкаме, как с тех пор он болезненно реагирует на попытки доминировать над ним.
— Меня раздражает, когда меня автоматически считают боттомом или пытаются присвоить, — говорит Хенджин. — Раньше во мне были сабмиссивные наклонности, но за все то время, что я использовал этот образ невинного и покорного саба, чтобы вытягивать деньги, потакая чужим фантазиям, это перестало быть чем-то сексуальным для меня, и мне стало трудно отделять работу от сексуальной жизни, так что мои кинки… Ну, перестали быть моими? Мне все еще… Действительно тяжело в этой позиции расслабиться. Мне в целом трудно передавать кому-то контроль, потому я огрызаюсь. Но это не всерьёз. Прости, если… Я же ничем тебя не обидел?
— Нет, не обидел, — отвечает Чан, перебирая бездумно чужие пряди. Другая его рука выводит какие-то узоры на гладкой спине. Обиделся ли он на то, что Хенджин цеплялся за свои механизмы самозащиты до последнего, с яростью тигра сражаясь за свою репутацию верхнего в постели, но все равно не смог сопротивляться тому, как хорошо Чан заставлял его себя чувствовать? Обиделся ли он на то, что, не смотря на все усилия, Хенджин совершенно не был способен себя контролировать под ним? Черт, точно нет. — Это было даже забавно. Мне вроде как казалось, что мы на одной волне? Я был слишком самодовольным из-за того, каким ошеломленным ты выглядел и как быстро кончил, чтобы допустить мысль о том, что ты всерьез мне грубишь.
— Круто, — хмыкает Джинни. — Потому что, если мы собираемся экспериментировать со сменой ролей, то тебе придется просто принять, что я вряд ли когда-нибудь буду вести себя, как классический послушный нижний. Может, когда-нибудь у меня будет настроение… Но может и нет.
Но Чан уже помнит его таким. Он помнит хнычущие, плаксивые мольбы Хенджина взять его, помнит его влажные глаза и обкусанные губы, помнит его дрожащее, благоговейное, скулящее «Пожалуйста, хён», о, как он помнит это все. Он знает, что Хенджин может быть таким с ним. Может, он хочет быть таким. Может, ему это нужно. Просто он пока не может себе это позволить. Может, ему нужно довериться Чану чуть больше для того, чтобы так отпускать себя на трезвую.
Может, Хенджину и не нужен кто-то, кто будет над ним доминировать.
Может, ему нужен кто-то, кто будет о нем заботиться.
— Я не против, — Чан позволяет себе минутную слабость и нежно целует младшего в макушку. В этом жесте слишком много личного, интимного, но Хенджин расслабленный и ласковый сейчас, сам требует внимания и обнимашек, потому Криса не отталкивают — наоборот, парень трется щекой о плечо старшего, ластясь и требуя еще, и тот с радостью потакает этому капризу, чмокая еще несколько раз. — Так даже веселее.
— Не любишь легкие победы? — поднимает лицо к нему Джинни.
— Ну, я бы не сказал, что это было так уж сложно… — тянет Чан, делая неуверенный вид, и тут же хохочет, чувствуя удар в плечо, а затем шутливый шлепок по щеке.
— Хочешь сказать, это было слишком просто, Чанни? — Хенджин приподнимается, чтобы нависнуть над ним угрожающе — ну, или попытаться, потому что взъерошенный, пушистый после душа и поспешной сушки волос, покрытый следами от укусов Криса и все еще пахнущий каким-то цветочным шампунем Хенджин слишком милый, чтобы выглядеть устрашающе. — Хочешь, чтобы я усложнил тебе жизнь?
Чан с ухмылкой пытается отомстить ему, начав щекотать, и ему даже удается вырвать совершенно умилительное хихиканье из Джинни, но затем его запястья ловко перехватывают длинные пальцы, и начинается возня. В темноте, расцвеченной только переливами подсветки, они дергаются с нелепыми звуками и кряхтением, заламывают друг другу руки, пинаются коленками и даже пытаются укусить друг друга, куда дотянутся, бесконечно перекатываются по кровати, несколько раз чуть не свалившись, и хоть Чан сильнее и мощнее физически, Джинни борется подло и отчаянно. В конце-концов Крис позволяет Хенджину оседлать свои бедра, сжать его запястья в своих ладонях и прижать к подушке. Хенджин ухмыляется ему в лицо, и Чан не сдерживает ответной яркой улыбки. Вот так свободно дурачиться с ним ощущается так, будто они нечто большее, чем просто приятели для быстрого перепиха; это ощущается так, будто Хенни доверяет ему достаточно, чтобы быть с ним не самоуверенным и сексуальным любовником, а просто собой.
Хватка Джинни на запястьях ослабевает, и Крис, скользнув ладонями чуть ниже, переплетает их пальцы.
Что-то мелькает в глазах Хенджина, когда он смотрит вот так на Чана сверху вниз. Его ухмылка теряет оттенок самоуверенности, меняясь на что-то несравненно более тонкое и сложное, едва заметное, с оттенком горечи, и он, прикрыв пушистыми ресницами глаза, медленно наклоняется вперед, будто спускается в руки Чана с небес, и когда их губы соприкасаются, это не горячо и не страстно, это просто сладко.
Чан ловит его; руки теперь свободны, и Чан держит Хённи в объятиях, гладит бока, ребра, загривок, а ладони Хенджина на его щеках, пряди темных волос касаются его лица. Они не трутся друг о друга — просто прижимаются, ощущая тело другого своим, успокаивающее давление кожи на кожу, губ на губы. Хенджин целует его так долго, так неторопливо и медлительно, так сладостно, будто Чан что-то значит, будто Хенджин не может прекратить им наслаждаться; и Чану хочется верить, что он слышит, чувствует это невысказанное «люблю тебя» в каждом тихом выдохе носом, в каждом бережном касании. Он отвечает так же любовно и нежно на случай, если ему не кажется.
Но, может, ему всё-таки кажется. Возможно, ему послышалось.
Возможно, он не должен так все это усложнять.
Их канал растет очень быстро; они даже создают отдельный онлифанс, только для них двоих, где, конечно же, все еще не показывают своих лиц, хотя Чан придумал использовать маску щенка для петплея и шапки-балаклавы для других видео, где его голова так или иначе появляется в кадре, и Хенджин соврет, если скажет, что не находит это горячим. Хоть Сынмин и научил Джинни блюрить лицо на видео и немного менять голос, они решили оставить маски для Чана, потому что это хорошо вписывалось в их концепт с эджингом, петплеем и подчинением, ну и просто потому что Хенджину неожиданно понравилось. Он не знал, что у него есть кинк на такое, но, видя Криса в этой массивной кожаной маске пса, скрывающей всю голову, с его великолепным, сильным телом, связанного, покорного для него, плачущего под его касаниями, Хенджин ощущает, что, не смотря на весь свой опыт и спокойствие, он теряет контроль, и его штаны буквально дымятся каждую их сессию. Пару раз он даже дрочит на их собственные видео, потому что Чани стонет слишком сладко, когда умелые руки Хенджина доводят его до края раз за разом, через силу вытягивая из его чувствительного, трясущегося тела один оргазм за другим.
Под чутким руководством Сынмина и с таким огромным количеством просмотров на их видео они быстро достигают отметки в две тысячи подписчиков на онлифансе. Подписка стоит шесть долларов, и Сынмин ежедневно проводит разные интерактивы, используя заранее заготовленный ими контент, в духе персонализированных массовых рассылок сообщений с фотографиями, на которые пользователи могут отвечать всего лишь за доллар и разблокировать дополнительные фото еще за пять, а так же опросов по поводу планов на контент, голосование в которых тоже стоит денег — минимум три доллара, а верхней границы не существует, и вау. Чуваки воспринимают эти опросы как аукцион, отправляя сумасшедшие суммы, чтобы их вариант выиграл. Кроме того, обыденностью становится получать чаевые с сообщениями в духе «побалуй Чани вкусненьким» или «спасибо, подрочил». Суммарно все это дает им еще около двадцати тысяч в месяц на каждого, помимо тех пяти, что они получали с показов и продажи видео.
Так что сейчас Хенджин живет хорошо. Он знает, что Чан все ещё в шоке с того количества денег, что они получают — наверняка он не ожидал, что жизнь занесет его в порно-индустрию и сделает популярным нишевым порно-актером, и он много говорит о том, что по факту это Сынмин и Хенджин, с их опытом и навыками общения с аудиторией, сделали его успешным, что он никаких усилий не приложил, но Хенджин знает, что это Чану он обязан их популярностью. Просто в Чане есть эта естественная чувственность, эта яркая чувствительность, способность заставить того, кто видит и слышит его, хотеть быть на месте Хенджина, хотеть быть тем, кто вырывает из него все эти милые звуки, хотеть услышать их еще. Примерно половина их успеха — его голос, его стоны, нытье, визги и скулеж, Хенджин и сам от них зависим, и ему страшно представить, какие деньги они могли бы поднимать, если бы показывали свои лица, если бы их зрители могли видеть, как восхитительно Чан заламывает брови, кусает губы, как его челюсть отвисает в беззвучном крике на пике удовольствия. Люди на их странице отдают бешеные деньги за голоса в этих опросах, чтобы именно их кинк выиграл и с ним сняли видео, чтобы именно их фантазия исполнилась, потому что так у них появляется чувство, что они контролируют то, что происходит с Чаном в видео, потому что они так хотят иметь над ним власть. Хенджин и сам никак не может привыкнуть, что столько людей хотят его Чани. Осознание того, насколько Чан желанен, постепенно настигает его, и с каждым новым поставленным рекордом заработка он понимает, что должен сделать что-то, чтобы напомнить всем — себе, аудитории, Чану — что это Хенджин — тот, у кого здесь контроль.
Так что он действует.
— Поздравляю нас с тремя тысячами подписчиков, щеночек, — воркует он, включив камеру. Чан, как обычно, связан, руки за спиной, эта нелепая собачья маска на голове, но сегодня он на коленях сидит на кровати, и полноростное зеркало, которое обычно стоит в другой части комнаты, передвинуто так, чтобы отражать Чана. Хенджин приказал Чану держать глаза закрытыми до его специальной команды. — Без тебя я не достиг бы такого результата. Ты так хорошо постарался для этого, моя маленькая порно-звезда. Думаю, ты заслуживаешь небольшой подарок, м? Не двигайся.
Не смотря на команду, Чан нетерпеливо елозит, издавая какой-то звук, похожий то ли на фырк, то ли на скулеж. Он ощущает, как что-то касается его шеи, а затем плотно обвивает ее, сдавливает; лязганье металла прямо под ухом, и холод касается его кожи. Ошейник, понимает Чан. Так Хенджин не шутил. Боже, он действительно надел на него ошейник, как на настоящего пса, как на своего питомца. Тонкий палец Хенджина проскальзывает под полоску плотной кожи, проверяя, чтобы ошейник не сидел слишком удушающе, и это ощущение током бьет по нервам Чана.
— Можешь открывать глаза, — слышит он мягкий голос Джинни. Чан подчиняется.
В зеркале напротив его отражение — уже заведенное, смотрит подернутыми дымкой похоти глазами из прорезей этой маски. Толстый черный кожаный ошейник красиво смотрится на его сильной шее, к крупному металлическому кольцу крепится цепь, другой конец которой сейчас зажат у Джинни, сидящего на стуле рядом с зеркалом, в руке. Он полностью одет, простая черная рубашка сверху и классические черные штаны, ничего особенного, но Чану нравится этот контраст с его собственной полной наготой.
— Красивый ошейник для самого лучшего мальчика, — мягко говорит Хенджин. — Ты заслужил его.
Чан такой, такой твердый. Он чувствует, как от похвалы, от ощущения ошейника вокруг шеи жар вспыхивает в его животе и со скоростью лесного пожара разносится по всему его телу, и он тлеет изнутри, изнывает, мечтая о прикосновении.
— Сегодня, в честь такого особого случая, я разрешу тебе кое-что особенное, — произносит небрежно Хенджин, вставая со своего места напротив кровати и на ходу снимая с себя рубашку. Затем скидывает и штаны с бельем, естественно и быстро, совершенно бесстыдно, абсолютно уверенный в своей привлекательности, и одним плавным движением скользит на кровать к Чану, входит в кадр так медленно и красиво. Чан дрожит в предвкушении. Хенджин толкает того в плечо, назад, жестом приказывая лечь на спину, боком к камере, и как только Крис подчиняется, Джинни садится на него сверху.
— Сегодня я позволю тебе себя трахнуть, — говорит он низко, с ухмылкой, от которой колени Чана подкосились бы, если бы он стоял. — Но ты должен хорошо постараться и доказать, что ты действительно этого достоин. Что я не зря надел на тебя этот ошейник и дал тебе такую возможность. Будешь хорошим мальчиком и сделаешь своему хозяину приятно?
Чан только и может кивать в ответ, подавляя порыв позорно заскулить. Боже, ему нужно оказаться в Хенджине прямо сейчас.
В этот раз Хенджин тоже заранее подготовился; он сам вынимает пробку, так как руки Криса, очевидно, все еще связаны у него за спиной, сам опускается на него и первое время движется тоже сам, медленно раскачиваясь и неторопливым темпом доводя Чана до исступления. Он делает эти блядские волны телом, поднимая и опуская таз, практически не напрягая ноги, и это так ошеломляюще — чувствовать его жар, давление его мышц, быть у него на коротком поводке буквально. Чан старается, так старается быть хорошим мальчиком, послушной игрушкой, когда все, что ему хочется, это навалиться на Джинни и двигаться в нем, пока у обоих от удовольствия слезы не брызнут из глаз. Но быть хорошим ему хочется сильнее. Так что он заставляет себя не дергать тазом навстречу. Его Хозяин лучше знает, как ему себя вести и когда двигаться. Чан не должен наглеть.
Затем Джинни устраивает свои бедра поудобней, плотно сидя на Чане сверху, и наматывает на руку цепь.
— Двигайся. С этого момента работаешь только ты. Не смей ускоряться, пока я не скажу.
Чан упирается пятками в матрас и радостно принимается за работу.
Позже, когда камеры выключены и маски сняты, после еще одного раунда секса — на этот раз неторопливого, такого непривычно обычного по сравнению с тем, что происходило в этой постели на камеру всего час назад — Хенджин мягко целует лежащего у него на груди Чана в лоб и говорит, с какой-то странной неуверенностью в голосе:
— У меня есть еще один подарок для тебя.
