Кот-Бегемот

В историю с ведьмой и проклятием Антон окончательно перестал верить, когда Арсений одним утром поскрёбся лапами в, видимо, захлопнувшуюся ночью от сквозняка дверь, затих на долю секунды — Антон даже моргнуть не успел — и вдруг материализовался из воздуха прямо на одеяле. Они замерли, ошарашенно уставившись друг на друга, морда Арсения медленно приобретала такой вид, будто Антон только что в приступе забывчивости снова попытался втюхать ему копчёной рыбки, сам Антон же в это мгновение боролся с желанием протереть глаза, и хорошо бы ещё в темпе вальса бежать записываться на приём к психиатру. — М-да, — опустил чёрную голову Арсений. — Не спланировал я как-то. — Скажи, пожалуйста, что мне померещилось, — Антон в надежде заломил брови. — Это же не телепорт? — Я называю его перенос. — Арсений, — он протяжно взвыл. — Можешь сразу рассказать, если ты вдруг лазером из глаз стреляешь ещё или у тебя какие-нибудь радиоактивные сопли, а то меня скоро с инфарктом в больницу отвезут, кто тебе тогда по утрам готовить будет? — Больше ничего сверхъестественного, обещаю, — смешной он был, когда стыдился чего-нибудь, становился сразу каким-то притихшим, понуро опускал уши, и вообще, посмотрите на него, памятник вселенской скорби. Знай его Антон чуть хуже, давно бы поверил в этот спектакль одного актёра. — Мне точно не ждать больше сюрпризов? Арсений клятвенно заверил его, что чудить совершенно не планирует, жаль, не упомянул только, что это у него в крови и планируй тут, не планируй, всё равно случится какая-нибудь белиберда. Белиберду звали — период бессонных ночей Антона Шастуна. И она не просто случилась, она пришла, бесцеремонно села ему на шею и возжелала остаться, видимо, не менее, чем навсегда. — Ты прям совсем-совсем не можешь превращаться днём? — он с трудом подавил зевок и закинул в рот парочку чипсин. — Совсем-совсем, — Арсений виновато и совсем по-человечески покачал головой, даже не скрывая, что ни разу не раскаивается. Его в полной мере устраивали вечера в полутьме — вечера это ещё мягко сказано, они просиживали штаны в гостиной до трёх ночи, а то и дольше, а потом Антон неизменно начинал отрубаться прямо так, в сидячем положении. Первые пару раз сквозь сон он заметил, как Арсений, подкарауливающий момент, когда он потеряет бдительность, тыкался ему носом в плечо, если доставал со спинки дивана, а потом неизменно сворачивался клубком на коленях, тоже уютно засыпая под звук чужого сопения. У Антона как-то раз, конечно, проскочила мысль возмутиться, мол, что за дела, дяденька, не приставайте ко мне — уже неделю он не целовал кота в живот, потому что каждый раз, потянувшись к нему в порыве нежности, дёргался от осознания, что с Арсением он бы вряд ли такое стал устраивать. Было неловко. А ещё стыдно от того, что Антон не мог заставить себя относиться к коту по-прежнему, и сразу же после таких мыслей он начинал гнобить себя, что вообще-то и не должен, потому что раньше не знал, что кот не кот, да и вообще к животным всегда у людей совсем другое отношение. Всё бы это так и тянулось дальше: и дикая неловкость, и двоякое отношение к Арсению в моменты, когда Антон винил себя за то, что всем своим существом тянется к нему и вместе с тем одновременно пытается отгородиться. Вроде и не отнесёшься к нему как к домашнему питомцу, но в то же время и Арсений-человек ничем не отличался от Арсения-кота, тем более что кот теперь мог поболтать с Антоном в любой миг, потому что не видел уже больше смысла скрывать свою суть. Всё бы так и тянулось, но одним вечером Антону позвонила Ира и показала на камеру маленького щенка, которого, как оказалось, недавно завели её родители. Она всё говорила-говорила, весело рассказывала что-то о работе, а у Антона перед глазами поплыла пелена. И всё встало на свои места. Впервые за неделю его пальцы медленно и осторожно, чтоб не разбудить ненароком, зарылись в чужую чёрную шёрстку, ласково массируя кожу. Впервые с того дня, когда они с Эдом увидели странного незнакомца на кухне, Антон заглянул Арсению в глаза и тихо спросил, не хочет ли тот обратиться. Антон любил всех животных, кошек, собак, попугайчиков и даже мохнатых шмелей, трудолюбиво гудящих над колючими кустами шиповника. Он никогда не упускал возможности погладить соседскую овчарку, и даже здесь в Петербурге, где не знал ещё толком ни одного человека, уже умудрился сфоткать одного особенно любвеобильного коржа, пожелавшего своими коротенькими лапками запрыгнуть Антону на штанину. Кота Антон тоже полюбил, в день, когда споткнулся перед его скамейкой, уже тогда хотел его погладить между ушей, и с каждым проведённым вместе днём желание прикоснуться, приласкать и чмокнуть в макушку всё крепло и крепло. Теперь Антон не мог себе этого позволить, на последней секунде отдёргивал руку, когда та будто сама собой тянулась провести по изгибу спины, он вообще познавал мир исключительно через тактильность — пальцами, руками и губами. Тянул всё к себе и самое дорогое оставлял в сердце, для Кота там нашёлся не просто отсек, а целый зал, который до дрожи нужно было срочно заполнить объятиями и нежными прикосновениями. Антону казалось, что он не имеет права на такое, пусть Арсений и нисколько не сопротивлялся, отнюдь, скорее даже наоборот, за последнюю неделю они шаг за шагом превратились из сожителей в тех, кто проводит рядом чуть ли не целый день. Антон изредка уходил за продуктами, и даже на прогулках Кот возникал из ниоткуда и следовал за ним по пятам, развлекая беседой. И беседы эти… Им приходилось выбирать для прогулок менее людные места, чтоб их не загребли в дурдом по акции «Два психа по цене одного». Но всё-таки Арсений, несмотря даже на свой, как он выразился, непростой характер, оказался приятным собеседником. Они говорили днём, говорили ночью, даже не ясно, о чём, оглядываясь назад, Антон не мог понять, как так вышло, что они срослись в этой беседе, не прекращая