Кот-Бегемот

— Ты дебил, — если б Антон мог, он бы кинул в кота тапкой, но их он, увы, отродясь не носил, так что вероятность их наличия в квартире была равна совести пушистого засранца, то есть обреталась где-то на нуле. С котом они как-то сразу не сошлись характерами, потому что в пожелания Антона входила не разгромленная квартира, а в характере кота было заниматься буквально всем, чтоб помешать чужому спокойствию. То ли ему было попросту скучно, то ли он следовал какому-то коварному плану, однако результат был налицо уже к первому же утру. После долгой дороги Антон искренне собирался выспаться, правда, похоже, в этом доме его желания никого не волновали, потому что сладкий сон был прерван в семь утра мохнатым чудовищем, посчитавшим, что влезть на чужую постель и сесть на хозяина сверху — весьма хорошая идея. На первых порах, продрав глаза с осипшим кряхтением, Антон даже не понял, что происходит, грешным делом даже успел подумать, что сонный паралич из мифов сети Интернет добрался и до него, но после недовольного мяуканья вспомнил вчерашний день и ночь. И застонал от безысходности. Кот требовал кормёжки. За несколько дней Антон выяснил, что его величество употребляет исключительно человеческую пищу, не особо разбираясь в том, мясо это, яичница или пельмени, предназначенные вообще-то не для него. Такой непривередливости Антон мог только искренне порадоваться, потому что то, что ему не пришлось искать какой-то супер-пупер-ультра-меганавороченный корм, изготовленный из вяленых ушей фей, уже было плюсом, да и сам кот оказался не таким уж хулиганом, каким мог бы быть любой выходец с улиц. Что кот ничейный, выяснилось опытным путём, когда Антон даже после того, как потратил целый выходной на составление и распечатку объявлений, не получил ни одного отклика. Даже спустя неделю. Кота никто не искал, а это могло означать только одно: у Антона теперь появился пушистый сосед, который вряд ли планирует скидываться на квартплату. С аллергией они так и не разобрались, кот ходил довольный и вертел у Антона перед лицом жопой, будто бы всем своим видом доказывая, что: «Чихать тут на тебя буду только я, а не наоборот». С именем они тоже не разобрались, как раз благодаря тому, что столько фырканья и возмущения на Мурзика, Ваську и даже Мурку — до того, как Антон удосужился проверить, что это всё-таки никакая не Мурка даже близко, — не выдавал до этого ни один кот. Не то чтобы Антон в детстве часто контактировал с котами, но уж никак не мог подумать, что этот обормот забракует все предложения. — Ты считаешь Нарцисса не креативным? — Антон откинулся на спинку дивана, стараясь не обращать внимания на то, как кот бесцеремонно толкает его ногой, намекая, что диван вообще-то уже занят, а желающие ютиться тут вдвоём могут и перебиться, сидя на полу. — Тогда уж извиняй, буду звать, как захочу. Голубые глаза сказали: «Посмотрим, как я буду откликаться». На том и порешили. За неделю Антон открыл в себе способность придумывать рифмы на слово «кот» в таком количестве, что замучал этим, кажется, даже самого виновника этих извращений. После очередного: «кот-закрой свой рот» тот сдался и ушёл обижаться куда-то в свои потайные места — Антон был уверен, что как минимум ночью тот сваливает по своим делам, потому что несколько раз подряд ему в полусне ударяла в голову мысль, что прикольно было бы взять эту пушистую жопу к себе под одеяло, чтобы грел, а то чего он за просто так тут занимает жилплощадь, но кот не нашёлся ни в ванной, где ему любезно были постелены газеты, ни даже на кухне. В глубине души Антон надеялся, что тот подворовывает из холодильника, не потому, конечно, что он псих какой-то и любит, когда у него пиздят еду, а потому что еда действительно начала пропадать с первого же дня. Сначала Антон, честно признаться, ничего не заметил, всего же не упомнишь, покупал он паштет в рыжих баночках или не покупал, семь у него кусков хлеба было или восемь, но, когда он целый вечер четверга потратил на то, чтобы сделать котлеты, а утром со счастливой мыслью, что сейчас разогреет