— Сегодня что, мой день рождения? — мило хихикает Чан, позволяя Джинни выпутаться из его объятий. Он потягивается, все тело болит — во второй раз снизу был уже Крис, тоже на поводке, но уже без маски, и это было так же хорошо, если не лучше — пока Хенджин, абсолютно голый, рыщет в комоде.
— Будем считать, что это за тот, который я пропустил, потому что познакомились мы в конце сентября, и только в декабре я узнал, что у тебя в октябре был день рождения.
— Мы тогда не общались ещё постоянно, так что ничего страшного, — говорит Чан, беззастенчиво любуясь чужим задом.
— И все же.
Наконец, Хенджин находит то, что искал, и садится с этим на кровать.
— Это тебе, — протягивает он
длинную прямоугольную черную коробку Чану. Такую, в которых обычно дарят кулоны. Крис принимает вертикальное положение и, аккуратно взяв коробку, снимает крышку. На черной ткани лежит простая серебряная цепь, недостаточно длинная, чтобы болтаться и мешать, и не настолько короткая, чтобы выглядеть, как чокер, не слишком тонкая, но и не слишком массивная — то, что принято считать мужественным, но элегантным, универсальным. В ее середине небольшое кольцо, не слишком выделяющееся из общего плетения из-за того, что контраст между размерами звеньев и самого кольца практически отсутствует. Такое простое и стильное украшение, подходящее под практически что угодно, не броское, но очевидно дорогое. Чан легко может представить себя в нем и на тусовке, и в повседневности.
— Я не хотел дарить это тебе на камеру, — говорит Хенджин, накрывая колени одеялом, и как-то беспокойно мнет пододеяльник, и смотрит на свои руки. — Хотел, чтобы это было личным, только между нами. Плюс, вдруг кто-то из твоих подписчиков узнал бы ее, так что я не хотел добавлять тебе проблем.
Чан тяжело сглатывает. Повседневный вариант?
— Спасибо. Это… Очень красиво. — поднимает на Джинни глаза Крис неуверенно и встречается с таким же несмелым взглядом. Он берет украшение из коробки, недолго вертит в руках и протягивает Хенджину. — Поможешь застегнуть?
Хенджин принимает цепь из его рук, и Чан наклоняет к нему, и Джинни заводит свои руки ему за шею — фактически, практически обнимает Криса — и так близко находится к его лицу, глядит куда-то в сторону, сосредоточенный на движениях пальцев и, кажется, даже не дышащий. Он аккуратно и быстро защелкивает застежку. Цепь ощущается на Чане так естественно и правильно, ее успокаивающее давление на кожу согревает Криса, но тяжесть ее значения ложится на грудь Чана, намного тяжелее ее фактического веса.
Хенджин опускает руки, собираясь отдалиться, но Чан успевает удержать его за запястье, и они оба замирают, не торопясь отстраняться. Кажется, время меняет скорость своего течения, тянется густо и липко, как мед, и звуки внешнего мира там, за окном студии Хенджина, становятся приглушённым, пока вовсе не исчезнут, и двое смотрят только друг на друга, не решаясь оторвать взгляд от губ, взглянуть в глаза, боясь того, что там можно увидеть, и есть только тепло соприкосновения их кожи и их дыхание, едва слышное, но ощутимое на губах, одно на двоих.
Хенджин прикрывает глаза, и одновременно с этим Чан подается вперед.
Они мягко, молча целуются до рассвета.
Хенджин не думал, что в клубе будет так много людей. Он услышал от Феликса, что у Чана, Чанбина и Джисона будет выступление на разогреве у какого-то другого, более популярного рэпера, так что они собрали их общих знакомых и пришли, чтобы поддержать их, и это абсолютно нелепо — то, как Хенджину пришлось провести целое расследование, чтобы выяснить, где и когда будет проходить эта вечеринка, потому что Чан и Чанбин вообще не сочли нужным сказать им о чем-то таком — по каким-то своим причинам, о которых они ещё поговорят позже — и в итоге о том, что их друзья будут выступать где-то, они узнали по случайной оговорке Джи, который просто упомянул в разговоре с Ликсом, что они собираются представить их коллабный трек на каком-то мероприятии, и больше не дал никому из них никакой информации.
Кроме Минхо. Минхо знал все, но отказывался что-либо говорить им, потому что, по его словам, раз Джисон сам их не пригласил, значит, на то были причины. Минхо-то он пригласил.
Но Хенджин знал Джисона, знал, что тот, как бы не пытался выглядеть крутым, всегда старался держать старых друзей и людей, которых знал в реальности, подальше от своего творчества, потому что боялся осуждения и того, что его рэперская личность, популярная у незнакомцев в интернете, будет осмеяна самыми близкими (небезосновательно). Хенджин также знал, что Минхо потакал его навязчивым мыслям и опасениям, не распространяя никакой информации о его творчестве, если Джи сам этого не хотел. Боялся ли Чан того же? Был ли Чанбин таким же застенчивым? Хенджин не знал, и вне зависимости от того, насколько сильно он кринжанет сегодня, он собирался хвалить Чана так, будто тот новый Эминем и даже круче. Хенджин относится к этому всему немного скептично, как и Минхо, но Чонин, Сынмин и Феликс явно взбудоражены и им не терпится увидеть, над чем же их друзья так долго работали. Билеты в VIP зону прямо перед сценой — боже, тут есть даже VIP-зона, Чан выступает в клубе с VIP-зоной — стоили необоснованно дорого (и Хенджин с Джисоном скидывались Феликсу на билет, потому что он единственный не порноработник в их компании и не может позволить себе тратить на тусовки свой и так небольшой заработок, получаемый на однодневных подработках и в приюте), но теперь Хенджин видит, почему.
Никто из них действительно не ожидал, что здесь будет настолько много людей. Это уже не андеграунд, не какой-то концептуально разрисованный баллоном подвал, в которых Джинни до этого доводилось бывать пару раз на выступлениях каких-то ноунеймов, это серьёзный клуб с качественным светом, звуком и декором, в три этажа и даже с бассейном на территории, и он забит так, что дышать практически нечем. Может, это все из-за того рэпера-хедлайнера, о котором Хенджин знает только понаслышке…
Но вот их парней объявляют, и весь зал ликует. Вау.
Темнота расцвечивается неоновой подсветкой, позади огромной сцены — такой же огромный экран, транслирующий видео с резкими, яркими абстракциями, постоянно меняющимися спецэффектами и огромной, неизменной надписью 3RACHA посредине, и начинается выступление, и боги. Хенджин не может отвести от Чана глаз. На нем не какая-то экстравагантная одежда, нет, просто белая майка, любимые его рваные черные джинсы, из украшений только пара не таких уж и дорогих серебряных цепей на шею, небрежный макияж, но от него за километр несет харизмой и магнетизмом, и Хенджин с ума сходит, заметив на нем среди массы цепей свой подарок. Оне может поверить, что вот этот мужчина по четвергам скулит под его руками, как плаксивый пес, и называет Джинни Хозяином. Трек достаточно быстрый, и партии Чана только в припеве, но как же он рвёт сцену, и Чанбин — вау, Чанбин, оказывается, реально хорош в рэпе, и Хенджин понятия не имел, что Джи способен так быстро зачитывать, быть таким ярким, расслабленным и притягательным перед таким количеством людей, и Хенджин даже не замечает, как начинает танцевать, потому что трек реально качовый, как орет Феликс сбоку от него, подпрыгивая вместе с толпой.
Музыка завершается, небольшая пауза, публика ликует, аплодисменты, визги, восторженные крики, слегка хриплое «спасибо, спасибо, вы лучшие» голосом Чана, две минуты на попить воды и следующая песня. Хенджин уже не сдерживает своего восторга, танцует и громко кричит вместе со всеми, искренне отрываясь — честно сказать, он не ожидал реально повеселиться здесь, но он правда наслаждается музыкой и атмосферой, и то, что Чан делает вместе с его друзьями, настолько круто, что Хенджин не может не испытывать гордости за него. Это вновь тот Чан, которого Джинни встретил впервые, уверенный и естественный в своем лидерстве, и он находится в своей стихии, он так горяч, и в какой-то момент трека он не произносит свои строчки, а практически рычит, и Хенджин восторженно вопит вместе с женской половиной публики.
Чан замечает Джинни в толпе у самой сцены, и когда они пересекаются взглядами, он выглядит удивленным всего на секунду, но не сбивается, а просто подмигивает ему и продолжает читать, продолжает выступать даже с большей энергией и огнем, и — он что, понтуется перед ним?
Да, он явно стал выкладываться еще больше.
Бля, как же мощно Хенджин ему сегодня отсосет, вау.
Еще два совместных трека и три сольника, по одному от каждого, и выступление их друзей, наконец, подходит к концу. Объявляют небольшой перерыв перед следующим выступающим, народ ненадолго разбредается по залу, занимает места у барных стоек, чтобы успеть накидаться перед «гвоздем программы», и Хенджин с остальными парнями отходит тоже, чтобы немного смочить горло.
Они как раз стоят со своими лонг айлендами у ближайшего к выходу со сцены бара, когда Феликс замечает в толпе Джисона, рядом с которым неуверенно мнется Чанбин, оглядываясь, а справа от него Чан обаятельно улыбается какой-то восторженной девушке, энергично трясущей его руку, видимо, принимая благодарности и комплименты. Феликс громко зовет Джи и машет рукой, подпрыгивая, чтобы быть увиденным, и Чанбин рядом становится еще мрачнее и встревоженнее. Троица пробирается к друзьям сквозь толпу, постоянно тормозя и останавливаясь из-за Криса, который, очевидно, единственнный экстраверт на все их творческое объединение и отвечает за связи с общественностью, потому что принимает поздравления и восхищенные отзывы со всех сторон, пожимая руки, улыбаясь, обнимаясь, шутя и флиртуя за троих сразу. И Хенджин думает, что это так привлекательно. Но еще он думает, что он отгрызет руки каждой суке, что ненавязчиво пытается облапать бицепсы Криса, и пока Чан двигается к нему сквозь толпу, Хенджин запоминает их лица, чтобы позже найти.
Ладно, возможно, он не настолько ревнивый и жестокий, и он определённо не психопат, но это первый раз, когда он видит Чана настолько уверенным, привлекательным, ярким, расслабленным, обаятельным, востребованным.
Все хотят его мужчину.
Это одновременно и дико горячо, и очень тревожно.
Но и он не пальцем деланный, так ведь? Есть причина, по которой Чан плачет от оргазма именно под ним, а не под какой-то из этих малолеток, и даже если Хенджин и не самый лучший на свете партнер, он точно знает свои сильные стороны, и он определенно знает, в чем он хорош. Когда компании, наконец, встречаются, Хенджин заставляет себя выдохнуть и, встретившись темным взглядом с Крисом, расплывается в своей обычной, слегка похабной многообещающей ухмылке, предназначенной специально для того, чтобы дать окружающим понять, кто сегодня после вечеринки объездит этого мустанга.
— Это было так круто, хён! — восторженно пищит Феликс (насколько его голос вообще позволяет ему пищать), приближаясь к Чану, Джисону и Чанбину, чтобы крепко обнять каждого из них.
— Правда? — немного светлеет Бинни, выглядя искренне ошарашенным, и Феликс начинает распинаться, как же здорово они выступили, и как круто Бинни битбоксит, и какой он великолепный во всех этих своих приемах с голосом, и как клево и быстро он читает, и как здорово и естественно он выглядит на сцене, и что Феликсу очень повезло знать кого-то настолько талантливого и трудолюбивого и одаренного, и что он понятия не имел, что Бинни так хорош в том, что он делает, и очень зря, нельзя скрывать такие вещи.
Все поражены. Енбокки не пытается повеситься на своего любимого хена и как-то его соблазнить, а просто восторгается его навыками. Бинни выглядит смущенным и притихшим, слишком польщённый, явно визжащий внутри и не понимающий, что ему со всем этим искренним восхищением делать. Феликс продолжает расхваливать уже всех троих, проходится и по харизме Чана, и по тому, как круто на сцене выглядел Джи, и все его поддерживают и тоже высказывают парням свои впечатления, и в конце-концов Чан, видя, что ещё немного и Джисон с Бинни просто перегреются от смущения, хлопает в ладоши:
— Все, хватит, всем спасибо, спасибо, что пришли, как вы, кстати, узнали о нашем выступлении здесь?
— Предлагаю переместиться за столик, — говорит торопливо Хенджин, улыбаясь намного неловко, и подталкивает в сторону лестницы Джи, который тихонько вопит в подмышку толстовки Минхо. — Мы бронировали на третьем этаже.
— Мы бронировали? — удивленно оглядывается на Хенджина Ликси, и тот кивает. — Почему я об этом не знал?
— Мы решили не забивать твою хорошенькую светлую голову организационными моментами, — отвечает Минхо.
— Почему меня ты никогда не зовешь хорошеньким? — обиженно дует губы Джинни по пути к их столику.
— Потому что Ёнбокки — золотой ребёнок, — Минхо, наконец, садится за их столик, где уже лежит его и Джисона куртка, и все рассаживаются вокруг, удобно устраиваясь на угловом диване. На третьем этаже не так ярко, как на первом, тут приятная темнота, рассеиваемая только светом от сцены и слабо сияющими декоративными неоновыми светильниками на каждом столике. — А ты неуправляемый гремлин, и только Чан-хён может называть хорошеньким такого противного мелкого ублюдка, как ты.
— Ты называл меня хорошеньким, Чани-хён? В разговоре с Минхо-хёном у меня за спиной? — тут же переключает свое внимание на Чана Хенджин, наивно хлопая ресницами, и тот, нервно хохотнув в ответ на это, с красными ушами отводит глаза в меню:
— Не знаю, как вы, а я очень проголодался, тут есть гриль-меню, предлагаю к виски взять стейки с овощами!
Хенджин делает вид, что не заметил, как изящно и деликатно Чан перескочил с темы, делает вид, что не заметил, как этот обаятельный, уверенный в себе мужчина, так просто флиртовавший с незнакомками налево и направо пару минут назад, очевидно занервничал от простого «Чани-хён» с его стороны. Хенджин трахает его уже не первый месяц, он может учуять запах возбуждения Криса за километр, увидеть его по малейшим изменениям в мимике, и Чани правда наивный, если думает, что Хенджин просто проигнорирует то, что он заметил, что просто пустит это на самотек.
