Кот-Бегемот

Если б ещё часа четыре назад Антону пересказали историю, где бы он в ночи сидел на кухне и в полном ахере пялился вот на этого, кем бы он там ни был, товарища… Антон бы не поверил, и Эду запретил бы верить, и даже своему Коту сказал бы: пошли отсюда, тут сумасшедшие. Проблема была в том, что никакого его Кота всё это время вовсе не существовало, и это даже при условии, что Антон по паспорту был Шастун, а не Шрёдингер. Арсений сидел как кот, ел как кот и даже разговаривал, как бы это парадоксально ни звучало, как кот — томным бархатным голосом. Весь он был синонимом слова «изящество», да и вообще в нём чётко прослеживался уже давно знакомый Антону характер пушистого засранца. Разве смог бы ещё хоть какой-нибудь человек так невозмутимо вылизывать мороженое, сидя без одежды на скрипящей табуретке? Даже во всём образцовый мальчик — Егор — упал бы на пол на шестой минуте, а сам Антон бы даже не сел, умер бы где-нибудь по дороге, поскользнувшись на собственной размазанной по полу самооценке. К слову сказать, по инициативе Эда, пояснившего своё предложение лаконичным: «А то чё он, как этот», Арсения они одеждой всё же снабдили — слишком резко поднявшись с пола и сбивая на ходу все косяки и тумбы, Антон сбегал в комнату и принёс ни много ни мало ту самую розовую футболку, которую Арсений, ещё будучи котом, облюбовал как то, что можно вытаскивать из шкафа и использовать в качестве лежанки. Сам её по полу извалял, пусть теперь сам и носит. Всё логично. — М-м, моя любимая, — довольно улыбнулся тот, принимая из чужих рук подарок. Антон её, конечно, не дарил, но, зная характер его Кота, даже в человеческом виде, тот вряд ли стал бы считаться с чужим мнением. Серые штаны в тонкую полоску тоже пришлись Арсению по вкусу, да и сели вообще как влитые, разве что оказались слегка длинноваты. В два движения облачившись в свой новый — и пока единственный — наряд, Арсений с прежней настойчивостью взялся за мороженое. — Где ты его достал вообще? — вопрос Антон задавал риторический, но постепенно светлеющие с приближающимся рассветом глаза снова перескочили на него, пуская от краёв пучки тонких морщинок. Кот откровенно веселился. — Купил. — В магазине? По взлетевшим вверх бровям тут же стало ясно, что вопрос Арсений посчитал как минимум идиотским. — Это точно то, что ты хочешь узнать? — он быстрым движением поднял ладонь к лицу, разворачивая ту ребром, и длинно облизал потёкший по ней сливочный пломбир. — Мне захотелось мороженого, а в кошачьей форме его сложно поесть с таким удовольствием, — Арсений сказал это так, будто это вообще-то само собой разумеется. Что тут непонятного, действительно. — Так что мне пришлось ждать ночи… — Так. Антон был искренне, от всей души и по гроб жизни благодарен Эду, который даже в таких спартанских условиях всё равно умудрялся ещё хоть как-то мыслить, не то чтобы прям трезво, но его мозг не вытекал из ушей даже метафорически, а это уже было большим плюсом в такой ситуации. У самого Антона уже в голове заехало всё за всё, поломалось, загорелось красными предупреждающими огнями и завыло сиреной от полной безысходности. Смешались в кучу коты, люди, голый Арсений, терпеливо уминающий рожок, Арсений в уютной розовой футболке, всё также притянувший к себе коленом одну бледную ножку, мурлычущий человеческим голосом Арсений и Арсений, который вообще-то обязан был сейчас объяснить, что происходит. Этот долг Эд из него и собрался выбивать. — Ты кто? — Я же представлялся… — Шо ты тут дурилку из себя строишь, — перебил его Эд. — Сам ж знаешь, о чём я балакаю. Арсений воззрился на него с интересом, впервые за всю эту кухонную сцену, потому что всё время до этого момента он насмешливо глядел в окно и периодически взглядом из-под ресниц стрелял в Антона. Антона, который сейчас уже честно был готов на всё что угодно, только бы ситуация хоть немного прояснилась. — Я был прекрасным человеком, — он как будто бы замялся на секунду. — Прямо таким, как сейчас. Наверняка Антону уже мерещилось что ни попадя, и наверняка это было прямо связано с присутствием в комнате обнажённого человека, и плевать, что он уже десять раз оделся, у Антона до сих пор перед глазами стояла эта картина — острые плечи, грациозные жесты, округлые бёдра. Держался он, пожалуй, только потому, что сложно возбуждаться, когда