их и вкусно позавтракает, обнаружил, что кастрюля пуста, Антон понял, что в квартире творится какой-то беспредел. Хрен с ним, с паштетом, но вот лишать его котлет не имеет права даже кот, которому и так прощалось слишком много. До этого момента. У них состоялся серьёзный разговор, если так вообще можно было назвать односторонние возмущения Антона, сопровождаемые взмахами рук и периодическим: «Надо же иметь хоть какую-то совесть». В этот момент он как никогда раньше понял свою маму, которая превращалась из самой милейшей в мире женщины в жуткую фурию, стоило только ему мелкому учудить какое-нибудь безобразие с едой. Это же надо время выбрать, в магазин сходить, продукты помыть, потом триста часов валять в муке этот фарш — а тут, добрый вечер, пустая кастрюля. — Ты б хоть одну штучку мне оставил, козёл. Кот, кажется, даже немного раскаялся, по крайней мере, после того, как Антон показательно хлопнул перед его носом дверью собственной спальни и с самым обиженным в мире видом уселся за заказ, в эту самую дверь тихонько поскреблись. Не впустил его Антон нарочно, причём делая вид, что между ними теперь не менее, чем кровная вражда, но кот-идиот всё равно как-то умудрился пробраться внутрь, вспрыгнуть на кровать и пристыженно привалиться тёплым боком к ноге. Честно, Антон старался быть непреклонным, но продержался ровно до момента, когда кот подполз ещё ближе и вдруг коротко лизнул ему локоть своим маленьким шершавым язычком. Сердце Антона растаяло, кажется, раз и навсегда. Но ночью этот бесстыдник опять куда-то пропал, хоть проповеди Антона и возымели определённый результат — холодильник простоял в этот раз без набегов. Вопреки всем распрям и отнюдь не дружному существованию, они с котом всё-таки смогли ужиться вместе, но только, наверное, благодаря тому, что по очереди отсутствовали дома. Антон не торопился набирать миллионы заказов на дизайн и свободное время, остающееся от не особо длительной работы, с большим удовольствием тратил на город. За несколько дней обошёл весь район и сам себе до ужаса удивлялся, откуда эта энергия, если раньше ему хватало желания только на то, чтобы ходить до кухни или до компа. Мама за него наверняка бы порадовалась, но пока что с ним рядом был только ворчливый кот, явно считающий его деградантом, и тот вряд ли бы стал за Антона радоваться, может быть, только разрешил бы усадить себя на колени и почесать шею. Или даже помурчал бы пару раз. Некоторые кошачьи привычки откровенно смущали, например, странная хрень с тем, чтобы крипово пялиться на Антона с дивана, когда тот голый ходил после душа по гостиной — это делалось так очевидно внимательно, что он даже стал брать с собой одежду в ванную — или вот ещё, было совершенно непонятно, как кот уходит из дома или где он прячется, если Антон точно — он проверял двести раз — закрывал на ночь окна и двери. Несмотря на всё это, в моменты, когда кот вытягивался рядом с ним на постели и сонно зевал, думалось, о том, что, не встреть Антон его у парадной в первый же день переезда, его пребывание в городе наверняка сложилось бы не так радужно. Присутствие рядом кого-то, с кем можно и попрепираться, и поговорить — пусть ему и отвечали только закатыванием глаз или фырканьем, — и даже в редких случаях поймать поперёк живота и чмокнуть между ушей, однозначно поднимало настроение. Впервые Антон задумался о том, что ему, оказывается, раньше могло быть одиноко. Сам того не понимая, после переезда в Петербург Антон начал ощущать себя сродни застарелой корочке на болячке, которую в последний момент зачем-то отодрали от кожи и выкинули за ненадобностью. На деле же он и раньше общался в Воронеже с совсем небольшим кругом людей, к которому в последние годы вообще можно было отнести только весёлую Ирку, с которой они познакомились ещё в институте и даже провстречались два месяца, ошибочно приняв желание вместе хлестать пиво и обсуждать мужиков за влюблённость. Как девушка Ира оказалась просто королевишной ада — возможно, беда была не в ней, а в том, что Антон в целом предпочитал кого-то, кто