Он в настроении немного поизводить Чана. Он поглаживает сильную грудь, пресс и мимоходом забирается ладонью под майку Чана, пока они танцуют рядом в толпе. Он ненавязчиво просовывает руку в прореху его рваных джинс, когда лежит головой у Чана на коленях, чтобы пощупать его за мощное бедро, и тут же получает слабый предупреждающий шлепок. Он подходит к Чану со спины, когда тот стоит у бара, заглядывает ему через плечо и сжимает ладонью его зад.
— Мне сказали, что вы композитор, это правда, мистер Бэнг Чэн? — самым сладким своим бимбо-голосом говорит Хенджин, устраивая подбородок у старшего на плече. Крис вздыхает, разворачиваясь с двумя какими-то лонгами в руках, и дает один Джинни, а тот принимает его с благодарной улыбкой. Хенджин уже даже перестал спрашивать, что в него заливают. Кристофер приподнимает брови, выглядя не впечатленным и немного уставшим, но в глубине его глаз мерцают огоньки веселья. — Это та-а-ак круто, мистер Бэнг. Я всегда мечтал писать песни. Вы научите меня, мистер композитор?
— Что я получу взамен? — говорит низким тоном ему на ухо Крис, подхватывая эту глупую ролевую игру. Коктейль оказывается позабыт и куда-то отставлен, руки Хенджина с бедер Чана переползают на его плечи, поглаживают жадно всю доступную обнаженную кожу, и он обвивает шею мужчины, темным взглядом фокусируясь на пухлых губах. Темное, извращенное самодовольство поднимается из глубин грудной клетки Хенджина, когда он понимает, сколько взглядов обращено на них, от знания, что все, кто сегодня имел какие-либо планы на Чана, все, кто хотел к нему подойти, прямо сейчас всосали глубоко и жестко, потому что Чан уже с ним, и все могут видеть, на чьей талии лежат его жадные, беспокойные руки. Из-за разницы в росте ему приходится чуть склониться к Крису, чтобы они могли услышать друг друга сквозь грохот музыки, и это выглядит так, будто они почти целуются у всех на виду. Будто они в шаге от поцелуя. Не может быть никаких сомнений, что, раньше или позже, но это произойдёт.
— Мою глубокую и искреннюю благодарность.
— Это как-то не романтично, — выдыхает рвано Чан, когда Хенджин опускается перед ним на колени в туалете клуба. Слава богу, что кабинок в одном только мужском туалете целых шесть, и все они сделаны по типу маленьких отдельных помещений с тяжёлыми и плотными деревянными дверями, так что никто их не побеспокоит и они не создадут очередь.
Джинни подавляет желание спросить, хочет ли Чан, чтобы между ними было что-то романтичное — ради бога, он не собирается заводить этот разговор в туалете клуба, стоя на коленях — и вместо этого торопливо дергает пряжку ремня Криса, затем пуговицу на джинсах и молнию. Его движения резкие и немного нескоординированные, но по темному взгляду Криса он понимает, что его стремительность похвальна, и даже если некоторое время он не может зацепить пальцами язычок молнии и начинает хмуриться, он знает, что это все равно мило.
— У каждого уважающего себя рэпера должен быть секс в туалетной кабинке клуба после выступления, — возражает Хенджин. — Иначе выступление было зря.
— Вау, я прямо чувствую себя рок-звездой, — с лёгким весельем в голосе выдыхает Чан, но его смех прерывается дрожащим стоном, когда Хенджин опускается ртом на его член до основания. Дверь грохочет, кто-то дергает ручку, тщетно пытаясь зайти, и Крис невольно вздрагивает вместе с дверью. Хенджину все равно, Хенджин слишком занят и его вряд ли бы сейчас остановило даже наличие нежелательных свидетелей. Все слишком сумбурно и поспешно и неряшливо, но горячо до пульсирующего жара на коже. Крис откидывает голову назад со стоном, когда чувствует на себе горячий язык, и упирается затылком в кафель; слышит влажное хлюпанье, когда Джинни так жадно запихивается им, и ничего не может поделать с тем, как его бедра движутся навстречу этим горячим губам. Он знает, что Хенджин не против того, что Чан трахает его в рот; ему нравится позволять Крису использовать свою глотку, нравится чувствовать себя полезным, хорошим, но все еще удерживать контроль над ситуацией в своих руках. С рваным выдохом Крис сжимает его темные пряди, насаживая глубже на себя, когда перед глазами рассыпаются искры; стон, что он цедит сквозь крепко сжатые зубы, одновременно ошеломлённый и практически болезненный. Все еще с расфокусированным зрением, он тянет Хенджина вверх, жадно врезаясь поцелуем в его покрытые слюной губы, и чувствует вкус собственной спермы на его языке.
— Не хочу возвращаться туда, — шепчет Джинни ему, вжимая Чана в покрытую плиткой стену, его большие ладони неловко и одновременно голодно блуждают по телу Криса, сминая его мышцы и цепляя его одежду. Чан чувствует бедром жесткую линию его члена сквозь грубую ткань джинс, и, как всегда, это его плавит, делает совершенно податливым. — Ты был таким горячим на сцене. Хочу домой прямо сейчас, и трахаться всю ночь.
— Блять, — сипит Крис, чувствуя, как возбуждение снова опаляет его своим жаром. Когда-нибудь он просто сгорит от похоти из-за Джинни, и смерть Чана будет на его совести. Мысленно он уже придумывает оправдания для остальных. Потом решает забить. Это его ночь, и он заслуживает напиться и хорошенько поебаться в честь такого яркого и пока самого высокооплачиваемого в его жизни выступления. — Ладно. Хорошо, окей. Поехали.
Они возвращаются за вещами к столику, за которым лежит один только Чонин, втыкая в телефон, пока остальные где-то на танцполе. Чан мимоходом говорит Инни, что они поехали домой, и заказывает такси.
Как бы банально это не было, стоит замку в двери квартиры Джинни защелкнуться, как они уже целуются у стены, и потом практически на каждой поверхности по пути к кровати, как будто они просто пара пьяных незнакомцев, только-только встретившихся в клубе.
— Как ты хочешь? — спрашивает Чан, стягивая через голову майку, когда они все-таки добираются до кровати.
— Как угодно, — отвечает ему Хенджин, абсолютное желе под Крисом, жадное до его прикосновений; мозг уже не регулирует то, что говорит рот, но он никогда не чувствовал себя лучше и увереннее. — Не знаю. Так много всего с тобой хочу. Ты был таким горячим на сцене, что я не могу решить, хочу я лечь под тебя или подчинить тебя, чтобы напомнить тебе, кто твой хозяин.
— Ты так пожирал меня взглядом весь вечер, что вряд ли я смог бы забыть, даже если бы очень захотел, — со смешком замечает старший, руки блуждают по телу Джинни, забираясь под одежду.
— Не мог оторвать глаза, — признается шепотом Хенджин, и, видимо, чтобы сгладить интимность этих слов, добавляет своим обычным игривым тоном:
— Как это возможно, когда у меня такой горячий хён?
Он думал, Чан сдастся; думал, Чан отреагирует, как раньше, в клубе — румянцем, нервозностью. Вместо этого Чан наклоняется к нему ближе, с легким прищуром, и затем ухмыляется, так пугающе-медленно.
— Нравится дразнить меня? — шепчет он мягко в чужие губы, дергая вниз кожаные брюки Хенджина. Тот помогает снять их с себя.
— Да, — легкомысленно соглашается он, заинтригованный. В конце-концов, что Чан ему сделает? — Ты всегда так забавно реагируешь.
Опять-таки, он ожидает, что Чан попытается доказать ему что-то — что он не забавный, что его надо воспринимать всерьез, что он может быть большим злым хёном, с которым шутки плохи.
— Ладно. Главное, что тебе весело, — ведет равнодушно плечом Крис, словно его абсолютно не колышет, что там Хенджин о нем думает и как он пытается его спровоцировать, и оглаживает твердую длину Джинни сквозь ткань боксеров. Хенджин шипит и дергается навстречу ласкающей руке — он был заведен весь вечер, так что теперь его кожа словно чувствительнее в несколько раз. Он снова толкается в крепкую, теплую ладонь, призывая к действию. Кривая ухмылка Чана становится чуть шире, и тон его такой низкий, мягкий, почти мурчащий. — Что такое, детка? Хочешь, чтобы я что-то сделал?
Этого не было в мысленном сценарии, это Хенджин не мог предсказать, и потому поведение Чана выбивает его из колеи. Как будто он точно знает, на что Хенджин рассчитывает, и не дает ему этого сознательно. И, так как у Джинни в силу своего опыта есть определенное понимание того, как такие сцены строятся, он примерно представляет, что будет дальше. Знает, что Чан от него ждет. И он не даст ему этого, точно так же, как Чан отказывается играть по его правилам.
Он не говорит ничего, только дергает пряжку ремня Криса, но тот осторожно перехватывает его запястья.
— А-а-а, нет, — предупреждающе убирает его руки Чан. Никаких попыток связать его, сдавить — движение нежное и бережное, но неумолимое. Внезапно его мягкий, горячий рот на губах Хенджина, а потом на его шее, за ухом, на ключицах — жаркое, влажное касание, обжигающее и без того истерзанные нервы Джина; теплый вес Чана, вдавливающий его в кровать, непоколебим, и это ощущение иррационально расслабляет. Хенджин, все еще в боксерах, трётся о жесткую ткань этих блядских рваных черных джинс Криса, но тот, на удивление, не останавливает его и не запрещает, наоборот — его руки обвивают младшего крепко, но одновременно ласково, держат, как нечто хрупкое, что не хочется отпускать, и парень сдавленно стонет старшему в рот.
— Вот так, малыш, — теплые ладони притягивают ближе за бедра, вклинивая колено между ног. Хенджин сказал бы, какой это кринж — звать малышом кого-то, кто способен заставить тебя умолять и скулить, как побитую псину, особенно когда ты буквально носишь на себе сейчас его ошейник, но он слишком занят руками Чана на себе, его губами, его языком, его голосом. — Сделай себе приятно.
Он позволяет Хенджину тереться о его бедро, как младшему того хочется, его взгляд нежный и голодный одновременно, пристальный, плавленной карамелью липнущий к коже, и под ним Джинни вдруг почему-то чувствует себя неловко, даже унизительно, каким-то нетерпеливым, нуждающимся подростком, но жгущий изнутри стыд мешается с острым удовольствием, и его член пульсирует, а щеки горят. Он никогда не был так заведен из-за какой-то ерунды, он никогда не прижимался ни к кому с такой потребностью, он никогда не кончал от одного только небольшого трения прямо себе в белье, но сейчас он чувствует, что может это сделать, потому что Чан откуда-то знает все его слабые места, потому что он знает, где поцеловать, как укусить и что сказать. Он ничего не ждёт от Хенджина, ничего не требует, просто позволяет ему гнаться за своим удовольствием, и Хенджину не надо быть сексуальным или креативным или уверенным в себе, ему не нужно подыгрывать, выглядеть красиво и привлекательно, брать на себя какую-то роль, ему не нужно задавать атмосферу и тон сцене, все, что ему нужно — просто тереться членом о что-то, пока он не кончит, и он близко, он так, так близко, но ему нужно больше, ему нужно ещё, ему так нужно что-то еще, но он не хочет умолять, он не станет, он…
Пьяный и слишком сосредоточенный на своих ощущениях, Джинни не замечает, когда Чан успел дотянуться до стоящей под кроватью смазки, сосредотачивается только на том, как с него стягивают боксеры, и потому от неожиданности напрягается, громко втягивая в себя воздух, когда Чан осторожно проталкивает в него хорошо смазанный палец. Он заставляет себя дышать и расслабиться. Чан находит нужный угол в рекордные сроки, и как только это происходит, он не играет с ним, не останавливается, не заставляет Хенджина просить, хотя тот и ожидал, что Чан попробует заставить его умолять. Вместо этого Крис оборачивает теплую ладонь вокруг его влажного члена, Крис позволяет ему двигать в его хватке бёдрами, трахать себя его пальцами, Крис даёт ему то, что ему нужно и даже больше, такой щедрый и заботливый любовник. Ничто не останавливает Хенджина от того, чтобы нырнуть в эту пропасть, его оргазм обрушивается на него всеподавляющей лавиной, вспыхивает сверхновой, разнося волны удовольствия в самые отдаленные уголки тела, а Чан все целует его шею и щеки и шепчет что-то ободряющее и успокаивающе, размазывая испачканной ладонью сперму по его смягчающемуся члену.
Как только в голове немного проясняется, Хенджин пытается сдвинуться, уже готовый доставить удовольствие Чану в ответ, но тот кусает его за плечо и удерживает на месте всем собой. Палец Чана все еще в нем, и, продолжая нежно покрывать поцелуями каждый сантиметр тела Джинни, до которого он способен дотянуться губами, Крис мягко проталкивает в расслабленное тело младшего второй.
А вот и оно. Вот и подвох. Хенджин ждал, Хенджин был готов. Но, даже зная, какую игру ведет Чан, он ничего не может сделать с тем, что ощущения жестких пальцев старшего поджигают его изнутри. Ему не требуется много времени, чтобы вновь завестись, его тело такое чувствительное сейчас, но Чан не торопится, явно наслаждаясь процессом, очевидно наслаждаясь видом под собой, и Хенджину становится интересно, мечтал ли тот об этом моменте и каким он представлял Джинни на его пальцах. Знал ли он, что Хенджин будет тихим, или он мечтал о порнозвезде под собой, о стонущем и плачущем твинке? Наверное, второе, но и первый вариант не исключен, Чан знает его так хорошо. Он растягивает его так хорошо. Хенджин вновь чувствует, что хочет большего.
— Я готов, — говорит он хрипло в чужой рот, обвивая мужчину руками за шею.
— Тш-ш-ш, — мягко выдыхает Крис, коротко прижимаясь к его губам. — Это только два пальца. Не хочу случайно ранить, хочу сделать тебе хорошо, так хорошо. Расслабься. Позволь мне позаботиться о тебе.
И это.
Именно это ломает Хенджина.
Шепот Чана сладкий, как зов сирены, и Хенджин понимает, что уплывает, что не может больше держать себя в руках. Его щеки нагреваются ещё сильнее, его зрение затуманивается, его глаза слезятся, и он стонет в голос, ощущая пульсацию жара по всему телу — Чан добавляет третий палец, Чан не дает ему и минуты перерыва, непрерывное методичное давление на его простату пускает электрические заряды сквозь его внутренности, и это так хорошо, что он теряется в этом удовольствии, в голове белым искрятся бенгальские огоньки, губы сухие, и он не может оставаться тихим, не тогда, когда жаркий язык Чана так касается его груди, когда его зубы слегка царапают ореолы. Он уже не различает, где начинается и кончается его тело, его границы размываются от удовольствия, и Хенджин не контролирует свои движения, может, он вздрагивает, может, он извивается под Крисом, выстанывая, как та самая порнозвезда, которой Чан, может, и хотел его видеть, но это ничего, он знает, что, где бы его тело ни было, ему в любом случае будет хорошо — Чан позаботится о нем. Его хён позаботится о нем. Он уже делает это так правильно, так хорошо.
