Выстрел первый.
20 сентября 2022 г., 16:28
Сбежавшая из Пруссии семья фон Гельц нашла себе укрытие в столице Российской Империи. Итэр, являвшийся вторым в очереди на наследство (после Дайнслейфа, по вине которого был совершён переезд), тут же задумал восстановить репутацию семьи своей в глазах дворянства, заступив на службу в императорский полк. Там он заимел близкое знакомство с Дилюком Рагнвиндром, что оказало большое влияние на политические взгляды молодого князя.
Вскоре его, как и Рагнвиндра, призвали на войну, чтобы остановить войско Наполеона. Сестра долго не могла смириться с этим и не хотела отпускать своего младшего брата на верную смерть. Впрочем, князя Рагнвиндра отпускать она также не хотела, ведь он за короткий срок смог стать близким другом для их небольшой семьи. Люмин провожала брата-близнеца со слезами на глазах, и ему было ещё больнее покидать её.
— Не волнуйся, мой друг, я обязательно вернусь к тебе, — успокаивающе улыбался он, поглаживая светловолосую по плечам. — И не просто вернусь живым, но и принесу с собой победу! — Люмин шёпотом соглашалась, но удерживать слёзы так и не могла, отчего щёки становились у неё мокрыми и с красным румянцем.
— Я прошу тебя, береги себя. У меня ведь только ты и остался… — наказывала ему сестра. — Ты и князь Рангвиндр, больше у меня никого и нет.
***
Сестринская любовь Люмин фон Гельц не покидала своего младшего брата даже за границей. Потому, когда он вернулся в Россию, вернулся в свой родной дом, она, казалось, была рада более всех. Итэр в своей сестре души не чаял и был очень рад возвратиться в усадьбу, которая задышала новым воздухом по его возвращении. И хоть дни и потеряли свою праздность, но теперь, после долгого и томительного ожидания новостей, каждый день был отличен друг от друга. Ещё в детстве они, будучи близнецами, являлись двумя самыми преданными друзьями, имели общие интересы и взгляды. Но теперь, казалось, между ними выросла некая незримая стена. Люмин и Итэр противились, старались не замечать перемены, но с течением времени непонимание друг друга проявлялось всё больше в самых различных ситуациях: в спорах, в банальном разговоре, в случайно брошенном слове. — Я решительно не понимаю ваших идей, ты уж меня прости, Итэр! — покачала головой девушка, хмуря лоб и поджав губы. Они не первый раз за последнее недели возвращались к этой теме, но теперь, когда Итэр состоял в обществе заговорщиков, как и князь Рангвиндр, всё это перестало быть лёгкой перебранкой. Люмин внимательно вглядывалась в лицо своего брата, всей душой стараясь понять, что им движет. — Даже Дайнслейф не может понять, что у тебя на уме… — Да что мне Дайнслейф! — махнул рукой фон Гельц и встал изо стола, подходя к сестре. Он смотрел на неё с лёгким прищуром и весело улыбался, — Пойми, так будет лучше! Мы изменим Россию в лучшую сторону; то, что происходит сейчас, не может длиться вечно. — Потому вы решили сами править судьбою государства, — плечики Люмин дрогнули, будто от холода, голова поникла, а светлые кудри спали на горящие щёки. Через мгновение она подняла голову, вперив в брата решительный взгляд. Тот заробел, сам не понимая отчего. — Я понимаю, что вы хотите всё изменить, что вы преследуете благую цель, но… Но почему именно вы? Не лучше ли жить пока так, как живётся? Мы же не худо живём, а? Что ещё вам нужно?.. — Carpe diem, — вздохнул он и отвернулся к окну. Он не любил выслушивать упрёки от сестры: её взгляд в такие моменты был тосклив и заставлял его сердце трепетать, отчего все светлые идеи в его голове казались не такими уж светлыми. Он понимал, что Люмин не видела того, что видел он, потому не разделяла его мыслей, и спорить из-за этого с ней было бесполезно. Её женское сердце не могло принять даже мысли о какой-то возможной революции. Где революция, там кровь и жертвы… Юноша прикрыл глаза и привычным движением поправил воротник мундира, резко ставший для него тесным. Люмин же чувствовала, что каждый остаётся при своём мнении и решила больше не терзать ни себя, ни брата. Девушка мягко улыбнулась ему, сама поправив воротник молодого человека, и вышла из его комнат. Тем же вечером Итэр уехал на квартиру к Дилюку, где и собирались товарищи и друзья, объединённые одной идеей. Люмин знала многих из них — эти молодые офицеры и господа часто захаживали к ним, но всё с поспешностью, да по делу, надолго не задерживаясь, так что до официальных знакомств встречи почти никогда не доходили.***