её ни на секунду. Завязались на обсуждении завтрака и полусонной утренней перепалке и затянули узел намертво уже под вечер, когда Антон, нисколько не стесняясь, подсел Арсению на уши с историей о том, как они с Макаром на рыбалке чуть не утопили лодку, а тот, пусть и не зная ничего о Макаре, не любя рыбалку, рыбу и лодки, всё равно смеялся — Антон не знал, умеют ли такое кошки, но Арсений точно умел — звонким и счастливым смехом до проступивших слезинок в уголках глаз. Они были рядом, а Антон корил себя за то, что всё ещё не может относиться к Арсению с меньшей нежностью или восторженным желанием не уходить никуда от него ближайшую вечность, ведь эти чувства значили одно — он всё ещё не воспринимал его как человека. Антон корил себя, пока не увидел Ириного щенка и не подумал о том, какой тот смешной симпатяжка. Пока не почувствовал вновь, каково это — умиляться обычным животным. Антон корил себя, пока не понял, что нежность, которую он испытывал к Арсению, была совсем на это умиление не похожа. После длинного дня вытянуть ноги на диване, наверное, то самое высшее благо, к которому все бесконечно стремятся. Антон бы с удовольствием оценил то, какой кайф выпал на его долю, но о том, в каком чудесном положении он оказался, думать сейчас не было ни малейшей возможности. Последний свет горел в коридоре, может быть, ещё в ванной, но туда была закрыта дверь. Самый яркий свет горел в синих глазах напротив — не разбудить Арсения не вышло, так что теперь Антону оставалось только с замиранием сердца ждать, что тот ответит. Или сделает. По коже на загривке закопошились мурашки от предвкушения, так что сидящий полубоком к коту Антон едва сдержался от передёргивания плечами. Даже вдохнуть было страшно, а выдохнуть ещё страшнее, кровь стучала по всему телу, так что слышно было бы наверняка даже соседям за тонкими стенками. В голове проклюнулась и теперь прочно разрасталась одна единственная мысль — мантрой про себя Антон повторял: «Только не молчи». Цепкий кошачий взгляд вздрогнул, словно через секунду радужка пошла бы рябью, волнами голубого моря захлёстывая Марианскую впадину расширенного зрачка. Тук. Тук. Своего сердца Антон не слышал, потому что его открытой ладони коснулась чужая, медленно ширящаяся, становящаяся всё более мягкой, нежной — человеческая кожа Арсения была даже приятнее на ощупь, чем подушечки на лапах Кота, или это Антон уже не мог распознать ни одного ощущения оттого, как отчаянно ему вдруг захотелось бережно коснуться каждого пальца, каждой родинки, осторожно проступающей на запястьях. Чужая ладонь легла вплотную к его собственной, словно выросла ровно под размер, чтоб между влажных от волнения пальцев будто бы ненароком проскользнули другие — длинные и суставчатые. Дышать стало тяжелее, Антон и рядом с котом через раз позволял своей грудной клетке мерно подниматься или опускаться, чтоб не будить, не спугнуть ни в коем случае, чтоб тепло рядом никуда не исчезло, а грело и дальше. А тут в одну секунду этого тепла вокруг вдруг стало так много, что Антон бы захлебнулся им, если б мог хотя бы моргнуть. Но он замер без движения, каждой клеточкой пытаясь поймать это ощущение чужих прикосновений к ладони, к переплетённым пальцам, к боку, животу, бедру. Арсений полулежал рядом в той же самой позе, что ещё мгновение назад сонно посапывал кот, но Антон попросту не смог глазами побежать дальше обнажённых веснушчатых плеч с маленькими ямочками с обратной стороны, даже на длинную шею не соскользнул. Не смог оторваться от лица. Если кот жался мордой к его боку, то теперь тяжёлая голова, слегка приподнятая, лежала на плече у Антона, не замечающего, что слегка волнистые каштановые прядки разметались сзади по руке и спинке дивана. Перед его взглядом застыли длинные ресницы, напряжённая линия между заломленных вверх бровей, плоский кончик носа, который так и хотелось проверить прикосновением, правда, ли такой чудной. Застыли непривычно яркие губы и лучащиеся глаза. Так близко. Пальцы сцепленных ладоней переплелись крепко-накрепко. Все мысли выбило из головы. — Привет, — почти беззвучно выдохнул Антон. В синих глазах заблестели звезды, два маленьких космических неба напротив в секунду отразили счастливый, играющий непримиримой надеждой блеск Антоновых глаз. — Привет, — шепнул Арсений. Впервые они, кажется, нисколько не задумывались о том, как глупо выглядят. Главное, что для них это было не глупо, а важнее самой важности. Он ткнулся макушкой Антону под подбородок, свободной рукой притиснул к себе за пояс ещё сильнее. Тепло. Близко. Рядом. Затихнув на секунду, Арсений промурчал, касаясь губами ключицы: — Соскучился? Антон бы возразил, что виделись они один раз, что нет смысла вот так скучать, чтоб потом до боли сцепить ладони, чтоб незаметно щекой водить по шее, прослеживая яркие вены, и вплавляться всё сильнее и сильнее друг в друга. Антон бы возразил, но потом закричал бы, что так думают только идиоты. — Угу, — даже это как следует не смог из себя выдавить, только уткнулся носом в чужие почти чёрные волосы и зажмурился до цветных пятен перед глазами. Соскучился по прикосновениям, хотя никогда их не жаждал. Соскучился по ощущению, когда чужое сердце рядом через рёбра танцует вместе с твоим собственным, хотя объятия всегда казались слишком тесными. Соскучился по тому, чтобы кто-то был рядом, хотя всё вокруг тянуло из него силы минута за минутой, пока не выкачивало до основания, и тогда приходилось снова оставаться одному, бережно копить энергию, чтобы потом снова за раз всё прожечь. Арсений был внутри, под кожей, под сердцем, бежал вместе с кровью. Арсения хотелось сжать в самых сильных объятиях, чтобы рёбра лопнули и сердца срослись. Антон знал его чуть больше месяца, но скучал ещё задолго до их встречи. Они застыли двумя оплавленными восковыми статуями. Полулёжа, со светом в коридоре, часа в три с чем-то ночи. У Антона не было сил даже на то, чтобы