не девушка — но вот как лучшей подруге-сплетнице ей поистине не было равных. Илья переехал в Москву на второй месяц их общения, перепоступив на архитектурный, а с Эдом они вообще познакомились по сети, когда рубились в Фортнайт. Наверное, как раз благодаря Эду Антон и выбрал для переезда именно Петербург. Нет, он, конечно, не тыкал в глобус наобум до того, как Эд в красках начал ему расписывать поездки на мотоцикле по набережной, с которой можно посмотреть на разводные мосты. — Булка уговорил меня прокатиться, кароч, ночью на мотике, — Эд в трубке прочистил горло. — И как? — воображение уже нарисовало Антону две фигуры в кожаных куртках, мчащие по почти пустому шоссе вдоль реки. И закат — алый, как в песнях «Кровостока». — Красиво шо пиздец, — подытожил Эд. Так и заманил. Потому что никакая Москва Антону уже была не нужна, даже малейшей мысли не осталось, когда он на вторую же неделю плюнул на все эти обходы района и рванул в центр в одиннадцать вечера. Как только раньше не сорвался, было непонятно. Антон приехал к мосту, и вот тогда стало уже совершенно неважно, как он отправится домой с закрытым метро, как вызовет такси, когда ему нужно с одной стороны Невы на другую, плевать было даже на сон, пренебречь которым означало предать собственные принципы. Опершись локтями о чугунную ограду, Антон, чуть ли не выворачивая голову влево, смотрел, как створки моста, разошедшиеся в стороны, уступают низкому солнцу дорогу по водной глади. Поодаль гудела толпа, в которой каждый первый хотел бы стоять поближе к мосту или поближе к ограде. На мгновение Антону показалось даже, что где-то между конечностей людской многоножки промелькнул знакомый пушистый хвост, но эта мысль потерялась так же быстро, как и появилась. Если б кот был здесь, Антон обязательно раздал бы ему качественных пиздюлей за то, что обратно везти его было бы очень неудобно, а Антон повёз бы. Потому что куда он теперь без этого Кота. Но утром выяснилось, что его дурила не планировал уподобляться жёнам декабристов и никуда за ним не уезжал, потому что уже в семь часов Антону стало как-то сложно дышать из-за тяжести чужого тела, облюбовавшего для сна его грудную клетку. — Проснись и пой, — просипел он, тут же резко дуя Коту в морду. Тот по своему обыкновению незамедлительно зафыркал и попытался подло сунуть Антону в рот лапу, видимо, чтоб не повадно было ещё раз будить его величество искусственным ветерком. Чего такой тяжёлый? — Не кот, а бегемот какой-то. Антон спихнул его на одеяло, наблюдая за тем, как совсем расслабленное после сна тельце лениво перекатилось на спину и вдруг, не отрывая от него осуждающего взгляда, тягуче выгнуло спину, выставляя длинные лапы вперёд. По сердцу мгновенно разлилась тёплая нежность — малознакомое чувство, но Антону вдруг так сильно захотелось чмокнуть Кота в шерстяной живот, что он не смог удержаться, даже после того, как ему раздражённо прошлись когтями по волосам. — Вставай, соня, скоро Эд приедет, — подавляя зевок, Антон выпустил свою жертву утренних тисканий из объятий, мысленно посмеиваясь над тем, как взъерошенный Кот подскакивает на ноги и пулей уносится куда-то по коридору. Обещание Эда заскочить вечером на пару часиков означало только одно — он приедет утром и останется на неделю. Однажды Антон уже погорел на этом, когда позвал его к себе, узнав, что друг собирается в Воронеж по работе — то ли он должен был обговорить с арендодателями что-то насчёт студии, благодаря которой они с Егором решили расширить сеть своих тату-салонов, то ли приехал к менеджерам по концертным делам — Антон так тогда и не разобрался, потому что, встретившись, они так праздновали, что приняли совместное решение — Эд остаётся в гостях. Распрощаться с Выграновским через несколько часов после встречи было попросту невозможно, потому что он влетал в любое место, как к себе домой, скидывал кожанку на ближайшую неподходящую поверхность и, залезая с ногами на кресло, предлагал: «Че-нить похавать». Первый год Антон ржал с его манеры общения, за что стабильно получал дружеские