Когда прибыл гость, Люмин спускалась вниз по парадной лестнице в гостиную. Ещё никто из прислуги не успел сообщить о нём, и тот стоял в передней словно в нерешимости, потому как приехал раньше назначенного часу. Люмин также замерла в нерешительности, чуть выглядывая из-за резных перил и стараясь опознать в военной выправке только что приехавшего человека знакомого своего брата. Молодой человек же снял с головы треуголку, отряхнул её от снега и огляделся по сторонам в поисках швейцара. Он сделал пару шагов к дверям гостиной и, вскинув рыжую голову, тут же заметил на лестнице фон Гельц. Неожиданный взгляд его глубоких синих очей вызвал румянец на щеках молодой девушки, и она тут же собралась сходить вниз, но из комнат гостиной уже подоспел её брат. — Аякс! — воскликнул он на ходу, и хлопнул гостя по плечам. — Почему же никто не доложил?! Благодарю, что пришёл; проходи же скорее в гостиную, скоро все будут. Люмин, отбрасывая своё смущение, будто она маленькая девочка, осторожно спустилась к двум юношам. Они, закончив с приветствиями, обернулись к ней. Наконец вышли запропастившиеся куда-то швейцар и лакей, выхватывая из рук гостя его шинель. — Ну где ты был раньше? — беззлобно упрекнул слугу Итэр. На лице младшего брата от встречи с другом сияла улыбка. Вновь положив руку на плечо Аякса, он представил ему сестру, — Кажется, вы ещё не представлены друг другу? Что ж, моя старшая сестра — Люмин фон Гельц. А это сослуживец и мой друг, Аякс Вульпесов-Монодон. Аякс, не сводя своего глубокого взгляда с подающей руку девушки, мягко пожал её ладонь. Люмин же вежливо улыбнулась, вспоминая, что была о многом наслышана от князя Дилюка Рагнвиндра об этом молодом человеке. После их короткого знакомства Вульпесов-Монодон стал заезжать чаще, как показалось самой Люмин. Аякс был высоким юношей лет двадцати от роду, служивший с Рагнвидром и братом фон Гельц в одном полку; образованный, как приметила девушка за редкими беседами с ним; с пылкою душою и с большой любовью к своей стране. Другом Аякс был завидным: за своих товарищей он готов был бросаться и в огонь, и в воду, и в бездну. Люмин же к молодому Вульпесову-Монодону относилась неоднозначно, но испытывала к нему достаточную симпатию, чтобы вести диалог. Аякс был человеком с чистым сердцем, но голова его была не совсем в порядке. Иногда он был необыкновенно весел, а в другое время ужасно мрачен. Но, как и её брат, и друг, он состоял в Союзе, и взгляды политические разделял ровно те же, что и князь Рагнвиндр. Аякс жил идеей процветания России; он пылал мыслями об этом, и пламя его сжигало всех вокруг, в том числе и его самого. И его образ мечтателя-романтика заставлял юное сердце Люмин встрепыхаться, а саму девушку прислушаться к революционным идеям. Аякс никогда не отличался осторожностью и говорил всё то, о чём знал и что думал, и для него был не секрет, что княжна фон Гельц знает всё про Союз от брата своего и от Дилюка, с которым в последнее время вела только переписку, а до визитов или личных встреч у них не находилось времени. Потому Аякс и говорил с Люмин об этом, не придерживаясь мнения, что женщинам не место в политике: — Век военной славы кончился с Наполеоном, дорогая Люмин, — жарко распалялся юный поручик. — Теперь настала эпоха освобождения народов от угнетающего их рабства. И неужели русский народ, заявивший о себе столь блистательными подвигами в войне истинно отечественной, не свергнет собственного ярма и не отличит себя, когда дело идёт о спасении отечества, счастливое преобразование коего