зевать, он полностью завяз в чужом запахе, прижался в коротком поцелуе к макушке и быстро-быстро, чтоб никто не заметил, сжал ещё раз чужие пальцы в своих. Всё было на своих местах, правильно и идеально, весь мир состоял из прикосновений, из размеренного дыхания Арсения ему в шею и неутолимого желания утонуть в нежности. Часы с маятником — Антон всё ещё верил, что они существуют где-то поблизости, хоть и удивлялся, почему мысль о них возникает с каждым днём всё чаще, — пробили четвёртый, а за ним и пятый час воскресенья. Шевелиться не хотелось, всё тело будто бы расплавилось и застыло обессилевшей массой, Антону даже веки казались тяжелее бетонных плит, но он всё равно не мог позволить себе закрыть глаза, ведь тогда не смог бы разглядывать разомлевшего рядом Арсения. Напряжённой шеи и каменных плеч Антон не замечал, зато отчётливо чувствовал, что со стремительно бегущими к утру минутами Арсений всё чаще ворочается в попытках найти более удобную позу. Они уйдут сейчас с дивана, а вдруг вся эта магия связи рухнет? Антон никак не решался выдавить из себя вопрос, но не мог же он заставлять и Арсения вариться в дискомфорте. — В кровать? — обречённо выдохнул он. — Что за страдания в голосе? — Да просто… — Антон замялся, думая о том, как лучше продолжить, чтоб объяснить, что ему не хочется расцеплять руки и терять момент, но Арсений его опередил, слишком прытко для того, у кого затекли все конечности, приподнимаясь на одном локте. — Там мы тоже будем обниматься, — такой серьёзный взгляд. — Вставай. До комнаты они добирались, попутно выключая свет в коридоре. Антон спустя один долгий взгляд глаза в глаза смог даже выторговать себе право идти слегка спереди, иначе он бы уже потерялся в собственных мыслях. Арсения невозможно было не разглядывать, пусть он и пытался совсем уж открыто не пялиться, но пока они поднимались, Антон успел заметить для себя и длинные ноги, и крепкую талию, и очаровательные ямочки на пояснице. С новой силой накатило желание оказаться ближе, у обернувшегося Арсения в глазах пустились в танец бесенята, ярко и громко, словно призывая Антона — ближе, ближе, прикоснись, ты можешь. Он мог только крепче вцепиться в тонкие пальцы и не выпускать до самого порога спальни, так и ведя Арсения за собой за руку. Чужая ладонь выскользнула почти незаметно — сколько бы Антон ни старался её удержать — лишь когда он опустился на кровать. Скольких усилий стоило сейчас не отрывать плывущего взгляда от лица Арсения, замершего пред ним. Он смотрел сверху вниз, не двигаясь, статный, свободный, его Кот, а у Антона сердце заходилось, хаотично ударяясь о рёбра, — вот-вот выпрыгнет. Венистая рука медленно вползла ему на плечо, почти невесомо, Антон бы не заметил, если бы прикосновения не обжигали таким ярким пламенем, если бы глаза напротив не приближались к нему, если бы из темноты не выплыло бледное лицо, с трепетно дрожащими пушистыми ресницами. Антон подавился воздухом, вдохнул отчаянно, а выдохнуть уже не смог, когда руки плавно подтолкнули его назад, заставляя опереться на локти за собой. Чужое колено упёрлось в край кровати справа от него. Лицо снова запредельно близко, казалось, гораздо ближе, чем тогда в гостиной, Антон подумал, что ослеп. Выборочно. Что он не может больше видеть ничего в этом мире, кроме ласкового взгляда и этого лица. По приоткрытым губам скользнуло дыхание Арсения, нависшего над ним почти вплотную. — До шести утра у нас есть время, — надрывным шёпотом в самые губы. Если бы он сейчас моргнул — обязательно задел бы ресницами скулу Антона. Сердце в груди беспомощно задрожало, крича о том, как больно быть вот так близко и без единого касания. Антону нужно было дышать. Антону нужно было не разрываться на части от землетрясения в груди. Антону нужно было, чтобы Арсений был рядом. А сердца с поцелуями останавливаются, замирают и отказываются бежать дальше вскачь. У Антона оно взорвалось. На мелкие осколки рассыпалось под кожей и засветилось чувствами. Арсений с поцелуем подарил ему судорожный вдох. С этим отчаянным прикосновением Антон почувствовал себя наконец целым, собой, Арсением и ими вместе. Вместе настолько, что было непонятно, где ещё его ощущения, а где начинаются чужие мягкие губы, потому что не было чужих, был только Арсений и его искрящий нежностью поцелуй. Его руки на широких плечах, прижавшаяся вплотную к животу талия, его сердцебиение и тепло почти прозрачной кожи. Антону стало страшно от того, как сильно ему захотелось раствориться во всём этом — ощущениях, чувстве, заполнившем всё тело с ног до головы. Хотелось бы, чтоб эти влажные губы ласкали его вечность, хотелось в ответ не отпускать из объятий никогда, чтобы так и жить в этом моменте, ловить чужое дыхание, выцеловывать поочерёдно нижнюю, а потом верхнюю губу, вбирая их в себя и лениво посасывая. Хотелось наконец прикоснуться к чужому языку своим, чтоб провести, надавить и углубить поцелуй. Хотелось быть здесь — навязчивой мыслью. Антон задрожал. — Арс… — попытался выдохнуть между поцелуями, когда почувствовал, что одна рука уже плавно спустилась с его плеча и потянулась ниже, легла раскрытой ладонью на голую кожу на мягком боку, как раз там, где слегка задралась от движений футболка. — Постой. Сладкие губы медленно отстранились. Вот в поле зрения вошёл кончик носа, Антон поймал себя на мысли, что так и не исследовал его губами. В подбирающемся рассвете снова по-родному посветлели голубые полуприкрытые чёрным веером ресниц глаза, по высокому лбу разметалась чуть влажная непослушная чёлка. И губы. Едва приоткрытые, жадно и влажно поблёскивающие, их бесстыдный вид поймал в плен на несколько долгих мгновений, заставляя Антона судорожно сглотнуть и, в конце концов, слегка податься назад. — Арс, мне страшно. Вопреки сомнениям никто не засмеялся и даже не нахмурился, Арсений, кажется, знал наперёд даже раньше самого Антона, что так случится, потому что на его лице