подзатыльники. Второй год, познакомившись с Егором, которого Эд, нисколько не смущаясь, окрестил «Мой мужик», Антон поражался, как эти бесконечные «шо», «братан» и «бля» не перескакивали на Егора, судя по всему, вылезшего откуда-то прямо с обложки модного журнала. Однако тот из мата — который и за мат не сочтёшь — использовал максимум «ё моё» и то умудрялся делать это так не вовремя и не к месту, что лучше б и не начинал. Эд умудрялся в любую секунду находить сто тысяч дел, а с Антоновой способностью устраивать нескончаемые приключения своей заднице, собравшись вместе, они впадали в какой-то чистейший хаос и расходились, только когда приехавший за своим бешеным Егор мягко обнимал его за плечи, коротко целуя в щёку, и говорил, что им пора. Честно признаться, Антон этих двоих обожал; с сидячей работой, сидячей жизнью и мыслями о том, как бы не поседеть к тридцати пяти, ему часто не хватало кого-то активного рядом, чтоб, как Эд поддерживал его приключенческую натуру, а при случае, как Егор, мог бы в три часа ночи смотреть, как он курит в форточку на кухне и рассуждать — банально — о жизни. У Антона были Эд с Егором, ужасно разные, но составляющие собой восхитительно правильный дуэт, беда была только в том, что ещё они были друг у друга, а с Антоном быть рядом могли не всегда. Так что приезды Эда в любом доме, где бы Антон сейчас ни обретался, ценились дороже золота. — Нихрена себе, братан, — кожанка по классике полетела на журнальный столик, сметая на своём пути папку с эскизами. — Ты ж говорил, шо у тя аллергия на них. Прям не сходя с порога, Эд уселся на корточки, едва успев приобнять Антона за плечи в приветственном жесте, и тут же потянул забитые татуировками пальцы к Коту, замершему каменным изваянием чуть поодаль от них. — Да этот непонятный какой-то, ходил за мной два дня, пришлось взять, — улыбнулся Антон, смотря за тем, как усатая морда медленно отодвигается назад прямо пропорционально тому, как Эд тянется к ней всё ближе и ближе. — А потом выяснилось, что я из-за него не чихаю, вот и оставил. — Огромный чё-т, рысь прям, — Эд всё-таки своего добился, на короткий миг коснувшись чужого уха кончиками пальцев, за что тут же поплатился. В первый раз Антон столкнулся с Котом, впавшим в такую ярость — тут и шипение, и спина дугой, едва-едва не цапнул за руку, и сразу же весь скорчился, и гордо удалился злобно топтаться по подушкам. — Пиздец особа, конечно, — Эд заржал. Не дожидаясь, пока гость последует за ним, Антон направился к кухне, а если быть конкретнее, то к холодильнику. — Ты ж не за рулём? — Я с ночёвкой, — хлопнул себя по бедру Эд, ловко плюхаясь на табуретку. Что и требовалось доказать. Когда в поле зрения снова появился Кот, Антон с довольной ухмылкой уже вытаскивал банки пива из дверцы. — Кс-кс, — Эд не бросал попыток попасть к нему в милость, но Антон за ту неделю, что они с Котом пытались спеться, понял, что угодить ему непросто, особенно непросто, если тебя невзлюбили изначально, неясно только, почему. — Да я свой, чё ты, — вздохнул Эд, забирая из чужих пальцев бутылку. Антон, облокотившись поясницей о столешницу, тоже перевёл взгляд на Кота. Сразу стало понятно: бесполезно, тот не сдастся и терпеть постороннего — а именно таким он воспринял Эда — в доме не намерен ни за какие коврижки. Разве что за какой-нибудь торт из паштета, но на такое Антон даже ради друга бы не повёлся. — Как ты его назвал-то хоть? — Кот. — Как в тупых комедиях? — отпил Эд из бутылки. — Хоть бы Пёс был, и то прикольней было б. — Мне кажется, ты нравишься ему всё меньше, — Антон усмехнулся, и тут же будто в подтверждение его словам Кот демонстративно запрыгнул на столешницу и сел к ним спиной, читай — жопой. — Интересный перфоманс, — подытожил Эд. Через час-другой они плавно переместились на диван, чтоб в случае чего оказаться поближе к плойке — гордость Антона, которую он в лучших традициях взрослых и ответственных купил, хотелось бы сказать, с первой зарплаты, но правдивее будет — с нескольких зарплат, бережливо отложенных на мечту. Кота они смертельно обидели, выбрав