— Хён, — зовет он слабо, на пробу, голос хриплый и тихий и больше похож на сипение. Это как сорвать пластырь: глубокий вдох, раз, два, три, резкий выдох. — Хен, я готов, пожалуйста.
Он бы не выдержал, если бы Чан начал сейчас его поддразнивать по поводу того, каким слабым и плаксивым Хенджин выглядит сейчас, если бы сказал хоть слово о том, что в итоге он все-таки сдался, сломался и начал просить, это бы испортило все, и Хенджин никогда больше не лег бы с ним в постель. Но Чан не злорадствует, не дразнится, его чуткий, внимательный Чан — как кто-то может быть таким идеальным? — он делает именно то, что Хенджину всегда нужно было, и то, о чем он, при всей своей открытости в постели, никогда вслух не попросил бы: он заботится о нем. Он держит его бережно, целует его, как возлюбленного, молча принимает его со всеми его сложностями, он дает именно то, что Хенджину нужно. И когда Чан полностью внутри, Джинни цепляется за его плечи, дрожа, дыша прерывисто и шумно, практически скуля, а Чан успокаивающе жмется губами к его щеке.
— Вот так, уже все, все хорошо, — шепчет он какую-то бессмыслицу, и Хенджин, хоть никогда и не нуждался в том, чтобы его успокаивали, жадно ловит каждое его слово. — Я держу тебя, тише. Вот так. Так хорошо меня принимаешь, такой идеальный для меня.
Это его слова, это то, что Хенджин ему говорил; это так странно — не быть тем, кто их произносит. Вся эта ситуация такая странная, Хенджин не думал, что когда-либо окажется в ней, потому все это кажется немного ненастоящим. Глубоко в душе он желал, чтобы нашелся кто-то, кому он мог бы довериться настолько, но после всех этих лет поисков уже перестал по-настоящему надеяться, что это выйдет куда-то за область его фантазий, что он реально отыщет такого человека, всегда довольствующийся меньшим. Но вот он, едва ли не плачущий от того, как ему хорошо, может полностью отпустить себя, потому что знает, что его словят, что он в надёжных руках, в руках Чана. Это так просто — Чан идеален для него, и Хенджин идеален для Чана, они идеально друг другу подходят, как это вообще случилось, как такое может быть в реальности? Разве это не то, что происходит в фильмах и романтических дорамах, разве не обречен он на вечное одиночество, на то, чтобы никогда не быть услышанным до конца? Но Чан держит его так правильно, так правильно ощущается в его руках, и Хенджин не хочет, чтобы это заканчивалось. Он не позволит этому закончиться, он не отпустит его, никогда. И он впивается в сильные плечи ногтями, прижимает к себе крепче ногами, руками, всем собой, пока Чан трахает его глубоко и медленно, так, как это нравится ему больше всего, и хочет — хочет всего, хочет так сильно, что задыхается.
— Тш-ш-ш, — Чан мягко целует его губы и большим пальцем нежно стирает слезу со щеки. — Все хорошо?
Должно быть, его взгляд дикий и бездумный; он теряется в своей голове, в этих эмоциях, и ему нужно, чтобы Чан или был его целиком, чтобы он стал его прямо сейчас — но это невозможно, никто из них не готов к этому разговору, и Хенджин точно не хочет, чтобы это происходило на пьяную голову — или чтобы он вытрахал эти мысли из него. И Хенджин знает, что для этого нужно.
— Так хорошо, — скулит он, облизывая пересохшие губы. — Так хорошо, хён, быстрее, пожалуйста, хён, хочу… Сильнее, хен, пожалуйста.
И вот оно — взгляд Криса темнеет. Он стонет, сдавленно и низко, кусая губу, и вбивается жестче, быстрее, такой твердый для него, всегда так старающийся сделать Джинни хорошо. Когда Чан целует его так влажно и жадно, когда его руки держат его так крепко, у Хенджина нет возможности думать о чем-то ещё, кроме того, как близок он к оргазму. Кончая, он выстанывает рваное, сдавленное «ах, хён!» самым разбитым, самым порнушным своим голосом, представляя, как красиво, должно быть, его тело изгибается в руках Чана, как сильно Чан, должно быть, хотел видеть именно это. Потом Крис, как всегда, целует его нежно и сладко, и несет в душ, и обратно в кровать тоже несет, кутает в полотенце, сушит ему волосы, обнимает крепко на ночь — в общем,
делает все то, что сделал бы заботливый хён для своего любимого тонсена. И хоть у Хенджина есть ощущение, что Чан — его тактичный, всегда такой понимающий Чан, который совсем не дурак — и заметил его притворство, ни в тот вечер, ни на следующее утро, когда Чан возвращается к себе, он ничего по этому поводу Хенджину не говорит.
***
Чего никто из 3RACHA не ожидал, это что с Чаном после того выступления в клубе свяжется один начинающий артист и попросит написать ему инструментал. Он покупает у Криса бит, и покупает за немаленькие деньги, вместе они записывают трек в домашней студии Чана, и певец, естественно, указывает его, как композитора.
Трек неожиданно вирусится в тик-токе и залетает в топ-100 популярного за неделю в спотифае. Так Крис однажды просыпается и обнаруживает в своей почте еще три деловых предложения от разных артистов, каждый из которых желает сотрудничать с ним и предлагает за это минимум по тысяче долларов. У Чана много материала на продажу, и сарафанное радио делает своё дело — эти исполнители рекомендуют его своим именитым популярным знакомым и обещают, что не единожды еще будут с ним записываться.
Так, с доходом от музыки и порно, он покупает машину. Это ощущается так сюрреалистично — еще месяцев пять назад он прикидывал, сколько лет ему придется откладывать на свою мечту, но уже сегодня он сидит за ее рулем.
— Она великолепна, — с благоговением бормочет Джисон, обходя машину. Чан с Хенджином уже пару минут как стоят в ожидании остальных на парковке у кафе рядом с многоэтажкой, в которой живет Крис.
Чанбин издаёт восхищенное «йоооу», поздравляет друга с покупкой, пожимая руку и сталкиваясь с ним грудью, и Хенджин согласно кивает. Он не очень разбирается в автомобилях, но этот внушительный, черный, выглядящий дорого и опасно — идеально подходит Чану. Если бы Хенджин не копил на квартиру, может, он бы купил себе что-то похожее. Он чуть не упал на колени с широко открытым ртом прямо на улице, когда Чан подъехал к нему, стоящему на краю тротуара, на этой машине, настолько горячо это было — видеть своего любовника за рулем такого автомобиля, и если бы не тот факт, что они договорились встретиться с Джисоном и Бинни, а потом заехать за Сынмо и Феликсом, ничто не остановило бы Хенджина от поспешного минета прямо на обочине. Назовите его меркантильным и продажным, но такой мужчина и за рулем такого авто — это какой-то новый уровень сексуальности.
Он деловито заглядывает в салон, осматриваясь — выглядит солидно, вся эта кожа и дерево. Руки Криса будут красиво смотреться на этом руле. Затем пробегается взглядом по водительскому сиденью. Для его длинных ног тут мало места.
— Насколько далеко отодвигается кресло? — спрашивает он.
— Примерно… — Чан садится, жмет на кнопку и отталкивается ногами. Сиденье уходит назад. — Вот настолько. А что?
Хенджин деловито оглядывает пространство на полу между его ног. Тесновато, но в принципе сойдет.
— Просто интересно, — отвечает он максимально нейтральным тоном и поднимает на Криса лукаво поблескивающий взгляд.
— Я никогда никуда с вами двумя не поеду, — тут же говорит Джисон. — Бинни, напомни мне никуда с ними не ездить. Я уверен, я отойду на секунду за чипсами на заправке, вернусь, а Хенджин уже у Чанни-хёна лицом между ног, и мне не нужно снова это видеть.
— Так и будет, — с уверенностью соглашается Хенджин. — Я не собираюсь упускать возможность потрахаться на обочине или в общественном месте. Просто не проси нас подвезти тебя, если тебя это не устраивает.
— Да, столько еще неизведанных локаций, — тянет Бинни саркастично. — Заправка. Парковка. Что ещё?
— Я никогда не трахался на парковке, — задумчиво соглашается Чан.
— Как так, хён? За все время твоих диких тусовок в университете, и ни разу не перепихнуться на парковке? — Джисон выглядит оскорбленным. — Даже я трахался на парковке. Ну ничего, смотри, какая большая парковка, столько людей — самое то.
— Спасибо за идеи, мы примем ваши пожелания к сведению, — отвечает Хенджин. Чанбин хохочет, но на самом деле ему не смешно. Они с Ханом переглядываются, и в глубине их глаз — безысходность от воспоминаний, что они мечтали бы навсегда из своей памяти стереть. Инцидент в клубе. Инцидент на пьянке у Чанбина. Инцидент в душевой спортзала.
— Вы двое невыносимы, — жалуется Джисонни. — Мы тут должны обмывать новую машину Чанни-хёна и как нормальные мужики говорить про двигатели и лошадиные силы, а вместо этого вы уже планируете, как в ней потрахаться. Я начинаю жалеть, что вас познакомил.
— Ты должен научиться нести ответственность за свои действия, — бросает Хенджин невозмутимо, и обходит автомобиль спереди, уверенно направляясь к двери со стороны переднего пассажирского сидения.
— Эй, я здесь буду сидеть! — видя это, Джисон резко бросается вперед, подрезая его и отталкивая бедром от дверцы. — Это мое законное место на правах братана Чанни-хёна!
— Йа, вообще-то я тоже братан Чанни-хёна! — кричит возмущенно Чанбин и бросается в самую гущу потасовки.
— Со мной он познакомился раньше!
Чан посмеивается, садясь за руль и с теплотой во взгляде наблюдая, как троица толкает друг друга и едва ли не дерется у дверцы, и каждый оттаскивает другого, пытаясь забраться на переднее пассажирское раньше всех. Хенджин применяет подлый прием — подставляет Хана и дает подзатыльника Чанбину, закрывавшему своим телом дверь, и пока тот оборачивается с возмущенным вскриком и дает такой же подзатыльник Джинсону, Хенджин успевает проскользнуть на сидение и закрыть дверцу за собой. Чан с хитрой ухмылкой тут же блокирует дверь и искренне веселится, слыша обиженные вопли друзей.
— Ты променял братву на телку! — обвиняет его Джисон.
Дорога до дома Феликса проходит в шутливых препирательствах и с криками поддельного возмущения со стороны пассажиров на заднем.
— Черт, порноактеры настолько хорошо зарабатывают? — с восхищением и завистью произносит подошедший Феликс, когда компания останавливается у его дома. Он коротко кивает хёнам, не в силах отвести блестящего взгляда от автомобиля.
— Заставляет задуматься, да? — шевелит бровями Ханни.
— Я согласен начать, если Бинни-хён согласится сниматься вместе, — выдает совершенно невозмутимо Феликс, отчего Чанбин, с недавних пор периодически так же беззастенчиво подкатывающий в шутку к Хенджину, краснеет ушами и неловко улыбается, выглядя загнанным в угол и не находя остроумного ответа. Джисон с Чаном переглядываются — намеки Феликса стали совсем уж жирными и абсолютно бесстыдными. Парень действительно в отчаянии. Чан чувствует, что ещё немного, и Ликси просто припрет Бина к стенке, требуя либо трахнуть его, либо не морочить ему голову.
Но это разговор на потом. Сейчас они заберут Сынмина и поедут пить.
***
«Потом» наступает каких-то шесть часов спустя. Три утра, Феликс, Джисон и Сынмин уехали домой, так как у всех есть планы на день, Хенджин и Чанбин решили остаться у Криса, но Джинни принимает душ перед сном, а у Чана и Чанбина в это время Серьезный Разговор.
Возможно, он слишком серьёзный, может, они выпили слишком много, а может, Чан лезет не в свое дело, но атмосфера стремительно накаляется.
— … Я не буду рушить нашу с ним дружбу…
— Да не дружба это нихрена! Я с ним дружу, Джисон с ним дружит, Хенджин с ним дружит, и он ведёт себя совершенно по-другому с друзьями, поверь мне.
— Удивительно, но люди ведут себя по-разному с разными людьми, хён.
— Ты действительно не замечаешь, как он тебя взглядом раздевает?
— Тебя Хенджин тоже взглядом раздевает, — психует Чанбин, выглядя так, будто вот-вот вскочит с места. — И что? Далеко это вас завело?
На долгую минуту воцаряется тишина. Чан упирает руки в бедра и склоняет голову в поражении, его тяжёлый взгляд вперен в пол, и на лице Чанбина успевает смениться с десяток выражений — от страха до сожаления — пока Крис задумчиво покачивает головой.
— Прости, — выдавливает Бинни тут же. — Прости, хён, это не то, что я имел в виду. Я не хотел обидеть.
— Нет, ты прав, — соглашается спокойно Чан, отворачиваясь, чтобы начать бродить по комнате, глядя куда угодно, но не на Чанбина. Его голос тихий и напряжённый. — Я не должен был лезть в твои дела, тем более со своим пониманием отношений. Прости.
— Хён, я… — Бинни выглядит раскаивающимся, но Чан просто отмахивается и садится в свое компьютерное кресло, чтобы уткнуться взглядом в монитор.
— Ты прав. Проехали.
Долгую минуту тишина спустя младший всё-таки решается заговорить:
— Просто… Он мне очень нравится. Он просто… Он совершенно особенный, хён. Если между нами что-то будет, я хочу, чтобы это основывалось не только на желании. Ты не первый, кто говорит мне про то, что он очевидно меня хочет, и я тоже его хочу, но… Мне бы просто с самого начала хотелось большего. Я не хочу что-то несерьезное с ним, а если он не готов к такому, то лучше нам быть просто друзьями. Он очень хороший человек, и я не хочу его из-за разных ожиданий от отношений терять. И я хочу… хочу, чтобы мы двигались в своем темпе. Хочу тоже быть для него особенным.