тебе страшно до усрачки, потому что ты сидишь в одной комнате с оборотнем. Наверняка ему мерещилось, но Арсений снова и снова делал эти двусмысленные вещи, и то ли это было в его природе (коты — те ещё кокетки), то ли он действительно что-то имел в виду. Антон с этим разбираться не планировал, как минимум в ближайшее время или пока они не поймут, что тут к чему вообще. — А потом ведьма наложила на меня проклятие, — заговорщическим шёпотом протянул Арсений. — И теперь обращаться человеком я могу только ночью. Конец, — он снова коротко улыбнулся. Воцарилась тишина. Где-то над домами тихо-тихо раздавался мерный гул пролетающего мимо самолёта. — Звучит как пиздёж, — подытожил Эд. — Ты мне сразу не понравился, — с готовностью откликнулся Арсений, будто и не надеялся даже, что ему поверят. А Антон поверил вообще-то. Если б Арсений рассказал про временной портал, бабочек-убийц и свою мачеху — лесной ручей с глазами, он бы всё равно поверил, потому что у него, блять, только что на кухне кот превратился в человека, чего бы ему не поверить в абсолютно любую другую мифическую поебень? По сравнению с этим не блещущая деталями история про ведьму звучала хотя бы адекватно. Насколько адекватно вообще могут звучать такие истории. — На самом деле как было? — не унимался Эд. — А зачем мне врать? — Арсений, прикончив своё мороженое, сыто улыбнулся. Зажмурился лениво и вдруг, вытянув длинные руки вверх, плавно прогнулся в пояснице. У Антона сердце остановилось — ну точь-в-точь его Кот, того и гляди, сейчас замурчит и отправится валяться на своём любимом одеяле. С головой накрыло неловкостью оттого, что в глубине души снова подняло голову то знакомое чувство всеобъемлющей нежности, которое, казалось бы, можно было испытать только в случае, если ты увидел маленького глазастого котёнка, смешно переваливающегося с лапы на лапу, или щенка — неуклюжего и милого. Но нет. Перед ним сидел взрослый человек даже без пушистых кошачьих ушей и хвоста — Антон потряс головой, изгоняя эту мысль, попахивающую гигабайтами пересмотренной порнухи, — в общем, самый обычный человек, да, может быть, слишком плавный и игривый для незнакомца, обманом пробравшегося в чужой дом, но всё ещё не Кот! А нежность никуда не уходила. Сознание настойчиво нашёптывало Антону, что совсем ничего не поменялось. Другое обличье, ну и чёрт с ним, хватай на руки и пошли спать. Он зевнул. Все эти мысли не лезли ни в какие ворота. И Арсений тоже не помогал ни капли, смотрел на него тягуче, ласково и, кажется, совершенно не собирался прояснять ситуацию. — У меня в голове всё это не укладывается, — Антон наконец поднялся с пола и соизволил пересесть на вторую и последнюю свободную табуретку под окном. Сквозняк, рвущийся из форточки, хоть немного помогал освежить голову, но этого всё равно было ничтожно мало. — Ты оборотень? Который обращается ночью в человека? Арсений кивнул, явно довольный тем, что Антон наконец тоже подключился к беседе — явной агрессии в сторону Эда кот (или экс-кот) не выказывал, но и добрячком притворяться, очевидно, не собирался. — Вообще-то в кошачьей форме я тоже могу говорить, — пожал он плечами, тут же цепкими пальцами поправляя край футболки, чтоб широкий ворот не сползал вниз. — То есть всё это время, когда я… Антон запнулся на полуслове. Как бы это объяснить потактичнее? — Ходил по дому без трусов? — услужливо подсказал Арсений, даже не пытаясь подавить блестящую хитринку в глазах. — Зря перестал. — Я вообще-то думал про попытки накормить тебя сырым мясом! — Наверное, если б сейчас они все могли хорошо разглядеть друг друга — а тут не сильно помогал даже недавно включённый свет в коридоре — то по его лицу было бы понятно, что Антон на грани того, чтоб расплакаться от безысходности. — Это было отвратительно, твоё отрицание полотенец мне хотя бы нравилось, — поморщился Арсений. — И на будущее, я терпеть не могу рыбу. — Рискну спросить, на какое будущее? — вклинился Эд. Вы же помните, что Антон ему по гроб жизни должен за эти соломинки ему — несчастному утопающему в неловкости бедолаге? Так вот, похоже, что ещё немного и после гроба. Арсений явно был удивлён. Настолько, что даже спустил со стула ноги и перекинул одну, через другую. Антон давно научился различать по кошачьей мимике всякие ругательные выражения, и вот сейчас, пребывая