диван идеальным местом для того, чтобы развалиться перед телевизором с геймпадами и пиццей — Эд поржал, что они зависают, как какие-то тупые сериальные подростки, но это было скорей смешно, чем обидно, потому что ни в категорию подростков, ни в категорию героев сериала, ни даже в категорию тупых Антон себя отнести не мог, хотя над последним пунктом иногда любил поразмышлять. Никогда нельзя быть на сто процентов уверенным в том, что ты не тупой. Кот вот точно был уверен в обратном, самое печальное, что думал он так не в свой адрес, а в их с Эдом. Читать в тёмных глазах такую ядрёную смесь из осуждения и вселенской печали, говорящей о том, что Антон отвратительный предатель, было жутко, потому что ссориться с пушистым засранцем Антон искренне не хотел бы, им потом ещё спать в одной постели, мало ли кот решит выцарапать кому-нибудь глаза, и этим кем-то окажется, как неожиданно, единственный человек в квартире. Но пока казалось, что физическая расправа им не угрожает, ключевое слово — пока что. Недовольный кот снова где-то запропастился, а Антону оставалось только искренне надеяться, что в этот момент тот снова тащит из холодильника какую-нибудь колбасу. Только надеялся он на это какой-то задней мыслью — казалось, что после знакомства с Котом у Антона открылся в мозгу какой-то новый участочек, отвечающий только за то, чтобы постоянно, без малейшего перерыва на сон и время, чтоб пинать хуи, заставлять его немного, но всё-таки думать, о том, чем сейчас занимается усатая морда, хочет ли есть или снова свалила куда-то по своим архиважным делам в локации районной помойки, тепло ли ему во сне, надо ли ему купить каких-нибудь игрушек или он в награду опять посмотрит на Антона, как на тупого, и уйдёт обратно лениво валяться на его кровати. Заметил всё это безобразие Антон, только когда к десяти вечера Эд с набитым ртом принялся пересказывать ему «Ходячих мертвецов», потому что «В смысле, Тох, ты их не зырил ни разу?!», а он в это время, даже будучи занят тем, чтоб не просрать в фифу, всё равно на мгновение задумался о том, не помер ли его кот, потому что того было не видно и не слышно уже час третий, а ни одна дверь до сих пор не хлопала и посуда на кухне гадски не гремела. Точно обиделся — мысленно вздохнул Антон, уже прикидывая, чего бы ему такого купить, чтоб Кот в ближайшее время не затеял какой-нибудь интерактив с обоссыванием кроссовок или обдиранием обоев в коридоре. Хорошо, когда вам не двенадцать и мама не гонит за полночь в постель, когда вы твёрдо решили уиграться до такой степени, чтоб от красноты глаза начали, по ощущениям, вытекать из глазниц. Плохо, когда одному из вас завтра утром на работу, не предполагающую наличия свободного графика, а у второго от долгого сидения в ублюдской позе болит поясница. В такие моменты особенно чувствуется, что тебе не двенадцать. Эд отбросил геймпад куда-то на диван, где он тут же магически потерялся за компанию с пультом, которого эта участь постигла часов семь назад. В своём стоическом желании просрать весь день на разговоры перед телеком они справились с тем, чтобы досидеть до полтретьего, после чего Эд сдался первым, прохрустел позвоночником и откинулся на диванные подушки. Или просто откинулся. — Всё, вали отсюда, я буду спать, — сонно проворчал он, толкая Антона голой ступнёй в коленку. Даже глаза не удосужился открыть, говнюк. В другой раз Антон, может быть, по-дружески послал бы его нахуй или даже затеял бы шуточную потасовку, свалившись сверху и коварно тыкая Эду в бочину острым локтем. Тот обязательно пустил бы в ход оружие массового поражения, иначе говоря — щекотку, они бы непременно свалились бы на пол, сбили бы длинными ногами столик и ржали бы до посинения. Сейчас Антон мог только улыбнуться своим мыслям, цепляясь сознанием за то, как классно вот так иногда вспомнить себя ребёнком и даже побыть им. Совсем недолго, так только — заглянуть в щёлку между резными дверцами шкафа, ведущего в Нарнию, и снова отправиться по своим взрослым делам. В прошлом осталось дурацкое веселье с щекоткой, глупые