не было видно и доли удивления. Только стойкая заботливая улыбка лучистых глаз. — Всё хорошо, — вблизи на него смотреть было просто невыносимо, потому что Антон каждую секунду умирал от желания перецеловать каждый миллиметр этого лица. — Я ничего не сделаю без твоего желания. Казалось, что утонуть в Арсении ещё сильнее было попросту невозможно, но этот вкрадчивый доверительный шёпот заставил Антона в то мгновение пережить маленькую смерть от того, какой громадной волной эмоций его захлестнуло с головой. Это всё грозилось прорваться тысячей «люблю», сотней «с тобой хочу всего», бесконечными касаниями и отчаянной лаской на грани слёз. В мыслях полз туман, а Антон хотел быть честным, хотел знать, что всё это по-настоящему. Поэтому ничего из этого не случилось — ни взрыва, ни бури, ни разрушающегося всё на своём пути урагана страха. Только короткий поцелуй в кончик носа и широкая-широкая улыбка тому, как в ту же секунду Арсений в смущении опустил глаза. — Я понимаю. Для меня это ценно. Не верить Арсению он не мог. Спать они улеглись меньше, чем за минуту, и в эту минуту, пока Антон расправлял одеяло, а Арсений уже привычно укладывал свою голову ему на грудь и украдкой прижимался губами к оголившейся ключице, пальцы они так и удерживали сплетёнными, пусть Антон и успел прежде, чем закрыть глаза, передумать над миллионом слов, от «ты лучший» до «ты самый красивый», но вместо всего этого Арсений, получил ещё один сонный поцелуй в макушку и, кажется, остался вполне доволен. Утро встретило Антона новостью о том, что он проспал чуть больше, чем до двух часов, и мягкими кошачьими лапами, торчащими из-под одеяла. — Знаешь, я мог бы звать тебя не Арсений, а котёнок, — полувопросительно протянул Антон. — Ты делаешь успехи, — хмыкнул Кот рядом, лениво выдёргивая хвост из чужих пальцев. Была у них такая игра: Антон ещё сонный принимался ловить кончик пушистого хвоста, а Арсений не менее лениво от него отмахивался. Никак не хотелось вылезать из кровати. — Уже не обзываешь меня, это большой шаг. — Ты и правда был засранцем, — потянулся Антон, перекидывая босые ноги на пол. — Был? — Теперь я вижу в этом больше плюсов, чем минусов. — Это всё потому, что ты не можешь мне ни в чём отказать, — хмыкнул Арсений, ловко запрыгивая к нему на руки, будто бы сообщая, что сегодняшним утром у него заказан трансфер до кухни, везите, Антон Андреич, негоже королевской особе собственными ножками по советскому паркету ходить. — Я бы не советовал этим пользоваться, — Антон коварно подул в кошачью морду, чтобы тут же с хохотом рвануть к кухне, слушая возмущённые отфыркивания за спиной. — А то мало ли, знаешь… — и замер на пороге. Со стола на него мирно взирала одним своим жёлтым глазом яичница, лежащая на тонкой тарелке. Она была кривая, косая, и что уж говорить, по-настоящему страшненькая, но она была, и этот факт оспорить было сложно. Загвоздка состояла в том, что Антон её точно не готовил. — Арс, это то, что я думаю? — ошеломлённо обернулся Антон в коридор. — Если ты думаешь, что это кракозябра с планеты Самарканд, то нет, не то, — пробубнил кот, вспрыгивая на табуретку. — Не кокетничай, Арс, всё ты знаешь. Ты приготовил мне завтрак? Когда только успел… — Пока ты спал, но всё-таки ещё ночью, а то знаешь ли, днём у меня лапки, — он смущённо отвёл глаза и отвернулся. — Не знал, что ты умеешь. На губах у Антона наверняка расплылась совершенно бессовестная улыбка, но какое ему до неё дело, когда тут на табуретке сидит этот вселенский скромник и прижимает уши к голове. — Я не умею, пришлось учиться, а потом ещё убираться триста лет. Едва успел. — Арс, — протянул Антон. — Ой, только не надо меня хватать, как ты это любишь… Вот ведь ворчливый засранец. — Но ты ведь трогательный! — Оттого, что ты меня трогаешь, я правильно понимаю? — сдался Арсений, позволяя поцеловать себя в лоб и пересадить обратно на колени. Антон все эти «бу-бу-бу» успешно проигнорировал и, шепнув ласковое «спасибо», принялся за еду. Яичница, к слову, на вкус оказалась совсем не ужасной, слегка пересолёной, но это простительно, в последнее время Антон и сам постоянно перебарщивал с солью, когда варил пельмени или картошку. — Посмотрим сегодня что-нибудь? Антон замер, откладывая вилку. — Арс, прости, там Макар прилетает сегодня… Мне нужно его встретить, — он с тоской заметил, как, снова прижимаясь к голове, сникают чёрные ушки. — Прости? Арсений молча поднял голову, с тревогой в глазах перешагнув с лапки на лапку. — Ты хоть к вечеру вернёшься? — Конечно, — с готовностью кивнул Антон. — Я ненадолго. Чужой взгляд слегка посветлел, но Арсений, кажется, всё равно уже настроился понуро хандрить дома на диване. Уходил Антон на улицу с тяжёлым сердцем, но честно старался всё-таки не поддаваться этим упадническим настроениям и лишний раз не беспокоиться, Арсению это тоже было ни к чему, тем более оба они прекрасно понимали, что жизнь существует и вне квартиры. Всё равно было как-то кисло. Однако вся эта серость, пылью осевшая на сердце утром, мигом улетучилась, стоило только Макару вылететь в зал. В расстёгнутой кофте, хлопающей на ветру полами, огромный, бородатый и солнечный Илья с сумкой наперевес, всюду возил с собой какое-то золотое солнце, не иначе. Антон не смог сдержать широкой улыбки, влетая с разбега в его объятия и весело хохоча. Наверняка люди в зале были несильно-то обрадованы двум шумным великанам, принявшимся с восторгом чуть ли не кружиться на месте, пошвыряв сумку и куртку на пол. Ну и плевать. Проговорили без умолку всю дорогу до отеля, который Илье согласились оплатить заказчики, к которым он вообще-то и приехал по работе, но грех было не пересечься заранее, когда они в одном городе. Таксист косо поглядывал на них в зеркало заднего вида, пока они с хохотом пытались вспомнить какую-то пародию с ютуба, соскочив на неё с пересказа Макара того, каким забавным голосом ему вчера звонила женщина из компании. В