в полном шоке оттого, что на чужом лице сохранились и полуприкрытые веки, и поджатые губы, и нос, который Кот умел очаровательно морщить. Антон отчётливо видел, что Арсений явно с трудом удерживается, от едкого: «Ты кто вообще такой, чтобы мне что-то указывать?» — В каком смысле? — В прямом, бать, — нахмурился Эд. — Не ручаюсь за Тоху, но как-т сомневаюсь, шо ты тут остаёшься. — А что изменилось? Из Арсения получился бы великолепный актёр, потому что сыграть такое искреннее недоумение под силу было бы далеко не каждому победителю Оскара. Если б давали премию за пиздёж года, Арсений бы выиграл её с таким отрывом, что остальным номинантам — «мам, я надену шапку», «мам, мы на ночёвке точно ляжем не поздно», «да я уже начал делать отчёт», «уже выхожу из дома, скоро буду» — оставалось бы только глотать пыль. У них бы не было и шанса. Эд воззрился на этого засранца с праведным гневом в глазах, и одной частью мозга Антон его искренне поддерживал, потому что даже статьи такой нет, по которой тебя наказывают за то, что ты превращаешься в кота и утаиваешь от доброго хозяина одну маленькую, но весьма значительную, сука, деталь. Но вот другая часть мозга у Антона, очевидно, пустовала, иначе как ещё объяснить тот факт, что её всецело заменяло шило в жопе. Шило, которое говорило ему, что по сути-то Арсений прав, изменилось целое ничего, он — Антон — и до этого жил несколько недель с мужиком, светил перед ним своим самым сокровенным, спал с ним в одной кровати, тискал по утрам и чмокал туда, где, по его предположениям, у котов должен был быть пупок. Просто Антон немного не знал, что это, мягко говоря, именно мужик. А Арсений, кажется, почуял, что дело запахло жареным. И палёным, возможно даже, чьей-то подпалённой шерстяной жопой. — Утром я снова превращусь в кота, — потянулся он к Антону, и тот даже отшатнуться не успел, как чужой аккуратный пальчик добрался до его колена и принялся выводить на нём какие-то хитрые закольцованные узоры. — Если хочешь, могу даже оставаться в кошачьей форме по ночам, — он что, подмигнул только что? — Могу даже не уходить никуда, чтобы тебе не приходилось искать меня по всей квартире, когда тебе захочется меня обнять, м? — Откуда… — Мы отлично видим в темноте, Антон. — Да отойди ты от него, — Эд возмущённо сорвался с места и двинулся прямиком на них, но к его же сожалению, это привело ровно к противоположному эффекту. Арсений — будь он трижды неладен — с самым натуральным шипением соскочил со своей табуретки и юркнул Антону за спину; поразительно, как он умудрялся так компактно размещаться на этих микроскопических предметах мебели со своими-то ногами от ушей. Антон вон все колени в синяках себе оставил, пока учился не утыкаться ими в толстые ножки стола. Цепкой хваткой его поймали за плечо, замирая сзади и отрывисто дыша прямиком в затылок. Эд перед ними уже, кажется, готов был засучить рукава и идти раздавать Арсению хороших таких тумаков, когда Антон рассудил, что пора бы ему разрулить эту котовасию (или скорей котоЭдию). — Ну-ка прекратили! Вот это он решительный, конечно. Антон мысленно вручил себе значок за самый первый раз за вечер, когда он нормально открыл рот. — Эд, успокойся, пожалуйста, — выставил Антон руку вперёд, слыша, как сзади совсем тихонько и одобрительно мурлыкнули. — Я правда не думаю, что Арсений планирует причинять нам какой-то вред, — снова кошачье одобрение. — А ты, — Антон развернулся, неожиданно оказываясь буквально в нескольких сантиметрах от расширившихся в темноте зрачков, почти полностью затопивших собой синюю радужку, — прекращай это, пожалуйста, — он на мгновение замялся. Лучше быть честным ведь, чем строить из себя не пойми, что, даже если это звучит тупо. — Мне неловко. Арсений мгновенно расплылся в довольной улыбке. — То есть не выгоняешь, — и коротко добавил: — Спасибо, — больше похожее на забавное «пасиб». Антон и рад бы был разозлиться на того за наглость и разораться тут, что ничего не то есть, ничего это не значит вообще. Рад бы, да как тут злиться, когда сознание упорно напоминает, что это его ласковый Кот с голубыми глазами, единственное существо, с которым Антон не отказался бы провести сколько угодно времени поблизости. Как бы он ни любил своих друзей, что-то всё равно в один момент начинало настойчиво требовать отстраниться, ограничить