распри с другими, такими же, как ты, детьми, влюблённость и безудержная нежность — теперь, когда у Антона был Петербург, Эд с Егором и Кот, всё это медленно выползало наружу, как будто бы у Антона на самом деле получилось пронести сквозь года всю эту непосредственность и неожиданно яркий свет. Нужно было идти спать. Эд продолжал настойчиво выпинывать Антона с его же дивана. Вообще удивительно, как всевозможные существа — люди и коты — появляющиеся в этом доме, уверенно отрицали тот факт, что этот диван может понадобиться и Антону, правда, сейчас спорить не хотелось. Хотелось в туалет и холодной водички из-под крана. И спать. Так что Антон отправился последовательно исполнять свои желания. Осторожно, чтоб не разбудить уже захрапевшего Эда, на ощупь, потому что августовская темень в Петербурге не позволяла разглядеть даже дверные проёмы, Антон пошлёпал босыми ногами по намеченному пути. Первый пункт был выполнен без эксцессов; уже засыпая на ходу, он поймал в капкан из пальцев вечно выскальзывающую из рук стеклянную кружку — страх детства, что она разобьётся в ночи и тогда обязательно придётся включать свет, тщательно обнюхивать весь пол на предмет микроскопических осколков. Это же как с ртутным градусником — «Антон, а если осколок в ногу вопьётся?! Придётся в больницу ехать!» Ужас. Зашумела вода, наполняя до краёв кружку. Мама всегда называла это действо ночным водопоем. Антон постарался хлебать не так громко, чтоб не разбудить самого же себя. Сознание уже медленно уплывало в сон, когда скользишь взглядом по Эду, который, скорчившись, тащит в рот сливочный рожок, и уже не думаешь, где он вообще его взял и чего вдруг подорвался. Ты думаешь только о том, какая мягкая у тебя на самом-то деле кровать, какая прохладная подушка ждёт тебя на ней. Он, еле разбирая дорогу, поплёлся мимо гостиной и всеми любимого дивана. Хорошо бы собрать всё, что они тут раскидали по комнате, а то в ночи встанет ещё кто-нибудь и обязательно запнётся об открытые коробки с пиццей. Спальня манила открытой дверью. Антон осторожно обогнул последнюю коробку на своём пути и вскользь бросил взгляд на мирно посапывающего на диване Эда. Эда. На диване. Эда, который сейчас громко шуршал мороженым на кухне. И спал в гостиной. Сердце ухнуло вниз. Антон резко обернулся, чувствуя как моментально с него слетает вся сонливость. Кто. Нахуй. На его кухне. В секунду Антона охватил такой страх, что даже дышать стало больно. У него — у человека, который всю жизнь боялся в темноте даже ногу из-под одеяла высунуть — сейчас на кухне пакетом хрустела какая-то неведомая ёбань. Воры? Антон тут же одёрнул себя, чувствуя, как громко в животе затрепыхалось сердце. Воры, которые пришли у него на табуретке посидеть? Он сделал короткий шажок к дивану и зашипел так тихо, как будто старался разбудить друга только с помощью телепатии. — Эд, — толкнул в плечо. — Эд, блять. — Шо, — невнятно буркнули в ответ откуда-то снизу. — У меня на кухне кто-то сидит. — Чё? — Да проснись ты, — Антон пнул его посильнее, постепенно привыкшими к темноте глазами различая, что тот теперь уже точно не спит. — Чё случилось? — Эд медленно сел, вытянув ноги. — Слышишь? Мгновение они молча вслушивались в теперь уже едва различимое шуршание упаковки. — Бля, это шо? — Понятия не имею, — округлившимися от ужаса глазами уставился на него Антон. — Так. Погнали. Когда они замерли по обе стороны от кухонной двери, сковавший было по рукам и ногам Антона страх уже почти отступил, теперь было жутко от того, что он только что прошёл мимо этой херни, а она ведь могла выпустить какие-нибудь зубы в пятьсот рядов, как у клоуна из «Оно», и сожрать его за две секунды. Руки дрожали. Теперь Антона с головой накрыло паникой — куда они побегут в случае чего? Не надо ли было взять с собой какое-то оружие? Успеет ли он за документами и телефоном в спальню, если эта херня вдруг вскочит на потолок и с рёвом понесётся за ним, вращая глазами и скрипя гнилыми конечностями? — Кто здесь? — влетел в кухню Эд, не давая ему и шанса дофантазировать до конца, как