Чан тяжело вздыхает. Ему знакома эта жажда большего, он знает теперь, как это — найти кого-то совершенно особенного, и наверное, он даже хотел бы быть как Бинни. Жёстко отстаивать границы, не соглашаться на меньшее. Но он слабый человек. Пока это не слишком больно… Он примет все, что Хенджин ему даст.
— Я знаю, Бинни, просто… Я знаю, что ты бываешь не уверен в себе, когда дело касается чувств людей к тебе, — говорит Чан на выдохе, разворачиваясь к нему в своем кресле. — И мне бы не хотелось, чтобы из-за нерешительности или сомнений ты упустил свой шанс с кем-то, кто смотрит на тебя так. И я сейчас не только про похоть говорю. Он выглядит… обожающим. Я знаю, что это не мое дело, и я верю, что ты разберешься, просто… Хотя бы попробуй пригласить его на свидание, ладно? Как обычно вы куда-то ходите. Только скажи, что это свидание.
— Ладно, — просто соглашается Бин, устав спорить.
— Ладно?
— Ладно, да.
— Супер.
— Я попробую, — выдыхает резко Чанбин, звуча так, будто сам не очень верит в свои слова. — Приглашу его сегодня. Прямо сейчас напишу, а вечером встречу после работы и приглашу. Давно пора.
Чан поддерживающе хлопает его по спине.
— Вот, вот это настрой.
Они сидят минуту в тишине, а потом Чанбин неожиданно пихает Чана в бок.
— А ты позовёшь Хенджина.
— Что? Куда?
— На свидание. Вы вообще ходите куда-нибудь, или только в своих квартирах тусуетесь? Позови его в ресторан. Скажи, что это свидание. Хоть раз в жизни последуй своему собственному совету.
Чан, слыша, что звук льющейся воды в душе стих, пихает Бина под ребро локтем и шикает на него, оборачиваясь встревоженно на дверь в ванную, а потом качает головой, тупя взгляд в пол:
— Это все не так просто.
— Все именно так просто! — восклицает злым шепотом Чанбин. — Мы с тобой просто два ссыкуна. Ты уговариваешь меня не быть таким ссыкуном, а я тебя, у нас альянс ссыкунов для моральной поддержки. Давай, я зову Ёнбокки на свидание сегодня, а ты пригласишь своего. У него как раз скоро день рождения, устрой ему что-нибудь особенное. Романтическое.
— Мне кажется не очень романтичным мешать его празднику с друзьями и переводить фокус на себя и наши отношения в его день, — неуверенно тянет Чан.
— Так не мешай, просто после основного праздника организуй что-нибудь только для вас двоих, — возражает Бинни. — Хен, я знаю, что мне не нужно учить тебя соблазнению, ты можешь заполучить практически кого угодно.
— Соблазнить — да, не так уж и сложно. Но что-то серьезнее… Это не то, в чем я хорош.
— Хён, — сурово смотрит Бин на него. Он ничего не говорит, но в итоге Чан вздыхает с поражением.
— Хорошо. На его день рождения, не раньше. Мне нужно морально подготовиться.
Младший приобнимает его, похлопывая по плечу.
— Вот, вот это настрой, хён. Только серьёзно, позови его. Я потребую отчёт.
— Все, тише, — Чан пинает слегка ногой по икре Бина, панически оборачиваясь на щелчок замка в двери ванной. Чан резко утыкается в компьютер глазами и открывает первый попавшийся файл с незаконченным проектом, а Чанбин делает вид, что внимательно наблюдает за процессом создания.
Когда до дня рождения Хенджина остаётся неделя, Джисон приглашает Чана в секретный чат, в котором они распределяют между собой, кто какие подарки из вишлиста Джинни ему будет дарить. Чат называется «НЕ вечеринка-сюрприз», потому что Хенджин заявил, что не любит вечеринки-сюрпризы, и в этом году хочет просто спокойно вечером выпить дома в кругу самых близких друзей. Чан польщен, что за каких-то полгода умудрился войти в круг близких друзей Хенджина; и так как они вроде как почти пара (ему хочется на это надеяться) и у него достаточно хороший теперь доход, он бронирует один из самых дорогих подарков в списке желаний — золотые серьги от Версаче, которые обойдутся ему в пятьсот долларов, и на эти деньги Чан когда-то комнату в Лос-Анджелесе снимал, и ему все еще дико от того, что такие траты не бьют по его кошельку, но в конце-концов, он убеждён, что Хенджин заслуживает все на свете золотые брендовые серьги и был создан, чтобы носить самые изысканные и дорогие украшения на Земле. Он покупает подарок за три дня до праздника и спокойно занимается своими делами, ничего не предвещает беды.
Вечером накануне дня рождения Хенджин звонит ему без предупреждения, его голос практически на грани истерики, сдержанно-встревоженный:
— Извини, что звоню так поздно, но ты мог бы… Ты мог бы приехать? И еще. Эм… Мне правда очень неловко просить, и я бы не стал просить о таком, если бы у меня были какие-то альтернативы, но… Могу я пожить пару дней у тебя? Не стесняйся отказать, если что, я не хочу напрягать тебя, и если нет такой возможности, я просто сниму себе номер в отеле, но мне не хотелось бы тащиться посреди ночи в какой-то отель со всеми своими вещами и мебелью…
— Конечно, но в чем дело? — Крис тут же подрывается из-за рабочего стола. — Что-то случилось?
— Меня, вроде как… — Хенджин тихо шмыгает носом. Не всхлип, но очень близко к этому. — Выселяют?.. Один мудак, с которым у меня был сеанс, хотел, чтобы я сходил с ним на свидание, а затем, когда я отказал, начал шантажировать меня тем, что расскажет, чем я занимаюсь, моему арендодателю, он нашел его по старому объявлению на сайте, где я снял квартиру, и… Когда я заблокировал его, он реально отправил видео ему, и мой аккаунт тоже отправил, и он — я имею в виду, хозяин квартиры — ворвался ко мне, типа, час назад, сказал, что не позволит жить в своем доме… Кому-то … Кому-то вроде меня… На самом деле там было много гомофобных вещей, и в общем… Он потребовал, чтобы до утра я собрал вещи и съехал, иначе он сообщит, что я занимаюсь здесь проституцией, в полицию. Так что мне, вроде как… Надо где-то пожить пару дней, пока я не найду новое жилье?..
— Что за пиздец, — только и умудряется выдавить из себя Чан, одновременно в ярости и шоке, и буквально запрыгивает в кроссовки на ходу, прижимая телефон к уху плечом. — Сраные ублюдки, они оба. Разве он имеет право так сделать? Насколько я знаю, у нас в штате легально снимать домашнее порно, он не может заявить на тебя за проституцию.
— Нужна лицензия, и я ее оформил совсем недавно, — чуть более собранно отвечает Джин, но его голос снова ломается, торопливый и звучащий так, будто он подавляет истерику. — Уже после того, как мы с тобой начали снимать вместе. Я просто не думал, что она мне понадобится, я не какая-то порно-студия и не имел такой уж большой доход с этого, и того парня я снимал до того, как подал заявление на лицензию, так что даже если я подам на хозяина квартиры встречное заявление за нарушение условий договора или за дискриминацию, то когда полиция начнет в этом рыться, они увидят, что я снимал и до того, как оформил лицензию, и тогда это… Это действительно может считаться оказанием секс-услуги.
Чан сдавленно матерится сквозь зубы.
— Я сейчас оденусь и приеду, буду где-то через пол часа, собери пока вещи. Все будет хорошо, ладно? Не расстраивайся сильно. У тебя много вещей? Тебе нужно помочь их упаковать? Мы можем позвать кого-то еще, если тебе кажется, что вдвоем мы за час-другой не справимся.
— Спасибо. Нет, я думаю, я успею собрать большую часть, пока ты едешь, — голос Хенджина уже звучит чуть более твердо, и Чан благословляет весь свой жизненный опыт за то, что у него получается быстро успокаивать людей в таких вот экстренных ситуациях.
— У тебя есть, с кем поговорить, пока я еду? Позвони Ликси, не оставайся один сейчас расстроенный, хорошо? — Крис, накинув куртку, хватает с тумбочки у входа ключи и, поспешно закрыв дверь, несётся на подземную парковку. — Я не смогу говорить за рулем.
— Я не хочу будить Ликси, он уже пару часов не в сети, — боже, грустный, тихий голос Хенджина разбивает Чану сердце. Внезапно он понимает, что за четыре месяца общения это первый раз, когда он слышит в нем столько печали.
— Я видел его онлайн в Стиме буквально три минуты назад, наверняка он просто залип в какую-то игру. Я сейчас сам наберу его, он перезвонит тебе через минуту. Все, еду, — Крис сбрасывает и тут же набирает Феликса. Объяснив ситуацию буквально за тридцать секунд, он выезжает с парковки, злость все еще бурлит в нем.
На самом деле, там, в глубине души, в нем кипит намного более сложный коктейль из самых разных эмоций. Малодушно он даже рад тому, что Хенджина выселяют — Чан может предложить ему помощь, и может… может, это его шанс убедить Джинни, что жить у него будет намного удобнее. Может, у него получится уговорить Хенджина остаться в его квартире, сначала — как соседа, и, может, они, наконец, начнут официально встречаться. Или он мог бы… мог бы просто сразу ему во всем признаться. Перевести их отношения на новый уровень. Может, тогда бы они сразу начали жить у Чана, как пара.
И есть еще кое-что что.
Ему не хочется это признавать, но большая часть злости вызвана не только теми ублюдками, что поступили так с его Хённи — посмотрите, он уже называет его своим Хённи, боги, Крис безнадёжен, какой же он невероятный идиот — но и тем фактом, что Хенджин продолжал… Продолжал дрочить другим парням за деньги, очевидно. Он не может злиться на Хенджина — потому что, очевидно, это его работа, он занимался этим многие месяцы до Криса, и он не обязан менять всю свою жизнь, только потому что теперь еще и трахается с Чаном, а тот может или не может быть глупо и безответно в него влюблён, нет, Хенджин не давал ему никаких обещаний, а Чан и сам их не требовал, зная, что между Чаном и свободой делать то, что он считает нужным, Хенджин выберет не Чана, и он знает, что Хенджин не делает ничего больше, чем работа руками и доминирование, но… Чан все еще чувствует себя преданным. Потому что Хенджин позволил ему это — позволил надеяться, позволил чувствовать себя кем-то особенным, позволил узнать его ближе, познакомил с друзьями, пригласил на свой праздник, ввел в круг доверенных людей. Но официально они просто коллеги и приятели с привилегиями, и у Джинни, на самом деле, может быть еще десять таких.
Может, он работает с целой кучей мужчин каждый день, когда они с Чаном не видятся.
Может, он не особенный.
Но Хенджин называл его идеальным. Он называл его своим лучшим мальчиком. Он называл его своим.
Но лучший подразумевает наличие и других, тех, кто не настолько хороши, так?
Он не может злиться на Хенджина, но на кого тогда? На ситуацию? На себя, за то, что ему не хватает яиц сразу сказать, что ему подходит, а что нет? За то, что он такой слабовольный? Боже, блять, это сумасшествие, он не может так больше. Как Минхо с этим справляется? Неужели он не мучает себя всеми этими мыслями? Как он может утверждать, что все еще любит Джисона? Чану было все равно, с кем его партнер спит, только если и на самого партнера ему было глубоко похуй. Но Хенджина он хотел, хотел всем собой, хотел, чтобы он был только его — он не мог, не хотел даже думать о том, чтобы делить его с кем-то, даже для эксперимента, даже на один раз. Наверное, с ним просто подобное никогда так не сработает.
Когда он приезжает на место, он обнаруживает, что входная дверь не закрыта. Войдя, он находит Хенджина, сидящего на полу со скотчем, канцелярским ножом и наполовину склеенной картонной коробкой. Еще две высотой где-то Чану по колено стоят на полу рядом, уже заполненные книгами и какими-то художественными принадлежностями, но не запечатанные, а перед шкафом валяется огромный раскрытый чемодан, в который беспорядочной кучей свалены все вещи, видимо, за раз выброшенные с полок.
— Это не первый раз, — рассказывает между делом Хенджин, пока они вместе склеивают скотчем очередную коробку. Чан долгие полчаса пытался его разговорить, уверял, что все будет хорошо, что Джинни не стоит расстраиваться, и вот теперь ему, наконец, дают контекст. — Меня уже сливали до этого, и выселяли из-за этого, и жаловались на меня в полицию, мол, слишком часто ко мне ходят мужчины, меня подозревали в том, что я занимаюсь эскортом, и из-за гомофобии выселяли. Я не столько расстроен тем, что меня шантажировали или оскорбили, сколько тем, что… Как в целом к секс-работникам относятся у нас. И это мы еще считаемся продвинутым штатом, с легализованной порнографией. Я просто… Я устал скрываться. Устал менять квартиры. Бояться за свою анонимность, свою репутацию тоже устал. Каждый раз, когда я выкладываю что-то в интернет с танцами, я боюсь, что мое видео залетит в популярные, и найдется кто-то, кто видел меня когда-то на вебкаме или даже имеет записи моих эфиров или приватов, и тогда я не знаю, что мне делать. Не то, чтобы это сильно разобьёт какую-то мою карьеру… Но я так стараюсь фокусироваться на своих танцах, на своем творчестве, и вся сексуальность, что я туда вкладываю, она не для сексуализации, а для истории, для искусства, для атмосферы, и я не хочу, чтобы фокус снова переводился на… Ну, на то, что я сосу неплохо. Я просто… Я просто хочу свое место. Заниматься своими картинами и танцами и иметь достаточный доход, чтобы я мог сконцентрироваться на совершенствовании своих навыков.
Чан не знает, что ему сказать — он никогда не сталкивался с такой проблемой, потому что люди никогда не уделяли его красоте столько внимания — наоборот, ему всегда приходилось вытягивать на своем обаянии и быть настолько умелым в своем деле, чтобы это перекрывало его не особо-то особенную внешность. Но очевидно, ему нужно быть готовым к таким вещам, если он тоже занимается похожей деятельностью — потому он только приобнимает Хенджина за спину, гладит мягко, стараясь хоть как-то поддержать.
— Ты… Сожалеешь о том, что пошел в эту сферу?