себя от внешнего мира — Антон не сопротивлялся никогда, разными люди рождаются — экстравертами и интровертами. Самым удивительным стал тот факт, что энергию, накопленную в одиночестве, у Антона на кота просто-напросто не получалось потратить, он, как будто бы однажды появившись на пороге его маленького мирка, так и остался там, внутри, нисколько не нарушая Антонова личного пространства. Даже теперь со всеми этими заигрываниями, новыми жестами и томной речью он всё ещё был где-то внутри, пусть Арсений и заставлял его чувствовать себя неловко, но Антон чувствовал себя скорей просто ново и необычно, чем некомфортно. Эд злился, что не может объяснить происходящего, а Антон, кажется, попал в настоящую сказку, где самое уютное и неожиданно самое близкое существо в его жизни внезапно нашло себе такое невообразимое воплощение. Не предел ли это детской мечты, когда твой кот умеет говорить? — Тох? — Эд, слушай… — Можешь даже не продолжать, братан, — угрюмо перебил тот. — Давай-ка сюда на пару слов. Больше всего на свете Антон не любил разборки, ещё, возможно, терпеть не мог фильмы ужасов, но разборки всё-таки больше, однако строгий голос Эда, сдвинутые брови и руки, скрещённые на груди, заставили повиноваться и понуро доковылять до спальни, где они на пару поделили место на кровати. Арсению он ничего говорить не стал, догадываясь, что тот достаточно умён, чтоб не ходить за ними. Оставалось только надеяться, что он не решит погреть уши рядом с дверью или, чего уж хуже, не посчитает нужным снова исчезнуть. — Как ты ваще можешь думать тут чё-то? — возмущённо начал Эд, стоило только замку в двери провернуться по второму кругу. — Я до сих пор не могу понять, шо это за магия, — он наверняка хотел бы вставить более подходящее слово, да и на самом деле привычный спокойный Эд ввернул бы мат, не задумываясь. Но этот Эд волновался за него. Антон соврал бы, если б сказал, что такое участие друга не грело душу, а тот факт, что тот разъярённым скорей всего понесётся совать хуев в панамку и ему самому, и его Коту — это всё уже вторичное. — Антох, у тя ваще в голове укладывается, шо на тебя вешается оборотень и делает это, между прочим, за хату, — потряс его за плечо Эд. — Слышишь меня? Ну-ка не смей тут плыть, а то я вижу твои масляные глаза. Это у него-то глаза масляные?! Антон мысленно выписал себе рецепт на одного крепкого леща по обеим щекам каждый вечер. Приехали. — Этот паразит залез тебе в голову и затуманил мозги, — страдальчески подытожил Эд. — Да не психуй. Видит бог, Антон держался, сколько мог, но на словах про паразита ржач победил, и он со смехом откинулся на кровать, раскидывая руки звёздочкой. — Меня не так просто соблазнить, как ты думаешь. — Да? — Эд недоверчиво скорчился. — Как-то слабо верится. — Я его оставлю. — Бля, Тох, я для кого тут распинаюсь?! — Послушай, — Антон поспешно сел обратно на край кровати. — Я живу с ним несколько недель, он максимум меня пару раз когтями цапнул… — И внёс какую-т заразу. — Эд! — Что? — взволнованно взвился тот. — Я тя не оставлю с этой хренью наедине. — Ничего не случится. Это всё ещё мой Кот, просто теперь он ещё и человек, — молодец, Антон, звучишь абсолютно адекватно. — В том-то и дело, шо не теперь, он и был человеком, и по факту у тя в квартире просто жил непонятный незнакомый мужик, а ты об этом даже не подозревал. Проблема была в том, что и Эд, и Арсений, оба они были абсолютно правы. А Антон хотел спать. — Даже если так, всё равно нельзя его выгонять, это же живое существо, в конце концов, вдруг у него дома нет? — Пиздец ты сердобольный! — взмахнул руками Эд. — Всех бомжей к се в квартиру тащишь? — Я всё равно к нему уже привык. Спорить Антон тоже не умел никогда, может, потому, что спорить здесь было вообще не о чем. Это всё ещё был его знакомый Арсений, и оставить его Антон твёрдо решил ещё в тот момент, когда впервые увидел — он ещё не успел понять толком, что с этим делать, успел только испугаться, как и всегда всего неизвестного и нового, но уже чётко знал, что Кот никуда не уйдёт, тем более не будет по заветам Эда выгнан на улицу посреди ночи. И Эду тоже пришлось сдаться, хоть он и повторил раз двадцать, что Антону это всё аукнется, и что всё это очень опасно, и вообще всех их завтра же сожрут инопланетяне, потому что не грех теперь и в них