lost myself

В жизни так бывает;

Ты кричишь, но никто не замечает.

Когда что-то внутри тебя навсегда умирает.

Иногда мир ломается. Не трескается по швам, не проседает, а разламывается на тысячи острых осколков, которые больно ранят просто за то, что ты осмелился дышать рядом. И ты стоишь посреди этого хаоса, сжимая в кулаке один такой осколок, и не можешь понять: за что? В чём был смысл этого испытания? В какой вселенной справедливость выглядит как падающий на тебя гранитный свод, под тяжестью которого хрустят кости и рвутся души? Эбири всегда верила, что за чёрной полосой непременно последует белая. Это была её детская, наивная религия, выстраданная за годы недетских потерь. Она научилась искать солнечные зайчики в кромешной тьме, откапывать крупицы надежды в грудах пепла. Когда умер отец — скоропостижно, грубо, оставив после себя лишь недосказанность в виде пустоты и боли, она искала утешение в том, что он не мучился долго. Что там ему будет лучше, раз его забрали так рано. Когда погиб старший брат, сражённый тупой жестокостью уличной разборки, она цеплялась за его последнюю волю — простить того, кто был рядом с ним. Кого он считал другом. Даже умирая. Она была на пути прощения. Потому что надо было выживать. Потому что надо было идти дальше ради матери, которая таяла на глазах, как свеча, зажжённая с двух концов. Она строила свой хрупкий мирок из осколков, склеивая их улыбкой и упрямым «Всё будет хорошо. Всё наладится». Заставляла себя вставать по утрам, готовить завтрак, делать уроки, гладить одежду — ритуалы, которые создавали иллюзию контроля, иллюзию порядка в мире, где царил абсурдный, бессмысленный хаос. Она верила, что если очень стараться, быть сильной, не тонуть в ненависти и злобе, то Вселенная если не наградит, то хотя бы перестанет бить по больному. Но вера оказалась не бесконечной. Вселенная, казалось, лишь ждала момента, чтобы нанести следующий удар. Ещё точнее, ещё больнее. Баджи бала уверена, что скоро она настолько привыкнет к боли и утратам, что ее сердце никак не будет реагировать. Неосознанно она готовилась всегда к худшему. Чтоб не расстраиваться сильнее. Не помогло. Стало только хуже. Помимо всего добавилась вечная паранойя. Почему ее семья? Почему Эбири? Почему она, уже и так прошедшая через горнило потерь, снова должна была терять? Что она сделали не так? Может, в прошлой жизни они были тиранами и убийцами, и теперь отрабатывали карму? Но она смотрела на мать — добрую, уставшую женщину, которая отдавала последнее, чтобы дочь ни в чём не нуждалась. Смотрела на фотографию отца — он смеялся, обнимая своих детей, и в его глазах не было ни капли зла. Смотрела на брата — весёлого, безрассудного, который мечтал построить для всех бездомных животных приют. Где тут место для кармического возмездия? Это была не справедливость. Это был слепой, бессмысленный произвол. Рок, который выбрал их мишенью просто потому, что так вышло. Потому что кто-то должен в этом мире страдать во имя… Чего? Равновесия? Похоже. И на этот раз пал выбор на них. Каждую потерю разделял с ней Манджиро. Эбири иногда даже смешно становилась от того, насколько их несчастья похожи. Но неизменно было одно — они были друг у друга. Но имеет ли это какое-нибудь значение сейчас? С их последней ночи прошло больше двух месяцев. Но она помнила его касания. Его шепот и взгляд. Сколько уже раз Баджи ошибочно верила, что их утро следующим днем ничего не испортит? Много. Очень много. Чтоб разбить эту иллюзию хватило одного звонка. Одного проклятого звонка. Манджиро потерял дедушку. Тогда он был спокоен. Разбито-спокоен. Но Эбири знала, что внутри Сано бьется в агонии от распирающей его боли. После похорон что-то поменялось. Ему не хотелось, чтоб кто-то страдал из-за него. Чтоб кто-то тратил своей время на него. Он не хотел чтоб она отдавалась ему, забывая про себя. Она стала иссыхать на его глазах. Всю энергию, что в ней была, Эбири стала отдавать Манджиро. До последней капли. Сано отгораживался от всех стеной молчания, но Эбири была упрямой. Пока он, спустя несколько дней после похорон, заметно не отдалился. Эбири думала, ему нужно время. Может, она через чур задавила его своим нахождением рядом? Своим вниманием? Нужно побыть одному. И ей тоже. День. Два. Три. И так, пока в один из вечеров ей никто не открыл дверь. Не открыли и позже. Не открыли и следующим днем. Переживание резало горло, но она готова была ждать. Приходила каждый день, принося в контейнерах его любимую еду. Тихо стучала, напоминая, что ему надо поесть. Что она рядом. Думала, что ее присутствие, даже за дверью, — это якорь. Осознание, что он не один. Но с каждым днем молчание его становилось все громче, все плотнее. Еда оставалась нетронутой. И до нее дошло, медленно и болезненно — ему не нужно все это. Не нужна помощь и поддержка. Он хочет исчезнуть. Баджи, сдерживая слёзы, говорила, что готова еще подождать, только бы он пришел в себя. Но она не понимала, что говорит она с пустотой. — Он ушел, Эби. Его нет уже неделю. Мы не знаем где он. Тогда слова Рюгуджи, которому было невыносимо наблюдать за всей картиной, ударили прямо в сердце. Как ушел? Куда ушел? Надолго ли? Навсегда. Она без остановки нажимала на звонок. Стучала и звала его. Громко, настойчиво. И только эхо в пустой прихожей ответило ей. Её рука безвольно опустилась. Она не плакала. Она просто смотрела на непробиваемую дверь гаража, которая вдруг стала монументом её ошибки. Она хотела дать ему пространство, а он воспринял это как разрешение на бегство. Тогда в тихой, беспомощной пустоте витал лишь один вопрос: почему она не ломала эту дверь каждый день. Почему отпустила? Девушка звонила ему. Сотни раз в день. В ответ слышала лишь «Приносим извинения. Набранный Вами номер не существует» мягким женским голосом, который успела успела возненавидеть. Он ушел. Не на день. Не потому что надо было отлучиться ненадолго. Он исчез. Испарился. Собрал все свои вещи. Всех своих демонов. Не попрощавшись, не оставив следов, как будто стёр сам факт своего существования из её реальности. И время, обычно такое стремительное, вдруг растеклось тягучей, мутной лужей, в которой она увязала по колено. Каждый день был похож на предыдущий, а недели сливались в одно бесконечное, безвкусное пятно. В первую неделю еще пахло им. В воздухе витал призрачный шлейф его одеколона, на подушке осталась вмятина от его головы. Она ловила эти запахи, как утопающий — соломинку, зарываясь лицом в его футболку, что он оставил на стуле. Знал, что ей она нравилась. Телефон стал продолжением её руки. Пальцы сами набирали его номер, посылали в пустоту отчаянные сообщения.