— Иногда да. Не касательно порно и доминирования, в нем мне комфортно без лица, хотя, думаю, с лицом я зарабатывал бы больше. Самый большой риск тут — при личных встречах. Я поступал глупо, водя людей к себе домой, мне стоило снимать номера в отелях, наверное, но как только я добавлял, что аренда отеля тоже на клиенте, большая часть отказывалась, и на своей территории я чувствую себя увереннее. Но я жалею, что, когда я был моложе, был слишком самоуверен и не думал о репутационных рисках, которые могут возникнуть в будущем. Тогда мне, конечно, вебкам помог стать на ноги, выжить, понять, чем я хочу заниматься профессионально. Так что это было частью моего пути ко мне-настоящему… Но если бы я заинтересовался доминированием и эджингом до него, я бы никогда в него не пошел. И даже сейчас… Я буду искать новую квартиру, и не факт, что не произойдёт чего-то похожего.
Он вздыхает, и Чан осторожно гладит его спину.
— Ты можешь остаться у меня во второй комнате, — предлагает он. — Жить там, сколько тебе нужно, я ничего с тебя за это не возьму.
— Нет, я не могу так, — тут же хмурится Хенджин. — Чан, это… Я не могу просто жить у тебя бесплатно, это как-то…
— Тогда ты можешь платить за коммунальные услуги, — тут же уступчиво предлагает Крис, прекрасно знакомый с таким типом людей. — Считай, что ты арендуешь у меня комнату. Я уже знаю, чем ты занимаешься, так что тебя не выселят неожиданно.
Хенджин колеблется, размышляя долгую минуту.
— Хорошо, — соглашается он покладисто на удивление Чана. Что в Хенджине Чану нравилось, так это его честность и уверенность в Крисе. Он не отказывался от того, что ему предлагали, если ему это было нужно, его не нужно было уговаривать, как, например, некоторых бывших Чана.
Внутренне Чан ликует. Снаружи же он делает виновато-неловкое лицо:
— Только есть одно условие… Я понимаю, что это твоя работа… Но я бы не хотел, чтобы в мой дом приходили посторонние люди. Я полностью доверяю тебе, но не им — мало ли, что может произойти, тебя банально могут ударить по голове и вынести все ценное из квартиры, так что если ты планируешь заниматься дальше эджингом…
— Нет, я понимаю, это не проблема, — уверяет Джинни. — На самом деле, я уже пару месяцев как не практикую такое с посторонними людьми и пока не планирую к этому возвращаться. Мне достаточно того дохода, что я получаю с наших видео.
О.
— Но я видел, что на канале периодически выходят ролики с другими парнями, — неуверенно уточняет Чан.
— Это старые, — небрежно поясняет Хенджин, не отвлекаясь от запечатывания коробки скотчем, пока Крис складывает в другую лежащие стопкой на полу книги. — Я снимал их, наверное, месяца четыре или пять назад? После нашего первого совместного видео мне пришло просто дохреналлион заявок, и я тогда целый месяц снимал по несколько роликов в день. Теперь я выкладываю их, чередуя с видео с тобой, просто для разнообразия.
— Но почему ты перестал снимать с новыми моделями? — спрашивает старший, не совсем уверенный в том, как будет выглядеть этот вопрос. Хенджин поворачивается к нему и смотрит, как на идиота, долго и с легким прищуром.
— Зачем? — в итоге ведет плечом парень и берется за заклеивание следующей заполненной коробки. — Не знаю, какое мнение у тебя обо мне сложилось, но я не для собственного развлечения члены незнакомцев полирую, знаешь ли. Если я с тем же успехом — и даже за бо́льшие деньги — могу работать только с одним человеком, которого уже хорошо знаю и к которому привык, зачем мне рисковать и приглашать к себе непонятно кого ради каких-то копеек? Того, что я получаю сейчас… Мне и так, в целом, достаточно.
Ох. Это самое близкое к признанию, что Чан когда-либо от Хенджина получал, и хоть это звучит вроде бы просто расчетливо и рационально, но ему хочется верить в еще один слой смысла в этих словах. Он сказал, что не касался других с тех пор, как мы начали спать вместе. Он сказал, что меня ему достаточно.
Чан такой идиот. Ему нужно было просто поговорить с Хенджином об этом с самого начала и договориться быть эксклюзивными ради собственной безопасности и здоровья на период, пока они работают вместе — теперь очевидно, что Хенджин, скорее всего, согласился бы на это — а не трепать себе нервы ревностью, на которую он, по-хорошему, толком и права не имел. Какая-то корявая и бессмысленная драма вышла, с Джинни в отношениях даже толком не понакручивать себя. Может, все, проще. Может, ему действительно нужно просто… спросить у Хенджина, хочет ли он встречаться.
Вдвоем они поспешно распихивают многочисленные пожитки Джинни еще по двум коробкам и трем сумкам, разбирают мольберт, Чан упаковывает постельное белье и одеяло в огромный пластиковый пакет, а затем начинается беготня с этими коробками и многочисленными холстами вниз, к машине, чтобы все погрузить. В итоге они справляются за полтора часа, и еще около часа занимает поспешное обустройство Хенджина в новой комнате. Когда в конце-концов они собираются расходиться по кроватям, уже почти час ночи, и они недолго пьют чай на кухне и болтают перед сном. У Джинни вид вымотанный и поникший, и хоть вся эта ситуация и разрешилась достаточно быстро и безболезненно, и сам парень пытается сделать вид, будто ничего плохого не произошло, но Чан видит в его взгляде усталость человека, который долго не может найти свое место и уже не знает, хочет ли пытаться дальше.
Нет, так совсем не пойдет. Это не лицо человека, у которого сегодня день рождения. Чан не потерпит таких упаднических настроений в своей квартире.
В конце-концов он сажает Джинни на стол и поспешно стягивает с него штаны. Конечно, они оба уставшие морально и физически, и в идеале им бы просто разойтись по своим кроватям, но Крис не может оставить Хенджина так, не может позволить ему засыпать в тоске и одиночестве, потому он обещает младшему, что справится быстро. Так и происходит — шесть минут спустя (и это его новый абсолютный рекорд, Чан так собой горд) ноги Джинни дрожат вокруг его головы, тонкие пальцы вплетены в его волосы, его спина красиво изгибается на чановом столе из черного стекла, и Хенджин сдавленно, плаксиво стонет в потолок чановой квартиры. Боже. Чан хочет, чтобы так продолжалось всегда. Чтобы Хенджин с таким же ошеломленным силой оргазма лицом смотрел в потолок его кухни, и спальни, и ванной, и прихожей. Чтобы они целовались на его столе и ели из его посуды и на чановом диване под его пледом смотрели сопливые драмы и аниме про любовь, которые Хенджин выберет. Чтобы Хенджин остался здесь, чтобы считал это место и своим домом. Это слишком быстро? Обычно Чан не любит впускать посторонних в свое пространство, и ему нужно было хотя бы месяцев десять отношений, чтобы хотя бы даже допустить мысль о том, чтобы съехаться с девушкой — они съехались с одной из бывших всего два месяца после знакомства спустя, и это был выматывающий и болезненный опыт, и после этого Чан понял, что больше всего на свете ценит свободу, личное пространство и свое личное время, и больше не пустит непроверенного человека в свой дом. Но это не какая-то девушка, это Хенджин, и все слишком быстро, да? Это нормально? Это ненормально? Он не хочет тормозить. Куда бы это не вело, он не хочет останавливаться.
Не успев толком отдышаться, Хенджин притягивает Криса за волосы к себе для смазанного, долгого, грязного поцелуя, затягивая прямо поверх себя — Чану приходится опереться на стол одной рукой, другой обвить тело парня — и обнимая цепкими руками широкие плечи.
— С днем рождения, — все-таки получается проговорить у Чана, когда поцелуй из поспешного и беспорядочного становится тягучим и успокаивающим.
Хенджин фыркает в ответ на это, улыбаясь так, как Чан любит больше всего — чуть щурясь, так мило и искренне — и целует его снова. Чан прикрывает глаза и гладит его одной ладонью по щеке. Чувствует кожей мокрое.
— Хэй, — зовет он мягко. — Хенни, в чем дело?
Парень разрывает поцелуй и, уходя от внимательного взгляда, утыкается залитым слезами безучастным лицом старшему в плечо, молчаливо качая из стороны в сторону головой.
— Просто… — говорит он глухо, сцепив руки за шеей Чана в замок. — Устал. Нет сил. Все хорошо, правда. Спасибо.
Чан не настаивает, только гладит его успокаивающе по бокам и жмется поцелуем к макушке. Ни всхлипов, ни плача, ни воя, только тишина и шумные, контролируемые выдохи. Крис чувствует, как тело под ним молчаливо дрожит чуть сильнее, а затем совсем обмякает в его объятиях.
— Идем в кровать, — тихо говорит Джинни наконец, уже более ровным тоном. Чан не совсем понимает, чью кровать имеет в виду Хенджин, и непонятно, приглашение ли это остаться. Вдруг его тон меняется на капризный:
— Понеси меня.
— Есть, сэр, — тихо смеётся Чан, приподнимая аккуратно Джинни в руках. Сегодня желание именинника — закон. Хотя, вообще-то, он готов таскать Хенджина на руках каждый день до конца своей жизни. Хоть тот и кажется стройным, все-таки он взрослый, высокий, широкоплечий парень, жилистый и тяжелый, и это непросто, но Крис кое-как справляется, дотаскивает Хенджина до (теперь) его комнаты, и когда Чан укладывает его осторожно на кровать, тот цепляется за футболку Чана, не смотрит на него, не дает взглянуть в лицо в ответ — просто, закрыв глаза, целует, и обвивает шею, отказываясь отпускать, так что Чан ничего не говорит. Только целует в ответ, мягкие короткие прикосновения к губам, к щекам, к вискам, пока дыхание Джинни не станет спокойным и размеренным.
Он остается в кровати Хенджина в этот раз, засыпая с ним в обнимку.
Пока все это происходило, Феликс написал в чат для подготовки ко дню рождения Хенджина, что обстоятельства изменились, и они не придут с поздравлениями к нему в квартиру, а переносят празднование в квартиру Чана в связи с тем, что Хенджина выселили. Он пересылает в общий чат голосовые Джинни с кратким (на 3,5 минуты) пересказом ситуации, где каждое третье слово — мат, дополненные двумя лаконичными сообщениями («в общем, я пока временно живу у Чана» и «если вы придёте раньше двух часов дня, будете стоять под дверью, пока мы не отоспимся и не натрахаемся»), и Минхо реагирует на это голосовым с громким злым смехом, в котором на фоне слышны ухахатывания Джи.
yong.lixx
нет ребята вы не понимаете они не пара! они не встречаются! они просто спят вместе имеют общий круг друзей общий источник дохода и теперь живут вместе и вместе планируют скоро завести двух собак! но они не встречаются! просто трахаются! все коллеги по порно так делают!
miniverse.____
а это не общий чат не для организации не вечеринки-сюрприза
m1nhoe
если он не хочет, чтобы мы приходили раньше двух, предлагаю вообще не приходить. они, очевидно, очень заняты. зачем портить людям праздник
Чан читает все это в семь часов утра, целенаправленно проснувшись на пять часов раньше будильника Хенджина, чтобы сделать младшему небольшой сюрприз. Конечно, он уже купил подарок на день рождения Джинни, но ему хочется подарить ему кое-что еще. Выбор подходящего украшения занимает практически два часа, но к одиннадцати он находит то, что ему нужно, и возвращается в квартиру. У него как раз есть время на то, чтобы сходить в душ и побриться, а после он забирается к Джинни в кровать, предварительно выключив будильник, чтобы начать самому будить парня медленными, жаркими поцелуями. Это не первый раз, когда Чан прерывает его сон так, и он точно не стал бы распускать руки и приставать к спящему человеку, если бы в их сравнительной таблице кинков напротив сомнофилии Джинни не поставил бы восторженное «да😻/б». Но Крис знает, что Хенджину понравится; он бы позволил ему и большее, позволил бы использовать его тело во сне, как Чану захочется, если бы тот умудрился подготовить его так, чтобы Джинни не проснулся в процессе.
Медленно и нежно он ласкает согретое сном тело осторожными касаниями. Горячая кожа Хенджина пахнет так притягательно и сладко — естественный аромат с легкой ноткой чанового геля для душа. Крис вдыхает этот запах с наслаждением, целуя сильную шею. Боже, он хочет съесть Хенджина, почувствовать губами каждый сантиметр его тела. Он мог бы взять того в рот, еще мягкого, и согревать до полной твердости, а потом осторожно перевернуть на живот и вылизывать его пышный, расслабленный зад, пока Джинни не проснется, пока не кончит без рук на его языке.
Чан кидает взгляд на экран телефона, лежащего на прикроватной тумбочке — половина двенадцатого.
По его подсчетам, до часу они должны успеть.
В итоге просто из-за вредности Минхо все приходят к семи, чтобы у парочки точно хватило времени собраться и одеться. Обычно вечеринка-сюрприз предполагает, что это действительно будет сюрпризом для именинника, и Бинни с Феликсом изначально предлагали провернуть это все как-то незаметно у Хенджина под носом, заручившись помощью Чана, но затем Джисон настоял, что это плохая идея, так как Хенджин вполне может отказаться начинать праздновать, пока не подберет себе аутфит для вечеринки, а это может затянуться на часы, и никому не нужна эта нервотрепка.
Вечеринка проходит именно так спокойно и обычно, как Джинни и просил. Каждый на входе вручает имениннику подарок, обязательно с каким-то корявым и типично всратым для компании парней поздравлением, а Минхо даже неловко приобнимает и похлопывает его по спине, и Хенджин так же неловко похлопывает его в ответ, пока оба не разойдутся с такими лицами, будто им под нос сунули вонючие носки. Феликс застревает на пороге практически на пять минут, произнося очень долгое и искреннее поздравление, и умудряется даже расплакаться, когда Джинни обнимает и от всего сердца благодарит его, и это превращается в исповедь Ликси о том, как он счастлив, что в этом году вокруг Джинни так много хороших людей, которые заботятся о нем, потому что он был одинок и закрыт для общества и привязанностей, когда они впервые встретились, и Феликс просто так рад, что у них теперь такая большая и дружная компания. Джисон к середине речи тоже начинает всхлипывать рядом, а к концу повисает на Ликсе и Джинни с невнятными бормотаниями, и Хенджин со сконфуженным лицом позволяет солнечным близнецам тискать себя, пока они не успокоятся, а Чан наблюдает за этим представлением со стороны с нежной улыбкой.