зависит от любви нашей к свободе. Взгляните, взгляните на народ — разве вы не видите, как он угнетён? Торговля падает, промышленности тоже нет, бедность доходит до того, что нечем выплачивать любые налогообложения! Войско всё ропщет. И вы не понимаете общество и идей наших? При сих обстоятельствах не трудно было идее нашей распространиться и окрепнуть, придя в состояние грозное и могущественное. Почти все просвещённые люди или к оному принадлежат, или цель его одобряют. Общество по своей многочисленности и могуществу — вернейшее для них убежище. Скоро оно восприемлет свои действия, освободит Россию, а там, быть может, и Европу… Великое дело совершится, и нас провозгласят героями века! Эта речь настолько воспламенила сердце Люмин в тот вечер, и она долго помнила, с каким жаром говорил Аякс.***
Нынче брат Люмин отлучился и прибыть должен был на днях. Дом без него стал пуст и скушен, и только известие о бале у дальней русской родственницы немного скрасило будни молодой княжны. Люмин фон Гельц никогда не пренебрегала балами, хотя ей не всегда было приятно здешнее светское общество, присутствовавшее на раутах. Но она принимала приглашения уже третий год, и за ней успели поволочиться ухажёры, что было не по душе ей. — Hast du die ganze Nacht so gesessen, Liebes? Die Morgendämmerung wird bald dämmern, schlafen gehen: Morgen ist ein schwieriger Tag und abends — ein Ball, — вокруг постели с канделябром в руках ходила нянечка-немка Люмин и Итэра. Она очень любила своих воспитанников и никак не могла не уехать вместе с ними, когда те покидали родные края. Те тоже любили её, как дети любят своих матерей, хоть та и не знала на русском ни слова. Морщинистая холодная рука няни легла на лоб фон Гельц. — Du bist so rot geworden! Bist du krank? — Kleinigkeiten, Kindermädchen! — Люмин отвернула голову, светлые волосы её в лунном свете казались почти белыми. Девушка судорожно вздохнула, покосившись на письмо, лежавшее на прикроватной тумбе. Письмо то было от Вульпесова: «Ваш верный друг Вульпесов-Монодон». Нянька уже собиралась уходить, как Люмин тихо окликнула её: — Warte… Sag mir besser, wie denkst du, kann eine Person, die völlig ins Geschäft vertieft ist und nur dafür allein brennt, lieben? — Verliebe dich, Liebling? — лукаво спрашивает няня, садясь на постель против воспитанницы. — Ich glaube vielleicht. Liebe ist zu allem fähig… Aber wirklich, ich bin hier nicht der Richter. Aber trotzdem… ich denke, es kann. Verrätst du mir seinen Namen? — Nein, — тихо промолвила Люмин, задумавшись, и улеглась, накрывшись тёплым одеялом. — Ich habe nur gefragt, — женщина лишь улыбнулась, погладила девушку по волосам, точно в детстве, и тихонько вышла за дверь, по пути задув все свечи и погрузив комнату во мрак. И в тот момент Люмин показалось, что старушка-няня всё поняла и прознала, но та лишь улыбалась.***
Бал блистал и был в самом разгаре, когда Люмин фон Гельц прибыла. Уже вовсю играли скрипки, шла кадриль, и пары по полу кружили. Люди были одеты по последним модам, приветствовали друг друга и всеми силами показывали «дружелюбие». И всё же, краски бала, громкая изысканная музыка и шампанское не оставили равнодушной и Люмин: она была весела и особенно красива в тот день. Она наслаждалась танцами и украшала этот вечер своим благосклонным настроением. Иногда она замечала на себе взгляд Вульпесова-Монодона, что также был здесь. Когда Люмин выдалось мгновение передохнуть, она ушла к колонам и завела беседу со своими подругами, ждавшими приглашение на предстоящую мазурку. Не успела девушка перевести дыхание, как к ней, стуча офицерскими каблуками по паркету, подошёл франт. Она узнала его: мужчина этот волочился за ней не первый месяц, и к тому же в её семье его не жаловали — он сделал много пакостей Итэру на службе, и тех уже смело называли недругами. Он по-щегольски поклонился. Люмин, не зная всех подробностей их с Итэром неприязни друг к другу, вежливо улыбнулась ему в ответ. — Не окажите ли мне честь потанцевать