отеле только сумку скинули, поржали над картиной с упоротыми лошадьми над кроватью, и Антон тут же, вцепившись в чужое плечо, предложил идти в блинную. Не стоило и сомневаться, что Макар его идею подхватит с большим восторгом. С таким же восторгом они разместились в углу за столиком и принялись за еду. — Ну, рассказывай, — с набитым ртом сказал Макар. — Как оно всё? Домой не хочется пока? Антон отрицательно мотнул головой. Мысль о Петербурге плавно уводила его обратно к первому дню, когда он впервые оказался перед металлической дверью парадной. Когда повстречал Арсения. Забавно, как он раз за разом возвращался к воспоминаниям о том дне, да и об Арсении в целом, к ним теперь примешивалась такая гамма эмоций, от восторга до тревоги, что Антон даже на мгновение представил, что было бы классно, если б Арс тоже был здесь. Пусть бы даже молчал или закатывал глаза по своему обыкновению, только бы быть не по-отдельности. — О-о, — громко затянул над ухом Илья. — О чём задумался-то? — Да… — Антон сморщился. — Не хочу тебя грузить. — Что значит грузить? — за что Макара можно было обожать, так это за настойчивость в те моменты, когда без неё было совсем никуда. Вряд ли у Антона был когда-то хоть один человек роднее, кроме мамы, пожалуй, но той он до сих пор побаивался рассказывать о некоторых вещах, а от Ильи переживания утаить было попросту невозможно. — Ты, конечно, если не хочешь, не говори, но, Антох. Тот задумчиво пожевал нижнюю губу и с мыслью «да хрен с тобой» на одном дыхании неожиданно даже для самого себя выдал: — Нормально ли, что я встретил человека и теперь постоянно хочу быть с ним рядом? Макар удивлённо моргнул. Даже блин, который только что в сметану обмакнул, отложил. — Я боюсь, что могу зависеть от этого человека, — добил Антон, тут же поспешно хватая стакан с морсом и принимаясь пить с особым усердием, как будто бы нет на всём белом свете ничего важнее того, чтоб попить сейчас. — Влюбился? Лучше б Антон за морс не брался, потому что тот чуть носом у него не пошёл в эту секунду. — Нормально, Антох, это на первых порах всегда так, — пожал плечами Макар, снова берясь за блин. — Там же эмоциональная связь, все дела, хочешь человека поближе узнать, — он перевёл слегка раскосый взгляд на напряжённого Антона, пытающегося в это мгновение врасти в спинку стула. — Эй, дурачина… Антон поднял голову, уже чуть более уверенно ловя добродушную улыбку, даже сам слегка приподнял уголки губ в ответ. — Нечего тут бояться, — Макар легко похлопал его по плечу. — Наоборот, я за тебя рад. Люби свою любовь и ни о чём не парься. Распрощались под ночь и так сердечно, что у Антона чуть слезы на глаза не навернулись от того, как он был рад наконец-то увидеться. А чьи-то злополучные часы с маятником крались к двенадцати — Антон даже на время не взглянул, вылетая из метро на свежий воздух, он и так знал, что секунды неумолимо утекают. Почему-то тревога только росла и ширилась, обрастала неясными пугающими шипами и тикала, как часы. Антон бежал, не боясь ни задохнуться по дороге от такой скорости, ни провалиться в люк у парадной. Не важно. Тик-так. Тик-так. Что-то тянуло его так нестерпимо и настойчиво туда, где его ждали, что у Антона, открывающего дверь ключами, задрожали пальцы. Почему время вдруг так испуганно взвилось и понеслось вперёд? Что-то было не так. Он обещал успеть, и обычное «да, конечно», брошенное утром, просто чтобы успокоить, вдруг стало весить неимоверно много для простых слов. Почему-то это было важно. Антон обещал, что Арсений его дождётся. Исполинские часы с маятником ударили полночь, когда дверь в квартиру поддалась и распахнулась настежь. Антон замер на пороге, чувствуя, как сердце непонятно отчего уходит в пятки, камнем падает вниз и проваливается прямо на пол сквозь подошвы ботинок. Арсений стоял в коридоре одетый в одну его растянутую розовую футболку, будто ждал с той стороны двери всё это время, замер на месте и всё смотрел-смотрел в глазок, пока не разглядел на лестничной клетке русую чёлку и торопливые движения рук у замка. Шаг. Второй. Дверь захлопнулась позади. Арсений не сдвинулся с места, даже не дрогнул, но глазами, осмысленными и внимательными, поймал каждый Антонов вздох и в первый раз моргнул, когда тот замер перед ним почти вплотную. Люби свою любовь. — Я успел. Свет от улыбки Антона озарил, кажется, весь коридор, или это Арсений светился — счастливый до ямочек на щеках и медленно скрещивающий тонкие руки на его шее. — До шести утра у нас есть время, — шепнул Антон, задевая его нос-кнопку своим и трепетно задерживая дыхание. Арсений, понявший, что ему вернули его же фразу, вспыхнул, кажется, ещё ярче. — Целых шесть часов, Арс. Тот едва заметно качнул головой. — Меньше. И на выдохе потянулся к нему. На губах у Арса осела солёная тоска, тяжёлая и влажная, Антон сцеловывал её с такой силой, будто бы пытался стереть их губы в порошок. В воздухе тянуло отчаянием, почему-то так пахли мысли Арсения, но беря его лицо в ладони, Антон этими мягкими прикосновениями пытался сказать только одно: он будет рядом целую вечность, если понадобится, только пусть окружившей Арсения боли больше не будет здесь места. Зажмуриваясь со всей силы и впечатываясь в стену лопатками, Антон пообещал своим судорожным вздохом, что Арсению его больше ждать не придётся. И тоска отступила, оставляя их наедине со звездопадом искрящихся эмоций. Наконец-то Антон мог позволить себе сделать то, чего хотелось до страшного долго. Целовать эти сладкие губы так длинно и тягуче, чтоб они онемели у обоих, чтоб невозможно было двинуться больше. Мягкие, у Арсения они были такие мягкие и раскрасневшиеся, что теперь Антон не мог даже и представить себе, что когда-нибудь сможет жить без долгих прикосновений к ним. А потом чужой рот жадно приоткрылся, позволяя Антону углубиться, проникнуть внутрь языком, чтоб прикоснуться наконец ближе… Он со скулящим стоном откинул