За столом они немного играют в алкогольные игры, а когда народ становится слишком пьяным и рассеянным, чтобы хоть кто-то, кроме Минхо и Сынмина, смог выиграть (или даже хотя бы вспомнить последовательность цифр), они переходят к «я никогда не» и «кто скорее всего». Это забавно и весело, и Чану странно видеть столько людей у себя дома, но он мог бы к этому привыкнуть. Хенджин по сложившейся уже традиции держался у него под боком весь вечер, под конец празднования периодически укладываясь головой на его плечо, и от этого у старшего на душе так тепло, что он мог бы попросить Джинни стать его парнем прямо здесь и сейчас, при всех.
Позже, думает он. Еще не настал подходящий момент. Они оба выпившие сейчас и слишком эмоционально вымотаны всей этой историей с переездом и днем рождения на скорую руку, и он видит, что, несмотря на приподнятое настроение, социальная батарейка Джинни после этих шумных посиделок на нуле — он улыбается себе, но задумчиво и устало, пока моет посуду, и не особо разговорчив после ухода гостей. Так что, наверное, лучше всего им сейчас привести квартиру в порядок и разойтись по кроватям, и утром, или, может быть, днем, когда они будут отдохнувшими и бодрыми, Чан ему скажет. Да, так он и сделает. Так будет правильнее всего. Это не тот разговор, который должен происходить на пьяную голову.
Так что Чан не до конца осознает, как они снова оказались в одной постели.
Вот он заканчивает собирать мусор в пакеты и выносит их в прихожую, чтобы не забыть выбросить утром. Вид Хенджина, в его огромном светло-голубом свитере, так красиво подчеркивающем карамельный оттенок его кожи, возящегося с тарелками на чановой кухне, вдруг застает Криса врасплох. Он знал, что Хенджин здесь — мозгом. Но в какой-то момент он поворачивается и будто бы впервые действительно видит, действительно это осознает — Джинни здесь, его рукава закатаны до локтей, его предплечья тонкие и жилистые, его присутствие такое реальное, такое простое, такое осязаемое и настоящее, и это слишком уютно, слишком по-домашнему. Не в силах держать себя в руках, Чан мягко обнимает Джинни со спины за талию, утыкаясь носом в сгиб его плеча, и ставший уже таким родным знакомый запах омывает нежностью легкие изнутри. Хенджин что-то спрашивает, дразнит его, а Чан закрывает глаза. Здесь они должны пожелать друг другу сладких снов, нежно поцеловать друг друга в щеки или в лоб — уютное, надежное обещание большего, уже совсем скоро, уже завтра — а потом разойтись по комнатам и лечь спать со спокойствием и теплотой на душе. Вот как это должно быть. Вот как было бы правильно.
Моргание. Они целуются на столешницы у плиты. Его руки полны Хенджина, его теплые бока, рельеф ребер, мышцы спины, бедер, мягкая кожа под свитером, рот Чана на его шее, ленивое мычание вместо ответов. Мягкомягкомягко. Его.
Моргание. Не ощущая боли, он врезается спиной в стену возле двери в свою комнату, пытается нащупать ладонью выключатель, но забивает на это и пробует нажать на ручку, Хенджин делает это за него.
Моргание. Кто кого бросает на постель? Движение в темноте, столкновение губ, зубов, изгибов. Возможно, Чан пьянее, чем ему еще десять минут назад казалось. «Подними руки, будь послушным мальчиком для меня» — слышит он. Чан сделает для него что угодно. Что угодно.
Кажется, он произносит это вслух, потому что Хенджин тихо смеется, стаскивая с Чана домашнюю футболку. и этот звук одновременно и отрезвляет, и опьяняет. Неожиданно ясно он осознает Хенджина над собой, его стройный силуэт в темноте, мягкое сияние сиреневой подсветки выхватывает из мрака его очертания. Нереальный, думает Чан, и Джинни снова хихикает — видимо, фильтр «мозг-рот» Криса отказал окончательно. Его тело полыхает, его разум плавится, теряется связь с реальностью. Поцелуи Хенджина ощущаются, как удар океанической волны — тебя захватывает, кувыркает сила в тысячи раз большая, чем ты сам, протягивает куда-то за собой, переворачивает, и ты теряешь дно под ногами, и не знаешь, куда плыть, чтобы в итоге выплыть, и воздух заканчивается, а ты все не всплываешь. Чан больше чувствует, чем слышит свои стоны — рваные выдохи и гудение в глубине его груди, в задней части его неба, прямо Хенджину в рот.
— Такой беспомощный сейчас, — тянет младший дразняще, стаскивая с Чана остатки одежды с бельем. — Тебе нужно, чтобы твой Хозяин направлял тебя, верно?
Пожалуйста.
Он не знает, сказал ли это вслух, нашлись ли у него силы. Чан пропускает момент, когда на нем оказывается ошейник, просто в одно мгновение его трогают, целуют, дразнят, в другое Джинни уже седлает его, и намотанный на его руку поводок дергает кольцо в его ошейнике при каждом слабом движении. Где-то здесь часть его сознания возвращается к нему, его разум выныривает из этих кипящих, бурлящих глубин, в которые Хенджин погрузил его, в которых Хенджин его топил, и у Криса снова получается нащупать песчаное дно под ногами. Мир немного стабилизируется, сужается до ярких ощущений, до простых понятных вещей. Горячо. Туго. Джинни слегка тянет поводок на себя, и голова Чана откидывается назад, на подушки, а бедра движутся инстинктивно, сами по себе, бездумно толкаясь в этот жар. Узкоузкоузкоузко, блять. Бля-я-ять.
— Давай же, сильнее. Или ты настолько бесполезный, что заставишь меня делать всю работу самому?
Он злой, такой злой. Такой жестокий с ним. Такой красивый. Он знает, что Чан сделает что угодно для него, он знает. Он знает, как сильно Крис хочет быть хорошим для него, как хочет быть полезным, как неистово он хочет быть его лучшим мальчиком, давать ему все, что тот захочет, быть всем, что ему нужно. И это только делает все хуже. Боже, Крис не продержится долго. Тело под его руками изгибается Чану навстречу, твердые, сильные бедра, мягкая плоть, теплая кожа, глубжеглубжеглубже.
— Боже мой, посмотри на себя. Только и можешь, что толкаться, будто нетерпеливый щенок, — Хенджин сдавливает пальцами его щеки, поднимает его подбородок, смотрит в глаза взглядом горящим и голодным. Как бы презрительно он с Чаном сейчас не говорил, именно такой Чан ему больше всего нравится, они оба это знают. Жадный и нетерпеливый, до слез в нем нуждающийся. И все же послушный. Чан так, так тверд от его дразнящего голоса. Он практически скулит, стараясь двигаться изо всех сил так, как Хенджину будет приятнее всего, хотя собственная похоть застилает глаза. Он не выдержит такое долго, он так, так близко, он…
— Такой большой мальчик, и совсем не умеет пользоваться этим членом, — ладонь Джинни медленно сползает с его лица на горло. — Сильнее. Или мне стоит найти кого-то, кто сможет трахнуть меня, как надо?
Кораблекрушение.
На секунду Чану кажется, будто его сбросили с обрыва в ледяную воду.
Они обговаривали это давно, это было в таблице их кинков и даже в одном из воображаемых сценариев, который они не очень детально, но обсуждали как-то раз, и Чан знает, что Хенджин не делает ничего, о чем бы они не договаривались, он знает.
Но.
Это не срабатывает, как должно сработать, нет. Вместо этого он замирает на долгую секунду, сдавливая талию Хенджина рукам, не зная, куда из этого положения деться от чувства, что трещина раскалывает пополам само его нутро, и из этой расщелины бьет в небо ядовитый яростный огонь, плавящая разум злость. Он не хочет ее ощущать, не по отношению к Джинни, и ее так много для его тела, что у него могли бы навернуться на глазах злые слезы, не будь он так оторван от своего тела алкоголем сейчас. Ее так много, что ему нужно спрятаться и переварить ее в одиночестве, пока он что-нибудь не разрушил.
На секунду он даже подумывает просто встать и уйти. Он представляет, как с рекордной скоростью надевает первые попавшиеся спортивки и худи и хлопает дверью молча, и уходит всю ночь бродить в тишине по городу, и возвращается только день спустя, когда ярость и разочарование, наконец, выветрятся из его усталых мышц. Как бы это было сладко — вот так хлопнуть дверью и оставить Хенджина здесь, смотреть ему встревоженно и озадаченно в спину, и пусть ебется с кем хочет и как хочет, находит какие угодно члены, Чана это вообще не ебет.
Да нет, ебет, получается.
— Чанни? — замечает его заминку младший, склоняется над ним низко, гладит напряжённую грудь рукой. Мышцы Чана под ним задеревеневшие. Крис закрывает глаза, не в силах выносить встревоженного взгляда, и только и может в ответ, что глубоко дышать. Это было бы унизительно, как быстро он опал, если бы унижение от его сдавленной внутренней истерики не было в десятки раз более жгучим.
Если Чана недостаточно, почему Джин вообще тут?
Его обеспокоенный, мягкий голос совсем не помогает.
Крис действительно хочет уйти.
Хотя бы в ванную.
Он не может это сделать, это будет странно. Он не может посреди секса сделать перерыв на то, чтобы быстро убежать в туалет и разъебать там раковину. Или на шестичасовую пешую прогулку в компании своих накрутов.
Боже, он хотел бы оказаться сейчас где угодно, но не здесь.
— Красный, — выдавливает он, глядя в потолок, ком слез застревает в горле, и только чистой силой своей упертости он их не проливает, все еще пытаясь сохранить какие-то остатки достоинства. Хенджин моментально слезает с его бедер, открепляет оводок, снимает ошейник, а Чан ощущает себя парализованным. Он никуда не уходит. Он не может ни проглотить этот мерзкий ком в горле, ни пролить его, и его гордость рушится, рушитсярушитсярушится, но это ведь никогда не было про его гордость, так? Он должен встретить это лицом к лицу, как взрослый человек, разобраться с этим, должен успокоиться и объяснить, что не так, пусть и ему меньше всего на свете хочется что-то Хенджину объяснять.
Потому что это ощущается так, будто Хенджин предал его.
Он не сделал ничего, о чем бы они заранее не договаривались. И все же это ударило по нему. В самом открытом, уязвимом его состоянии, по самому больному месту, снова, во второй раз за сутки, и снова по той же причине. Как для тех, кто столько обсуждает свои отношения, между ними слишком много недомолвок.
— Чанни? — снова осторожно пробует Джинни, его руки бережно заворачивают старшего в одеяло. Видя, что тот не сопротивляется, не пытается отстраниться, а просто крепко сжимает кусок простыни, он мягко укладывается Крису под бок, медленно обвивая его руками поверх одеяла. Дает ему возможность отстраниться и потребовать личное пространство, хотя и знает, что Криса ни за что нельзя оставлять в таком состоянии в одиночестве.
Так плохо. Крису так горько от того, что, хоть это и чувствуется так, будто Хенджин предал его, он все равно хочет этих прикосновений. От того, что он хочет позволить Хенджину обнять себя руками и ногами и просто молча плакать Джинни в шею. Потому что Хенджин предал его. Потому что Хенджин ничего не сделал, и Чан не должен так реагировать, но ему так, так погано, но он даже не знает, как ему должно полегчать без Хенджина.
Он поворачивается к Джинни лицом, утыкается носом в ключицы. Боль внутри него безымянна и отвратительна, но в то же время это знакомое чувство.
Разве он не был достаточно хорош для Хозяина?
Что он сделал не так?
— Тш-ш-ш-ш, тише, Чанни. Ты задыхаешься. Тебе нужно выдохнуть, — слышит он успокаивающий голос. Он ненавидит, что Хенджин сделал ему так больно и даже не знает, как Чан его ненавидит сейчас, но если бы знал, он бы все равно попытался его успокоить, и это все равно бы сработало, и Чан ненавидит это больше всего. Ненавидит то, что ему нужно присутствие Джинни, чтобы ему стало легче. Если бы он не заботился о нем, было бы проще на него злиться, это было бы понятнее, это было бы честнее. Но он никогда не оставит его вот так одного. — Давай, дыши вместе со мной.
Он делает, как Хозяин говорит ему. Это помогает прийти в себя. Это унизительно. И в итоге, выровняв дыхание, он все-таки молча мочит слезами одеяло на груди Джинни
Хенджин не сделал ничего злонамеренного, но все равно ранил его, и Чан просто так больше не может.
— Тебе легче? — шепчет Джинни после особенно глубокого и тяжелого вздоха Криса. Он запускает пальцы во вьющиеся волосы Чана, и это так знакомо и успокаивающе.
— Да, — хрипло выдавливает из себя Чан. Если честно, у него просто кончились силы на эмоциональный срыв.
— У тебя снова был сабдроп, — говорит тихо Джинни. — Хочешь обсудить это?
Чан устал от разговоров. Так много разговоров, и все же так мало определенности. Они ходят кругами. Он не может больше говорить. Он просто хочет поспать, он хочет, чтобы все закончилось.
— Поговорим об этом завтра, хорошо? — говорит он слабо куда-то в шею Хенджина. Он чувствует скептическую нотку в молчании Джинни. — Мы обсудим это, обещаю. Просто… Сейчас я слишком уставший для нормального разговора. Можем мы просто лечь спать, пожалуйста?
Удовлетворенный обещанием, Хенджин заползает обратно под одеяло к старшему и в своей любимой манере обхватывает его руками и закидывает на него бедро. Чан обвивает его талию руками в ответ, и так они переплетаются конечностями. Привычно. Обыденно. Хенджин обвивает руками его плечи, целует его коротко в лоб и притирается щекой к его макушке.
— Сладких снов, Чанни.
— Сладких.
Люблю тебя.
***
Утро Чан встречает в одиночестве. Просыпается около обеда и долгие сорок минут он не решается выползти из комнаты, слушая, как Хенджин под тихие звуки кейпопа возится на кухне, стараясь не сильно греметь посудой. Когда музыка становится глуше и раздается гудение вентиляции в ванной, Чан предполагает, что Джинни ушел приводить себя в порядок, и тогда он осторожно выбирается из спальни, чтобы позавтракать.
Пока Хенджин принимает душ, Чан стыдливо завтракает кимчичхигге (демонстративно оставленным в отдельной тарелке рядом с пустой посудой, из которой, очевидно, завтракал Джинни) и кимбапом. Это первый раз, когда Хенджин готовит что-то подобное для него, и это было бы мило, наверное, в каких-нибудь иных обстоятельствах, но Чан слишком поглощен виной и самобичеванием, чтобы в полной мере насладиться традиционной готовкой младшего. Все эти двадцать минут, что Хенджин проводит в душе, Чан пытается панически сообразить, что ему делать, как завести разговор о произошедшем, как избежать разговора о произошедшем и как себя вообще вести. Он не хочет драматизировать, но он уже вроде как это сделал. Стоит ли пытаться делать вид, что не произошло ничего особенного, а он просто был пьяным и уставшим?