Херня без разбору отжирает Антону руки, ноги, хватает за лицо и откусывает голову. Он ворвался в кухню вслед за Эдом, воинственно сжавшим кулаки. Ну всё, сейчас они умрут. Прошла секунда. Две. Антон резко распахнул глаза. С табуретки, недовольно помахивая хвостом, на них, как на полных кретинов смотрел Кот. Вот так просто сидел и смотрел, думал, наверное: «Что опять происходит? Почему люди всё время носятся и кричат? Что за бардак». — Сука! — Антон, как стоял, так и осел прямо на пол. — Пиздец, это ты! Эд в это мгновение с облегчённым стоном опёрся о стену, утыкаясь лицом в ладони. Вот это встряска. — Да. Это я. Антону доводилось пугаться открытой двери кладовки, доводилось со страхом убегать от исполинского паука, свесившегося с оконной рамы, доводилось даже как-то раз привести девушку на ужастик, чтобы показать, какой он классный, сильный и смелый, а потом два часа сидеть, пытаясь заткнуть себе одновременно уши, глаза, рот, нос и вообще всё, откуда он мог завизжать. Но ни разу Антону не доводилось ещё от испуга орать так громко. Если б он мог, он бы в эту секунду оглох. И Эд бы оглох, а потом глухой повёз бы Антона с сердечным приступом на скорой, потому что в этот миг «мне с сердцем плохо» перестало быть для Антона просто мемом. — Будь добр, закрой рот. Мягкий, бархатистый голос. Удивительный как минимум тем, что он с лёгкостью смог перекрыть ор двух, кажется, умирающих от испуга людей. Говорящему даже не приходилось напрягаться, чтоб его было слышно, а ещё Антона вдруг какой-то неведомой силой повлекло действительно замолчать, и, судя по Эду, который тоже затих у своей стены, необъяснимая сила подействовала в этот миг и на него. Антон хотел спросить, кто здесь, кто это говорит, хотел снова завизжать, в конце концов, потому что справиться без крика с такой истерикой он бы вряд ли смог, но губы по-прежнему будто бы что-то крепко сжимало вместе, так что он смог только невнятно замычать и глухо охнуть, уставившись перед собой во все глаза. По всем традициям первоклассных ведьминских шабашей кухню мягко осветило лунным светом, помогали ещё, конечно, фонари с улицы, так что теперь, после того, как глаза совсем привыкли к тусклому внешнему освещению, а зрение обострилось, разглядеть Кота не составляло почти никакого труда. Один вопрос — кота ли? Буквально секунду ничего не происходило, под стихающее мычание Антона мир замер на месте, даже приписанные когда-то кому-то из соседей часы, исправно отбивающие полночное время, в эту секунду замерли. Но только на миг, потому что дальше время побежало с удвоенной скоростью. Может быть, они с Эдом уснули, может быть, выпитое пиво оказалось некачественным, но спорить сейчас с тем, что вокруг творилась какая-то мистика, Антон не взялся бы ни за что в жизни. Прямо перед его взором кошачий хвост медленно пополз вверх по табуретке, кажется, укорачиваясь в своей длине и… исчезая совсем. Лапы же, наоборот, принялись расти, удлиняться, расширяться и светлеть — с них медленно пропала шерсть, не опала на пол, а скорей даже втянулась внутрь, но что-то Антону подсказывало, что всё здесь намного сложнее, чем кажется на первый взгляд. Он снова попытался рвануться с места и крикнуть хоть что-нибудь, но его будто бы пригвоздили к полу, крепко надавливая на плечи. Неотрывно разглядывающие его, совсем тёмные при таком свете глаза приказали: «Сидеть». И Антон повиновался. Вряд ли ему оставалось ещё хоть что-то, только вот так с вырывающимся из груди сердцем смотреть на то, как не из воздуха, но из ниоткуда вообще появляются голые коленки, локти, длинные и узловатые пальцы и острые плечи, словно шоколадной крошкой посыпанные чёрными точками — родинками. Кошачья морда, и раньше способная выдавать совсем не характерную для животных мимику, теперь приобретала всё более человеческие черты и преобразилась, в конце концов, настолько, что от кота в новом лице осталась разве что мягкая плавность черт, аккуратный нос с кончиком-кнопкой и уже знакомые глаза — Антон знал, что днём они кажутся ярче неба и кристаллов льда вместе взятых, но