голову назад, тут же ударяясь затылком о стену. Шершавый. Невыносимо шершавый язык. — Арсе… ний, — чужое имя прокатилось по губам, приманивая собственного хозяина, и надо же — получилось, уже через мгновение, Антон снова выцеловывал чужие губы, всё глубже и глубже, от невинных поцелуев не осталось и следа. Со сладкой патокой смешалась отрывистая, ядрёная страсть, Арсений прильнул всем телом, неосторожно притираясь обнажённой ногой к бедру, заставляя Антона почувствовать, что стоит уже не у него одного. Понимание этого снова выбило из него судорожное дыхание на грани с глухим стоном, но Антон рыкнул сквозь зубы и с новой силой подался вперёд, вылизывая чужой рот. С этим языком хотелось склеиться намертво, настолько приятно он ощущался на коже, когда Арсений со своей бесовской ухмылкой медленно отстранился и, поймав влажную ниточку слюны между их губами, коснулся под подбородком и ниже, ниже, до ярёмной впадинки, чтобы Антон каждым из миллионов чувствительных рецепторов почувствовал шершавую мокрую поверхность и отчаянно подставил шею под влажные, терпкие поцелуи. — Арс, — с трудом выдавил он, до побелевших костяшек вцепляясь в изящный изгиб талии. Арсений послушно поднял на него глаза, и Антона в то же мгновение прошибло мурашками от затылка до самых пяток. Что это был за взгляд… Арсения вело нещадно, настолько, что от настойчивой ласки он уже, кажется, не мог как следует держаться на ногах. Горячий до ужаса, его податливый котёнок; держать Арса в объятиях было, пожалуй, высшим наслаждением, но эти глаза особенно сильно выбивали из Антона душу. Абсолютно поплывшие, затянутые томной поволокой, его тяжёлые полупрозрачные веки и быстрый-быстрый трепет длинных ресниц — у Антона колени задрожали, когда он увидел эту сытую ленивую улыбку, растянувшуюся на алеющих призывным маяком в темноте губах. Он сегодня поцелует Арсения в припухшие губы столько раз, сколько потребуется для того, чтобы этот маяк горел для него бесконечную вечность. — В спальню, — задевая в коротком поцелуе стремительно краснеющее ушко, шепнул Антон и сам мгновенно потянул уже ничего не соображающего Арсения за талию к себе вплотную. Розовая футболка на нём почти ничего не скрывала, пожалуй, только Антоновы любимые ямочки над округлыми ягодицами и манящую талию, но всё это он мог проследить и пальцами, пока Арсений без разбора жался к его широким ладоням грудью, животом и бёдрами, тянулся за ними, ища прикосновений, и пока что ещё совсем тихо хныкал, когда язык Антона, ведущий по ключицам свою мокрую дорожку, сменялся длинными пальцами. Арсений сам почти рухнул на одеяло животом, когда они, сплетённые по рукам и ногам, ввалились в комнату, Антон даже не успел подставить свои объятия, когда Арсений настойчиво потянул его, заставляя лечь на себя. Он повиновался, даже при желании не смог бы поспорить, хоть и успел поймать смутную мысль о том, что хотелось бы видеть глаза Арсения и не отрываться от них ни на секунду. Но перед взглядом Антона сейчас маячил слегка влажный затылок, длинная горячая шея и выпирающая косточка седьмого шейного, которую он тут же поспешно обхватил губами, втягивая в себя нежную кожу. Пусть останутся следы, может быть, хотя бы они смогут задержать Арсения в этом теле. Теле, которое Антону хотелось бы исследовать губами с ног до головы, чтобы вобрать в себя длинные пальцы, влажно посасывая, чтобы заставить полотно чужой бледной шеи расцвести алым, чтобы Арсений сам почувствовал, как печёт от поцелуев Антоновы пухлые губы, и заразился этим пламенем. Антон горел вместе с ним, стягивая с себя совершенно измявшуюся футболку. До того, чтобы расстегнуть ширинку на брюках, он дотерпеть не смог, потому что Арсений, не оборачиваясь, последовал его примеру и сдёрнул его же розовую футболку через голову, оставаясь абсолютным в своей невероятной наготе. Плывущим, расфокусированным взглядом Антон зацепился за широкие, но чудесно хрупкие плечи, за крепкую талию и бёдра, которыми, будто нарочно, Арс тут же плавно вильнул, подаваясь назад. — Ты невозможный, — Антон прижался всем телом, на пробу повторяя движения Арса и проезжаясь пахом ровно по его же ягодицам. Так приятно было мгновенно слышать и, главное, чувствовать отклик на свои действия и слова. Арсений приглушённо застонал в подушку и ещё раз толкнулся назад, послушно подстраиваясь, теперь уже вынуждая Антона почувствовать, как из глаз сыпятся искры. И снова ни вздохнуть ни выдохнуть, синхронные толчки и эти движения с оттяжкой, у Антона в мыслях было только одно — бескрайнее восхищение тем, что ему довелось в жизни оказаться так близко к самой яркой душе всего этого мира. — Антон, — тихо-тихо, он бы подумал, что ему послышалось, если б не чужая краснеющая в смущении шея и срывающийся на поскуливания голос, который он бы ни с чем не спутал. — Я хочу тебя поцеловать. Тот факт, что Арс был ещё способен формулировать такие длинные предложения, нужно было срочно исправлять. Антон с силой, которой ему раньше ещё не доводилось в себе обнаруживать, перевернул тело, окончательно разомлевшее под ним, и наконец смог посмотреть Арсению в лицо. — Я хочу этого ещё больше, — ласково прошептал он, наклоняясь к чужим губам и ловя обжигающее кожу дыхание. Больше Арсений не дал ему ничего сказать, прильнул влажно, мокро, до ужаса развязно, так, как хотелось сейчас обоим, и тут же, не прекращая тщательно вылизывать чужой рот, потянулся слегка дрожащими от возбуждения пальцами к штанам Антона. Через пару мгновений у них на двоих остались одни чёрные боксеры Антона, почти не скрывающие члена, сочащегося смазкой, от которой на ткани уже расползлось тёмное пятно. Но неловко быть просто не могло. О какой неловкости вообще могла идти речь, когда под ним лежал расхристанный Арсений со влажной, сбившейся на бок чёлкой, с ярким румянцем, до боли нежной улыбкой и быстро-быстро вздымающейся грудью? Всё это Антону одному. Он уверенными руками провёл