поверить, раз уж в обычной петербуржской квартире теперь запросто можно встретить — цитата — ебучего оборотня. Сам ебучий оборотень терпеливо дожидался их на кухне. Что-то подсказывало Антону, конечно, что на самом деле нихрена подобного, и Арсений просидел все эти полчаса под дверью, тихонько подслушивая весь процесс, ведущийся по делу бессовестного бомжа-обманщика. — Тебе некуда идти? — честно говоря, Антон уточнял чисто для проформы, и так было очевидно, что его квартиру Арсений выбрал не от хорошей жизни. В ответ ему с готовностью помотали головой, не обращая внимания на то, как забавно запрыгала на лбу каштановая чёлка. — У меня из вариантов есть… М-м, дай-ка подумать… Пойти на помойку. Или на помойку. И возможно, даже на помойку, — развёл руками Арсений. — Или найти работу и снять квартиру, — угрюмо буркнул Эд, входя за Антоном. В ответ ему Арсений только растянул губы в кислой ухмылке. — Тогда остаёшься, — тяжело вздохнул Антон. Общими усилиями они уговорили Арсения лечь на диване, ещё полчаса он так упорно порывался уйти к Антону в мягкую постель, что снова чуть не сцепился с Эдом, благо Антон пообещал, что ёбнет им обоим, если они не прекратят свои препирания, и после этого оба тут же взялись ворчать уже на самого Антона. В итоге проваландались они до самого утра, так что Эд так и не удосужился лечь. Поворчал ещё четверть часа, трижды назвал Арсения ублюдком, так что Антон едва-едва успел поймать того за руку, с удивлением обнаруживая, что крохотные коготки у того всё-таки имеются и в человеческой форме. В общем к пяти утра они вдвоём с Эдом походили скорей на измотанных временем привидений, чем на порядочных людей, слонялись по квартире без дела, потому что ложиться уже не хотелось, и бодрствовать тоже, а стоило попытаться занять себя хоть чем-нибудь более-менее полезным, как глаза моментально закрывались сами собой, а вот Арсений был свеж, как огурчик, ровно в пять-пятнадцать бесшумно утопал на кухню и через минуту вернулся уже котом. — А ты уже всё? — сонно пробормотал Эд. — Да, уже всё, — ехидно откликнулись со спинки дивана под аккомпанемент поскрипывающей под кошачьими когтями обивки. — Мне теперь эта херня в кошмарах будет сниться ближайшую вечность, — Антон устало потёр ладонью лицо. Ладно, говорящий кот выглядел не так уж и сказочно, скорей пугающе, но у Антона на побояться уже не оставалось ни малейших сил и желания, так что он сделал себе пометочку, что со всеми эмоциями будет разбираться позже. Эд уехал под утро, рассвет ещё не успел разыграться как следует, когда он хлопнул Антона по плечу на прощанье и, хмыкнув, посоветовал не быть слепым идиотом, а коту — чтоб тот побыстрее свалил. С такими добрыми напутствиями они снова остались вдвоём в плохо отапливаемой квартире. Конечно, Антон прекрасно понимал, что никакие рассудительные владельцы тату-салонов коту не приказ, и тот нагло явится в спальню в ту же секунду, когда за Эдом закроется дверь. Стоит ли говорить, что Антон уже, очевидно, слишком хорошо его знал. Матрац под чужим весом почти не прогнулся, но вот за одеяло потянули. Видать, улёгся прямо поверх — сонно подумал Антон и, ленясь даже глаза открыть, едва разборчиво пробормотал: — Ты же не собираешься меня замочить во сне? — Могу только куснуть пару раз, — послышалось откуда-то справа. — И то только если сам попросишь. — Брось все эти намёки, — попытался пожурить его Антон, но из этого вряд ли вышло что-то дельное. Сложно ругаться на кого-то, когда ты сам почти не размыкаешь губ, чтоб говорить, и уже больше похож на варёную сосиску, чем на серьёзного человека. — И прости меня за всякие гадости, которые я тебе говорил. Антон наугад вытянул руку раскрытой ладонью вперёд, непонятно на что надеясь, то ли что кот отобьёт ему пятюню, то ли что привычно фыркнет и сморщит нос. Однако через пару мгновений руки коснулось что-то влажное и тёплое, и, подавив первое желание мгновенно отдернуть её, Антон понял, что его, кажется, лизнули. Угадал по шершавой поверхности языка. — Ты ещё не раз захочешь меня как-нибудь обозвать, — тихий смех и убаюкивающий голос Арсения. Кот привалился к Антону поближе и в долгом потягивании вытянул вперёд мягкие лапы. — У меня непростой характер. Уже едва цепляясь за реальность краем сознания, Антон, кажется, пробормотал, что его всё устраивает.