сейчас они — серьёзные и строгие — отливали тёмной синевой, такой густой, будто этот цвет вытащили не иначе как из какой-то красивой сказки. Перед ними на табуретке, подтянув к себе одну стройную ногу, похоже, для того, чтоб прикрыть всё, что в приличном обществе оголять неприлично, сидел полубоком абсолютно нагой человек. Самый обычный человек. За исключением, правда, того, что ещё пару секунд назад это был его — Антонов — Кот. Пусть не совсем классический, без любви к бантикам на верёвочке, сырому мясу и рыбе, не ловящий мышей, наглый и постоянно возмущающийся на каждый его шаг, но всё-таки кот. Чёрный кот, с ногами кота, мордой кота и пушистым хвостом кота, а не весьма симпатичный, хорошо сложенный человек с небрежно уложенной, чёрной, как кошачья шерсть, шевелюрой и длиннющими ресницами. — Сейчас можете говорить, — послышался уже знакомый бархатный голос, и теперь сомнений не оставалось, говорил именно Кот, который, как оказалось, и не кот вовсе. Вопреки всем разрешениям Антон в полном и даже торжественном молчании пронаблюдал, как чужая тонкая рука протянулась к столу, ловко ухватила грёбаный сливочный рожок, и в следующее мгновение его вдруг резко очеловечившийся Кот принялся за мороженое, невозмутимо проходясь по нему юрким языком. — Мы умерли? — первым подал голос Эд. Эта мысль показалась Антону на удивление здравой, так что в поддержку друга он даже коротко кивнул, мол — отвечай, непонятная Хрень. — Не думаю, — пожал плечом этот… Кто-то. Кот? Человек? Оборотень? Колдун? Антон с мученическим стоном уткнулся носом в собственные колени. — Пусть я сплю и мне снится ублюдский кошмар, пожалуйста… Если проблему игнорировать, она, конечно, не уходит, она подкрадывается ближе и нависает над тобой, раздражённо дыша в спину, но Антон хотя бы попытался. — Если бы я тебе снился, мы уже давно занялись бы чем-нибудь поинтереснее, чем ваши дурацкие истерики, — мурлыкнули в ответ с табуретки. Антон резко поднял голову. С ним флиртует оборотень из его сна? — Расслабься, — изящно поправив чёлку мизинцем, его Кот осторожно, чтоб не испачкаться, куснул вафельный рожок, показывая едва заметно заострённые зубы. Почти неслышно скрипнула под чужим весом старая табуретка. — Пиздец, вот тебе и Мурзик, — ошалело брякнул в полной тишине Эд. Кот лениво перевёл на него взгляд и вдруг, неожиданно улыбнувшись уголком губ, снова поймал Антоновы глаза в плен своих — весело прищуренных. — Моё имя — Арсений. Приятно наконец-то познакомиться.

***

Человеческий мир Арсений недолюбливал. Пусть Серёжа, сверкая алыми глазами, и говорил всегда, что воспринимать эти своеобразные командировки нужно как способ отдохнуть и развеяться в новом месте, для Арсения люди за последнюю тысячу лет новыми никак не становились. Они занимались всё теми же делами, что и раньше, только с каждой минутой делали их всё удобнее и удобнее. Теперь у них были телевизоры и приставки, а Арсению было забавно переминаться с лапы на лапу на чужом подоконнике и посматривать за весёлой ребятнёй, ещё даже не представляющей, что лет через десять-двадцать уже их дети будут так же безмерно восхищаться гораздо более навороченной технике. Как и предрёк однажды Дима, почесав чёрному коту за ушком перед очередным отправлением, Арсений и сам не заметил, как прикипел к этим восторженным и общительным существам, удивительным по крайней мере тем, что даже в мире, где тебя услышат и ответят тебе даже в случае, если ты выйдешь кричать на грозу в чистом поле, они всё равно умудрялись оставаться поразительно одинокими и жутко запутанными. Паша смеялся, что доклады Арсения с каждым разом всё больше походят на простые рассказы об отпуске, просил побольше конкретики, намекал, что неплохо было бы зацепиться за какого-нибудь одного человека и понаблюдать за ним одним чисто с точки зрения эксперимента. Почувствовав, как мягких подушечек на лапах касается тёплый асфальт, Арсений вдохнул полной кошачьей грудью местный воздух и впервые осознал, что он скучал по дыханию, по теплу. И по асфальту скучал, и даже по вечно одинаковым людям.