по плечам, чувствуя, как расслабляются под прикосновением чётко очерченные мышцы. Наклонился к выступающим рёбрам, слизывая с них капельки пота, и наконец обхватил губами напряжённый сосок. Дрожь прошла по всему телу Арсения, заставляя его несдержанно всхлипнуть и вцепиться пальцами в чужие кудри. Антон зубами легко оттянул красную бусину, а вторую сжал пальцами, тут же медленно поглаживая. Арсений, кажется, больше затихать не собирался, хныкал и скулил, не скрываясь и ненасытно прося больше, пока Антон широким языком обводил подтянутый пресс и пупок, двигаясь ниже и ниже к заветному месту. У Антона натурально сжималось сердце от осознания, что его любимый требовательный характер Арсений не пытался прятать, особенно в момент близости, чего стоили только эти цепкие пальцы в волосах, направляющие его по пути, который Антон выводил дорожкой настойчивых поцелуев. А бесстыдно разведённые ноги и то, с каким восторгом и отдачей Арсений позволял ему толкаться между ними, проезжаясь уже совсем влажными боксерами по его ничем не прикрытому, сочащемуся смазкой члену… И стоны требовательные, местами даже капризные, когда Антон отстранился, чтобы наконец-то стянуть злополучные трусы — он хотел ещё ближе, чтобы кожа к коже вплотную и один общий жар на двоих. А потом разом, не давая себе времени на подумать — он и не смог бы сейчас — Антон обхватил своей широкой ладонью оба их члена и провёл на пробу вверх-вниз. Арсений вскрикнул и заметался под ним, беспорядочно хватаясь за шею, за плечи, хаотично оглаживая его спину и бока. — Пожалуйста… — синие глаза резко распахнулись, мгновенно ярким прожектором ударяя через взгляд Антону прямо в мозг, в сердце и выжигая разом все внутренности. Зрачок, заплывающий, кажется, за края радужки. В этих глазах бесконечным светом горела тьма, гипнотизировала, тянула к себе, так что Антон сам со стоном всхлипнул и глубоко поцеловал его, делая рукой ещё одно тягучее движение. На поцелуи больше не было сил, они бездумно жались друг к другу открытыми губами, едва успевая дышать и коротко постанывать от того, как правильно ощущалось это прикосновение одного члена к другому, притирание к чужой особенно нежной в этом месте коже. Выровняв темп, Антон принялся постепенно ускоряться, тут же захлебываясь воздухом, потому что Арсений, блеснувший на мгновение хитрым взглядом, вдруг подмахнул бёдрами в ответ и глубоко толкнулся ему прямо в кулак, размазывая по стволам их давно смешавшуюся смазку. Невозможный, бессовестный кот с этой сытой улыбкой; Антон не видел его никогда настолько расплавленным и мягким. В синих глазах играла чуткая безоговорочная влюблённость, а сам Антон не знал ещё, что смотрит на него такого разгорячённого и податливого совсем идентичным взглядом. — Я скоро, — сбивчиво мурлыкнул ему на ухо Арсений, вжимая Антонову голову лбом в собственное плечо, пока тот продолжал водить рукой туда-сюда, замирая лишь на мгновение, чтобы огладить большим пальцем чужую головку, распределяя по ней собственную смазку. — Ты хочешь?.. — договорить Антон был не в силах, даже стоны срывались с губ хриплыми и надрывными. Он бы закричал о том, как счастлив, что рядом с ним наконец-то живая душа, не просто душа, а Арсений с его ямочками на щеках, с его плавной кошачьей грацией и бесконечной влюблённостью. Этим криком стал новый поцелуй и остановка на пике, когда кончить хотелось обоим и прямо сейчас, но ведь Арсений, облизнув и без того блестящие от слюны губы, шепнул ему протяжное «да» и откинул голову на подушки, закатывая глаза наконец-то от удовольствия. Дрожащими пальцами Антон спустился ниже к ложбинке между крепких ягодиц и, будучи неспособным отказать себе в желании, всё-таки сжал одну, тут же заканчиваясь на месте от ощущения того, как правильно упругая кожа прогнулась под пальцами. Может быть, и хорошо, что он сейчас не мог посмотреть на это, потому что «аппетитно» не то слово, Антон бы с лёгкостью залил слюной им всю простыню. Арсений и не скрывал, что ему приятно до ужаса, и улыбался всё шире и шире, удивительно, что в своей иной форме он не был именно чеширским котом, с таким-то довольным лицом. — Ещё, — так отрывисто и вызывающе, Антон с ухмылкой спустился чуть ниже, притягивая его к себе за бёдра, и мысленно обозвал провокатором. Бессовестным провокатором, на чьё «ещё» Антон готов был вестись, пока не наступит какой-нибудь конец света. Он бережно огладил большими пальцами очаровательные тазовые косточки, и, отвлекая Арсения глубоким сладким поцелуем, опустил руку и на пробу толкнулся одним пальцем внутрь, тут же подхватывая чужой отрывистый стон и сцеловывая его с губ. Арсений почти с лёгкостью вытерпел первый палец, за ним второй и, даже когда Антон добавил третий, только недовольно рыкнул, но сразу же сжал в руках чужие мягкие бока, будто бы говоря, что всё в порядке, можно продолжать. Внутри было узко и тесно, у Антона медленно плавился мозг вместе с мыслями, потому что сильнее всего на свете хотелось поскорее заменить пальцы членом и войти на всю длину в чужое тело. Одними глазами Арсений сказал ему, что готов, и, когда Антон не в силах больше держаться, плавно толкнулся внутрь пока одной только головкой, Арсений вдруг опустил свои тёмные ресницы, обнял его лицо ладонями и, прижавшись в нежном поцелуе, сам резко насадился до конца. Антон ахнул и замер, забывая даже ответить на скользящие движения чужого языка. Горячо. Туго. Арсений сжался вокруг него на мгновение и сразу же медленно двинул бёдрами по кругу. И Антон наконец со всхлипом отмер, послушно толкаясь ему навстречу, поймал этот вязкий, опьянённый взгляд и нырнул с головой в волну удовольствия, накрывшую его бесконечной стеной. Арсений захлёбывался стонами, насаживался то резко и дико, то так медленно, что у Антона перед глазами разноцветными красками взрывалась реальность. Он сам хаотично прижимал к себе чужое тело, давил настойчиво на поясницу, так правильно