***

Первым делом Паша приказал ни при каких условиях не раскрываться, не говорить о том, кто они на самом деле, он попросил, конечно, в целом рот не открывать — раз уж Арсению дана такая привилегия в виде тела, в котором никто не станет приставать к нему с разговорами — но тут же сдался. — Тебя не убережёшь, — махнул он рукой. Если б мог, то приказал бы молчать под страхом смерти, но с Арсением всё было немного сложнее. То, что остальная свита называла привилегией, было скорее наказанием, причём придуманным самим Пашей исключительно из благих побуждений. Обращая Арсения в кота каждый раз при отправлении в мир, он смотрел виновато — насколько это вообще возможно для такого существа — и объяснял, что так надо, потому что Арсений не станет держать язык за зубами. Бесило ли его такое отношение? О да, поначалу прямо-таки до трясучки. Серёжа даже как-то раз поймал его во время трапезы за локоть и шепнул, что Арсений — бешеный какой-то, не иначе. Кто бы ещё стал спорить с самим Пашей? А Арсений стал ещё как, у него вообще иногда просыпалось дикое желание учинить грандиозный скандал, чисто чтобы форму не терять, и вот тогда земля бы задрожала. Форму он всё равно потерял, только не в том смысле, в каком боялся. — У меня есть тело и точка. — Точки здесь расставляю я, — отрезал Паша. Так Арсений впервые обратился волком, потом на его счету были птицы, и если от городского голубя он смог откреститься, то участь ворона настигла его всё равно, когда он, возмущённый, отправился к людям в лице такого же, как они, человека. Его чуть не сожгли, усаживая на вилы, когда несомненно по мановению Пашиной руки он, едва успевший добраться до села, начал неконтролируемо перекидываться из себя обычного с руками, ногами и весьма симпатичного, к слову, в какую-то чёрную и облезлую птицу. Наверное, это был первый и последний случай, когда Арсений сдался и с раздражённым: «Ладно», выбрал форму грациозного кота. Это тело пусть и было совсем не похоже на человеческое, всё-таки почти в полной мере отвечало привычкам Арсения, так что он и сам не заметил, как, всё чаще уходя к людям, он стал возвращаться к свите собой, но уже с новыми повадками, слишком тягучими для человека движениями, слишком плавными жестами, раньше хрипловатым голосом, который теперь патокой разливался под сводами помещений. Весь он был слишком и для кота, и для человека, даже в двух своих телах Арсений никак не мог уместить то, что ему хотелось бы сказать людям. Казалось, что те были совершенно неспособны прочесть между строк, посмотреть ему в глаза и увидеть там на дне не просто удивительной красоты синие кратеры, а его самого, не животное, не человека, не существо даже в том смысле, в каком существ привыкли определять, а Арсения. Состоящего из привычек, слов, взглядов, жестов и эмоций, сотканного так, чтобы, возвращаясь обратно и представая перед Пашей, он мог показать и собой отразить всё то, что он смог увидеть и почувствовать в человеческом мире. Людей он недолюбливал за то, что они сами себя не ценили, но верил в них, смотрел на весело булькающих в колясках малышей, на взрослых, несмотря ни на что, тянущихся к светлому будущему, смотрел на то, что все они создают. И верил. В глубине души Арсений мечтал однажды встретить кого-то такого, чтоб его отражение заставило Пашу и свиту наконец так же искренне поверить в людей.