мазурку с вами? — спросил он, полный уверенности, и протянул ей свою руку в белой перчатке, горделиво вскинув подбородок. Люмин склонила голову, из-под лобья осматривая зал. Юноши, что пригласил её на мазурку раннее, видно не было, и она начинала паниковать. — Извините, но мазурку я обещала другому, — заметив её растерянность, он ядовито усмехнулся и пробасил: — И где же тот счастливец, княжна? Что-то его не видно, а мазурки звуки уж играют… — он непозволительно наигранно оглядел залу. Заметив приближающегося к ним и аккуратно, но быстро лавирующего меж людьми Вульпесова, тот вскинул бровь: — Уж не он ли вас ангажировал? — Вы ведёте себя непозволительно, — с лёгкой хрипотцой в голосе сказала Люмин. От разговора с этим назойливым господином ей становилось дурно. На разговор их более никто не обращал внимания. — Послушайте, мой вам совет, frau, не водились бы вы с ними. К слову, где же ваш брат? Почему не на бале? Ах, верно, всё по делам ездит. Так знайте, то, чем занимаются эти молодые люди и ваш брат в частности, — он понизил голос, но музыка и без того заглушала их разговор. — Очень, очень неправильно! Это позор — быть такими вольнодумцами, как они. И стыдно должно быть вам, что вы такие же, как они. А вы — дама, при всём уважении! — Да как вы смеете… Порочить имя моей семьи и моего брата в частности?.. — слёзы злой горечи и несправедливости застыли в глазах фон Гельц, и она невольно повысила голос, привлекая внимание стоящих близ людей. Мона, аккуратно подойдя к молодой подруге, взяла её под руку и увела к балкону, чтоб та не выдала слёз на людях. Аякс Вульпесов-Монодон не подоспел на разговор, но слышал из него достаточно. В груди у него родилось чувство гнева, и он был оскорблён, и после бала, когда на крыльце он пересёкся с тем офицером, который и думать забыл о беседе с молодой княжной, остановил его на разговор.***
«Откуда, откуда он узнал о вольных идеях Итэра?..». Около двух дней Люмин терзала себя страшными мыслями, опасаясь за брата, за идеи и за общество. От волнений здоровье её пошатнулось: она похудела, побледнела и в нетерпении ждала возвращения Итэра. Молчала, когда нянечка спрашивалась о здоровье её — не хотела волновать старушку лишний раз. Вечером, накануне приезда фон Гельца, в усадьбу заехала давняя подруга Люмин — Мона Мегистус. Та была высокомерной и манерной дворянкой, но очень дорожила своей дружбой с Люмин. И Люмин дорожила своей дружбой с ней. Она, придав лицу своему выражение сплетницы, рассказывала Люмин последние события в высшем свете. Одним из таких было известие, что завтра же утром состоится дуэль. — Чья же? — Люмин в волнении схватила дворянку за руку. — Вульпесов-Монодон и, кажется, какой-то отставной офицер, — легко ответила ей девушка, отряхая с мехов снежинки. — Ну, будь здорова, mon ami. Я пойду: нынче в театре показывают балет. Говорят, просто необыкновенная пьеса! Итэра и Дилюка (который обещался приехать вместе с братом фон Гельц) девушка ждала, как спасителей положения. Она верила, что Рагнвиндр сможет, как и всегда, образумить Аякса, имея над ним большое влияние. Мужчины же не приехали тем вечером, и ночь всю Люмин не смыкала глаз, стоя у окон комнаты, настороженно наблюдая за дорогой. Со двора доносился лишь лай собак, да завывания метели… И только под утро послышался бег лошадей, скрип упряжки, и к крыльцу подъехала кибитка. Встрепетнувшись от лёгкой дремоты, девушка выбежала на улицу, встречая брата и друга на пороге. — Что с тобою, Люмин? — воскликнул Итэр, придержав сестру за локоть, рассматривая её заплаканное лицо. — Что случилось? — также обеспокоенно поинтересовался Рагнвиндр, хоть лицо его и не выражало каких-либо ярких эмоций. — Дуэль… — по новой начала захлёбываться в рыданиях девушка. — Чья? Где? — А-аякс Андреевич и отставной офицер Николай Фёдорович сейчас же на рассвете, — Люмин вздрогнула, зимний холод пробирал тело: без шубки было морозно. — Ты знаешь где? — Дилюк, волнуясь, мягко потряс девушку за плечо; глаза его