После того, как за дверью ванной перестает шуметь вода, тревожность Чана нарастает каждую минуту, он ожидает выхода Джинни в любую секунду, и все же оказывается застан врасплох его появлением. Ладно, он не будет подавать виду, может, все обойдется и Хенджин тактично сделает вид, что ничего не было.
— Доброе утро, — улыбается ему уголками губ Джинни, выходя босиком из ванной в белой оверсайз футболке и свободных серых шортах чуть выше колена. На его шее черное полотенце Чана, которым он ерошит еще слегка влажные и чуть спутанные волосы, щеки раскрасневшиеся и румяные, а ноги стройные и тонкие, и Чан ненадолго отвлекается от того, чтобы жрать самому себе мозги, на эту идеально сложеную широкоплечую фигуру, на изящные линии мышц шеи и рук. Зрелище, которое ему по счастливой случайности теперь будет доступно каждое утро. Во рту Чана пересыхает.
— Доброе, — сипит он, потом откашливается и тактично опускает взгляд в суп (на самом деле прячась от внимания парня). — Спасибо за завтрак, потрясающе вкусно! Сто лет не ел домашней корейской еды! Не знал, что ты умеешь так готовить.
— Умею, но не люблю, так что не привыкай, — очаровательно улыбается ему младший и плюхается на стул напротив. Чан не поднимает глаз просто на всякий случай, делая вид, что очень увлеченно рассматривает кимчи в бульоне, но все равно ощущает на себе внимательный, ожидающий взгляд Хённи. — Как себя чувствуешь?
— Нормально, — пытается максимально нормально ответить Крис и ведет плечом будто бы невзначай.
— Здорово. — отвечает Джин. — Потому что твой вчерашний сабдроп выглядел не очень хорошо. Я беспокоился за твое эмоциональное состояние. И после него, и в целом. Это нормально, если сейчас ты чувствуешь себя выжатым.
— Все нормально, — упрямо повторяет Чан. — Мне уже лучше.
Хенджин неожиданно теряет всю свою напористость и тупит взгляд в стол.
— Ты… не собираешься рассказать мне, в чем дело? — спрашивает он неуверенно, его раскосые глаза болезненно-мягкие и смятенные. Что Чан может ему сказать? Он даже не представляет. Боже, ему бы хотелось все объяснить, ему бы хотелось признаться, но разве так это должно быть — когда они оба расстроенные, напряженные, с похмелья? Разве Джинни не заслуживает какого-то более… интимного, особенного момента?
— Это сложно, — вздыхает Чан и, собрав со стола грязную посуду, начинает возиться с посудомойкой, повернувшись к Хенджину спиной. Так проще отказывать ему — не видя его разбивающего сердца расстроенного лица. — Мне кажется, сейчас для этого разговора не лучшее время.
— Лучшего времени не будет, — отвечает ему Хенджин, и в его слегка подрагивающем голосе появляется нотка, с которой Чан раньше не сталкивался. Что-то почти истеричное, но сдерживаемое, решительное. Горькое. Чан не видит его лица, концентрируясь на кнопках посудомойки, но легко может представить, как влажно подрагивает блик в его темных глазах. — Потому что мы отдаляемся. Мне казалось… Мне казалось, что мы сблизились. Эмоционально. Но что-то происходит, что-то изменилось, но мы ничего не обговариваем, и ты отстраняешься, и если раньше мне казалось, что я понимаю, что тебе нужно и где мы находимся, куда мы двигаемся, то сейчас я перестал что-либо вообще понимать. Ты заботишься обо мне, срываешься посреди ночи, чтобы помочь, предлагаешь буквально жить у тебя, но при этом закрываешься эмоционально и не говоришь о том, что не так и что спровоцировало целый сраный нервный срыв посреди секса. Если ты думаешь, что делаешь услугу нам обоим, держа все в себе, то это не так. Ты не… Ты не делаешь все проще.
Чан сглатывает ком, не зная, как ему теперь вообще повернуться и встретиться с Джинни взглядом. Как ему под ним существовать? Его подловили. Слова Хенджина звучат влажно и сдавленно, так, будто ему пришлось собрать все свои силы, чтобы выдавить такую откровенность из себя, и иррационально Крису становится легче — он не один задет этими недомолвками, он не один не понимает, почему другой ведет себя странно, что он от него скрывает и на что рассчитывает. Хенджин хочет понять, что между ними, значит, ему не все равно.
— Идем в мою комнату, — предлагает Чан, устав от зрелища кухонной плитки перед собой. И когда Чан отворачивается и выходит из кухни, Хенджин молча следует за ним. Младший садится на кровать, ожидая какого-то ответа, каких-то действий, а Чан в нерешительности застывает перед шкафом, в котором прятал второй свой подарок. Мозгом он понимает, что все скорее всего будет хорошо, что вряд ли Хенджин инициировал этот разговор, чтобы потом его отвергнуть, но эмоционально от этого не легче. Открываться никогда не было просто для Чана. Он не умеет говорить о любви.
— Господи, Чанни, просто сядь уже рядом, — Джинни закатывает глаза, и это служит толчком для старшего. Он, наконец, хватает коробку, завернутую в крафтовую бумагу, в которой лежит подарок, и садится рядом с Джином.
— Итак, — тянет Чан, глядя в глаза напротив. Хенджин слушает его внимательно, выражая всем своим видом полную готовность принять любые его эмоции, признания и ответы.
— Итак? — переспрашивает Джинни и берет одну его ладонь в свои руки, мягко поглаживая. Глаза Чана бегают по комнате. Никогда в жизни он так не сожалел о том, что предпочитает минимализм в интерьере, и взгляду в его спальне просто не за что зацепиться. — Что случилось вчера?
Ужасно, что этот простой до абсурда прием всегда работает. Как бы Чан не отстранялся, он не может сдерживать себя и врать Джинни в лицо, когда тот держит его руки.
— Вчера… Вчера я был очень пьяный и, эм, чувствительный в каком-то плане, — начинает Чан и тут же себя обрывает. Черт, это звучит как оправдание. Он не хочет, чтобы Хенджин подумал, будто это ничего не значило. — И потому… То, что ты сказал тогда, про… Других людей… Очень задело меня. Потому что… Потому что это беспокоило меня уже некоторое время, и в тот момент так получилось, что ты попал по больному месту. Я знаю, что мы обсуждали возможность таких грязных разговоров и фантазий с вовлечением кого-то еще, и ты не сделал ничего плохого или чего-то, что бы вышло за установленные нами границы, просто тогда я… Почувствовал себя…
Он заминается, пытаясь подобрать слова, что звучали бы не слишком громко и драматично, но могли бы б передать его эмоции. Не выходит.
— Ты почувствовал себя…? — повторяет терпеливо Джинни.
— Преданным, — выдавливает, наконец, Чан. — Использованным. Будто меня недостаточно, и я был плохим, и это чувствовалось почти как в прошлый сабдроп, но намного сильнее. Я знаю, что у меня нет причин чувствовать себя так, и ты не сделал ничего злонамеренного, просто… Просто мне не понравилась мысль о тебе с кем-то другим.
Наконец, Чан набирается смелости и осторожно кладет небольшую коробку, которая лежала сбоку от него на кровати, на колени к Хенджину. Тот, безмолвно держащий руку Чана, отпускает ее и начинает сосредоточенно разворачивать оберточную бумагу. Черный картон проглядывает сквозь коричневую обертку.
— Я хотел подарить тебе это вчера… Но потом передумал и решил, что подарю сегодня. Но мне бы хотелось сделать это при других обстоятельствах, — голос Чана даже для него самого звучит жалко и неуверенно. Хенджин осторожно открывает коробку, и сердце Чана бьется где-то в горле и во всем теле одновременно. — И ты можешь отказаться, но… Ты подарил мне цепь, как символ того, что я принадлежу тебе. И я ношу ее с мыслью, что я твой… Не только, как нижний. И мне нравится это знание. Но… Я не могу не хотеть… Чтобы ты тоже был моим. Официально.
Медленно и осторожно, Джинни приподнимает пальцами серебряный браслет, держа его неуверенно и бережно, будто величайшее сокровище. Мелкие металлические бусины ярко блестят в утреннем свете. Несмелая улыбка появляется на пухлых губах Хенни, дрожащая и водянистая, и он переводит влажные глаза на Чана, блестящие и темные, как звездное небо, и Чан снова в них теряется, в который раз.
— Иди ко мне, — зовет Джинни сдавленно и раскрывает для объятий руки. Не дожидаясь, пока Крис отомрет, он сам бросается вперед и обвивает его поперек груди, и сдавливает так крепко, что старший даже не может дышать. Он валит Чана на кровать всем своим весом и укладывает голову ему на грудь, и шмыгает носом, и трется щекой, и прячет глаза. — Боже, Чанни. Я твой. С самого начала. Я просто… Ждал, когда ты решишь, что готов. Джисон говорил, что ты не часто задерживаешься в отношениях, и я не знал, захочешь ли ты чего-то серьезного, тем более, с кем-то… Вроде меня.
Облегчение накрывает с головой, и Чан, наконец, выдыхает, и это ощущается так, будто он впервые дышит полной грудью за последние пол года. И это так странно. Он думал, это будет волнительно — наконец заполучить Хенджина в качестве своего официального парня, но все, что он ощущает, это умиротворение. Всепоглощающее. Чан позволяет своей ладони зарыться в волосы Джинни, перебирать его пряди так, будто они всегда это делали, так, будто это привычно для них обоих.
— С кем «вроде тебя»? — переспрашивает Чан.
— С порноактером, — небрежно отвечает Джинни. — Не все захотят встречаться с порноактером.
— Но ты же встречаешься с порноактером, — напоминает ему Чан, и Хенджин, подняв лицо к нему, закатывает глаза. Но без язвительности. Почти нежно. Он не прекащает улыбаться. Чан так хочет его поцеловать, просто так. Вау. Он теперь может его просто так целовать.
— С кем-то, кто раньше светил своим лицом на вебкаме. Я был довольно популярным, знаешь. Если вдруг ты станешь публичной личностью… А я знаю, что это твоя цель… И если вдруг нас увидят вместе, и кто-то начнет искать информацию обо мне, и, конечно, найдет ее на порнхабе… Это может очень сильно ударить по твоей репутации.
Чан знал это. Конечно, он знал. Нельзя сказать, что он не думал об этом. Но это была проблема для будущего Чана, и если ему суждено стать знаменитым, а потом вляпаться в скандал из-за парня-порноактера, то он готов пережить это, если это означает, что он будет продолжать заниматься любимым делом с любовью всей его жизни. Он не готов жертвовать ничем из этого ради другого.
— Давай для начала я стану популярным, а потом будем уже об этом беспокоиться, — в итоге отвечает ему Крис, гладя по спине. — Будем решать проблемы по мере их поступления. В конце-концов, даже если это произойдет, то мне все равно, что скажут окружающие. Адекватные люди поймут, а остальные просто будут завидовать тому, что я отхватил себе такого великолепного, опытного и горячего парня.
Хенджин хмыкает — мягкий фырк, слабое напряжение его тела, которое Чан чувствует всей грудной клеткой. Его парень. Хенджин его парень теперь.
Гром не расколол небеса и ангелы не вострубили, и мир не стал ярче и добрее, но определенно стал чуточку понятнее. Ничего особенного не произошло, просто они теперь вместе.
— Застегни, — темноволосый поднимает к его лицу запястье, обвитое браслетом. Это ощущается так интимно — самому застегивать на Джинни свой подарок. Наверное, так чувствуют себя люди, когда надевают на своих будущих супругов обручальные кольца. Наверное, это даже торжественнее. Этот браслет — первый символ, что Хенджин его. И как только Чан заканчивает и убирает руки, Хенджин поднимается повыше чтобы долго, нежно его поцеловать.
А затем ещё.
И ещё.
Чан переворачивает их, наваливается на Джинни сверху, осторожно придавливает своим весом, зная, как Хенджину это ощущение нравится. Теперь он может касаться его тела со всем обожанием, что он хранил в своем сердце. Он покрывает медленными, тягучими поцелуями каждый сантиметр обнажающейся кожи, стягивает с Хенджина его домашние шорты и футболку и просто трогает, трогает, трогает. Он не может насытиться этими прикосновениями. Крис слабо покусывает нежную кожу шеи, и это чувствуется так сладко — знать, что он имеет право оставить здесь следы, знать, что Хенджин будет носить их с гордостью. Белье неторопливо стягивается друг с друга, и под его ладонями — мили теплой, идеальной кожи, которую он готов боготворить, нежный естественный запах тела. Они целуются долго и неторопливо. Некуда спешить, не нужно думать ни о чем, кроме друг друга, и в мыслях Чана пульсирует только Хенджин, Хенджин-Хенджин-Хенджин, его кожа, его жар, его стоны, его звуки, он весь — только для него. Никаких камер и никаких ролей, и не нужно быть кем-то, кроме себя, и здесь только они двое, не Хозяин и нижний, не ТвойХён и Чанни, не хён и не тонсен.
Просто Чан и Хенджин.
Только друг для друга.
— Сходишь со мной на свидание? — спрашивает Крис, когда они лежат в обнимку после секса, разморенные и довольные.
— Не знаю, — тянет с ухмылкой Хенджин. В его глазах лукавый блеск, и темные пряди падают ему на глаза и трогательно обрамляют лицо, и все, чего Чан хочет в это жизни — это взять его щеки в ладони и целовать его, пока у них не кончится дыхание. — Ты занимаешься сексом на первом свидании?
— С тобой — да, — ухмыляется в ответ Чан, и гладит большим пальцем смуглую скулу. — И после первого поцелуя. Но это не актуальный вопрос. Это будет наше второе свидание. Но на втором свидании тоже занимаюсь.
— Тогда больше нет вопросов, — улыбается Джинни, и, клюнув Чана в щеку, добавляет:
— А куда?
***
jutdwae 18:17
мы вчера переспали
jutdwae 18:17
завтра идём с ёнбокки на свидание
jutdwae 18:18
свою задачу выполнил. требую отчёт по операции или ты ссыкун
jutdwae 18:18
хён
jutdwae 18:18
ты ссыкун-хён или не ссыкун-хён?
jutdwae 18:19
ты пригласил его, хён?
gnabnahc 19:37
оставь его в покое, мы на свидании