прогибающуюся под ладонями, чувствовал, как Арсений вжимается в него животом, толкается в кулак и протяжно вскрикивает, когда член Антона проходится по простате. Антон сцеловывал с чужих щёк крохотные слезинки, брызнувшие из глаз на пике удовольствия, Антон словно сквозь вату услышал своё имя — протяжно и на выдохе — и сразу после пропал в бесконечно сладком развязном поцелуе, с которым Арсений бурно кончил ему в руку. Антону хватило пары толчков в растраханное отверстие, чтобы белёсые капли брызнули на простыню, а сам он мог обессиленно рухнуть рядом, сгребая не сопротивляющегося Арсения в охапку и целуя мелко в кончик носа, в прикрытые веки, в лоб и в макушку. Он не мог понять, почему ещё утром на лице Арсения поселилась тревога, но был счастлив теперь её не наблюдать. Был счастлив смотреть на него такого расслабленного и умиротворенного и иметь возможность касаться, прижимать ближе и ближе и проверять губами разгорячённый румянец на высоких скулах. — Скажи, что это всё по-настоящему. Тихий голос разрезал вязкую, тянущуюся мёдом тишину. Антон удивлённо поймал чужой взгляд и пальцем поспешно разгладил морщинку, залёгшую между бровей. — Для меня да, — постарался он улыбнуться. — Арс, что случилось? — А для меня? — перебил тот. — Я хочу быть с тобой, хорошо? — поднялся над ним на одном локте Антон. — А ты? — Больше всего на свете, — быстро-быстро заморгал Арсений, утыкаясь носом ему в шею и притягивая за спину ближе. Переплетая с ним пальцы, Антон окончательно понял, что действительно хочет. Хочет быть рядом, лежать вот так вместе, проводить время по утрам за ленивыми нежными поцелуями, говорить, даже пусть по ночам, завтраки готовить. Счастливым хочет быть и Арсения сделать счастливым. Наскоро умывшись, Антон отправился за графином с прохладной водой на кухню, но через пару секунд по шагам босых ног понял, что Арсений и сам пришёл следом, а значит, стакан ему в постель тащить не придётся. Со спины прижались, обвивая за талию и приникая щекой к лопаткам. — Хочешь что-нибудь посмотреть? — обернулся он, отставляя полупустой стакан обратно на стол. Арсений показался каким-то непривычно притихшим, даже не пошутил своей обыкновенной шутки на грани флирта, а ведь здесь было где разгуляться. Антон даже было подумал, что тот сейчас откажется и утянет его наконец-то спать не в четыре часа утра, а чуть раньше, но Арсений вдруг неожиданно кивнул и, привстав на цыпочки, с улыбкой клюнул его в губы. На диване они переплелись конечностями, да так, что невозможно уже было разобрать, где чьи руки и ноги. Антон расположился поудобнее, почти на сто процентов уверенный, что уснёт на середине, если они включат какой-нибудь фильм. Пульт не сработал. Неужели у них должны были отключить электричество? Напрягая память, Антон никак не мог выцепить оттуда ни одного объявления у парадной, а телевизор всё продолжал глядеть на них своим беспробудным чёрным экраном. Антон медленно перевёл взгляд на Арсения, мысленно надеясь, что тот уже уснул и ему не придётся вставать и разбираться со всей этой техникой. Арсений не спал. В светло-голубых глазах стояли прозрачные слёзы. Где-то гулко пробили часы с маятником.

***

Каблуки у ботинок стучали, Арсений даже не знал, почему, обо что они стучат, зачем. Пола здесь отродясь не было, потому что все эти помещения они ведь не взаправду. И Арсений не взаправду. Всё здесь было таким, грубая подделка, пародия на человеческий мир. Даже вон… стук. Только часы были настоящие. Огромные настолько, что всегда казались бесконечными, и длинный-длинный маятник раскачивался из стороны в сторону так долго, что никто бы не поверил, что он отсчитывает секунды, минуты или даже часы. Зал казался пустым, как и всегда, но Арсений, конечно же, знал, что стоит ему подойти к краю платформы и глянуть вниз в попытках разглядеть среди клубов тумана основание исполинского механизма, как в то же мгновение выяснится, что Паша всё это время был рядом. Смотрел ехидно и однобоко улыбался. — Ты самый непослушный из всей моей свиты. Арсений на всякий случай попятился от края. — Рад, что ты заметил. — Не знаю, как они терпят тебя. Удивительно. — Как-то терпят, значит, это возможно, — с Пашей рядом было тяжело находиться, на плечи будто бы одномоментно ложилось облако, не сказочно лёгкое и мягкое, а живое, многотонное и серое, вот-вот готовое пролиться дождём. — Ты снова чем-то недоволен. Арсений сделал ещё один шаг назад, но обернуться не посмел. В зале с часами Паша был иным, был тем, не существом, но силой, которую Арсений не хотел бы видеть. Улыбка и хитрый прищур — ложь, пусть Паша действительно никого никогда не карал, не злился, но и добра он не делал, он всегда воздавал по заслугам. Арсений заслужил быть сброшенным в эту пропасть и рухнуть обломками к подножию маятника, а потом исчезнуть, как исчезает всё несуществующее. Его тела не существовало уже долгие годы, и он отчётливо помнил, как когда-то был в восторге от того, как легко существовать в человеческом мире в одной лишь оболочке. Берёт он форму кота или нет — не важно, он всегда оставался плавным и свободным. Ложь. Свобода означала право на обладание самим собой в полной мере, Арсений своё право растратил. Времени здесь тоже не было, но Арсений знал, что вот-вот часы начнут свой ход и его жизнь снова начнётся, на короткий миг, но он сможет почувствовать себя хотя бы немного настоящим. Этим «вот-вот» он жил последнюю вечность. Часы вздрогнули. Арсений вместе с ними. — Ты всё знаешь, когда они пробьют в последний раз, я за тобой приду. Арсений, конечно же, и так это знал, выучил эту фразу наизусть, приноровился не чувствовать боль, когда его оболочка начинала трансформироваться, потому что он не мог ничего чувствовать. Боль была чем-то из прошлого. Его время пошло. Часы с маятником отсчитывали не минуты, не секунды и не часы, они отсчитывали каждый раз, когда Арсений мог оказаться в человеческом мире.