внимательно всматривались в её лицо. — Ну же. — У реки. — Вот чёрт!.. — Рагнвиндр гневно покачал головой и поспешил к кибитке, прикрикнув кучеру: — К реке! Да поживее! — Постой, Дилюк, я с тобою!.. — Люмин прыгнула за ним и, невзирая на протест князя и просьбу брата остаться дома, поехала с ним. Она боялась не успеть, увидеть на белом снегу тело Аякса в багровых водах. Мысли её волнений не убавляли: «Зачем он вызвал офицера на дуэль? Из-за оскорбления своей чести?». Дилюк всю дорогу молчал, нервно теребя воротник мундира и нетерпеливо поглядывая вокруг. Для него Вульпесов-Монодон был как второй младший брат, и всякая опасность, грозившая Аяксу, казалась ему личным делом. Кибитка подъехала к реке, когда секунданты отмеряли шагами барьеры на белом снегу. Солнце только поднималось, освещая землю слабыми лучами. Картина спокойной природы никак не вязалась с тем, что происходило у берега. Дилюк тотчас же выскочил и побежал к дуэлянтам и секундантам, а Люмин, в свою очередь, замерев в оцепенении, осталась в кибитке и неотрывно наблюдала за силуэтом в шинели — Аяксом. Сердце девушки гулко стучало где-то в ушах, но по ощущениям ухнуло вниз; руки тряслись, а холод уже не чувствовался ею. Что-то тревожное поднималось у неё из груди, овладевая головою и мыслями. Она не могла слышать о чём говорили мужчины, но через пару минут Дилюк, чуть обозлённый и тревожный, вернулся к кибитке. — Будут стреляться, — угрюмо вздохнул он, опередив вопросы княжны. — Мне нельзя вмешиваться. Секундант уже спросил их о примирении, но никто их них не отступил от своего решения. Остаётся только ожидать… Вот, Аякс — повеса! Как бы чего не вышло… Отмерили тридцать шагов. Дуэлянты встали к барьерам. По команде начали сходиться, на шаге поднимая оружие друг на друга. Люмин смотрела на это, и лицо её побледнело, став по цвету как снег вокруг. Её тонкие пальцы вцепились в крепкое плечо Дилюка и она, затаив дыхание, как он и сказал, ожидала. Первым выстрелил офицер. — Он промахнулся? — судорожно прошептала Люмин и тут же с сожалением и страхом заметила, как качнулась фигура Вульпесова. Одну руку он прижал к своему плечу. — Ерунда, — твёрдо ответил Рагнвиндр, стараясь придать себе спокойное выражение лица, но всё его тело выдавало напряжение. Глаза его неотрывно следили за действиями друга. — Просто царапина, пуля соскользнула… Аякс Вульпесов-Монодон выстрелил в ответ. — В воздух, — выдохнул Дилюк и прикрыл глаза в облегчении. Дуэль окончилась. — Ко мне прислушался…***
Ранение Аякса и правда было нестрашным — ему повезло, и рана оказалась вовсе не смертельной. Молодого дуэлянта, отбросив волнения и страхи, Люмин навестила почти на следующий день. — Вы молодец, Аякс Андреевич, что отстояли честь. И за свою, и за моего брата, и за князя Рагнвиндра… Благодарю вас, — он поднялся с подушек, на которых лежал в горячке: всё же рана давала о себе знать. — Я буду с вами, дорогая Люмин, откровенен, вы разрешите? Не весь я слышал ваш разговор с тем офицером, и жаль мне, что я тогда не подоспел вовремя. Но того, что услышал, мне хватило, и я тотчас же вызвал его на дуэль. Что удивительно, он оставался всё таким же насмешливым и принял вызов за шутку, право слово… — Аякс чуть пошатнулся, хватаясь рукою за плечо вновь и чуть поморщив лицо от боли. Люмин поддалась вперёд, чтобы не дать упасть молодому человеку. — Это ничего, это пройдёт… Я сказал, что хочу быть честен с вами. Что ж, я вызвал его на дуэль сначала не из-за оскорбления деятельности и взглядов наших… Я бросил вызов… Из-за вас. — он замолчал и, тяжело дыша, мягко и с опаской смотрел на Люмин. Казалось, услышь он отказ, тут же бы залился слезами. — Простите мне, если для вас это как-то пошло. Но я не могу допустить даже мысли, чтобы вас как-то задевали. Я был не в праве как за даму вызвать его, ведь вы мне не жена и не невеста. Но я испытал страшный гнев, — он говорил слова сквозь зубы, словно все неприятные чувства вновь овладели им. — И… Я люблю вас, Люмин, я боле не смею молчать…