Эбири

Майки, ты где?

Давай поговорим

Ответь мне

Пожалуйста.

Она засыпала с телефоном у уха, просыпалась от его вибрации, но это были лишь уведомления от приложений, кричащие о чужой, продолжающейся без неё, жизни. За окном стоял теплый май. Это был ее любимый месяц года. Но сейчас солнце казалось подделкой. А его свет — плоским и ненастоящим. Он был настоящим. Настоящим солнцем в ее жизни. На второй неделе надежда стала гнить, издавая тяжёлый, сладковатый запах отчаяния. Она созванивалась с друзьями, чтоб узнать хоть какую-то информацию. Но те лишь разводили руками. Дракен клялся, что Сано ему ничего не говорил. Он тоже оставил его. Ничего не сказав. Не дал даже намека, где его можно найти. К ней приходили Исао с Каяне. Но она даже не чувствовала их присутствие. Их слова не доходили до смысловых центров, разбиваясь о глухую стену непонимания. Она начала ненавидеть телефон. Бросила его в угол дивана, где он и лежал, периодически заливаясь бесполезным светом. Это все равно не он. А до остальных ей не было дела. Она пыталась читать. Взяла в руки книгу, которую они читали вслух друг другу. «Три товарища», по совету Сано. Ему нравился этот роман. Он вслух читал свои любимые моменты о дружбе, а Эбири — лиричные отрывки о любви. Прочтение было для них тихим разговором о важном. Тогда он сказал ей, что она чем-то похожа на главную героиню. Ей стало интересно — чем это? — Вот дочитаешь и обсудим. Потому глаза скользили по строчкам, но буквы не складывались в слова. Это были просто чёрные мушки на белом поле. Она механически переворачивала страницы, не понимая и не запоминая ни единого слова. Окно стало её единственной границей. С одной стороны — она, застывшая в коконе собственного горя. С другой — мир, который осмелился продолжать жить без него. Май за окном был наглым, ярким предателем. Солнце било в стекло с беззастенчивой настойчивостью, заливая подоконник слепящими бликами. Дерево под окном, ещё недавно стоявшее с голыми, тоскливыми ветвями, теперь буйно зеленело, и каждый листок, качаясь на ветру, словно дразнил её своим бессмысленным жизнелюбием. Где-то там смеялись дети. Их крики долетали до неё приглушённо, как сквозь толщу воды. Она не видела их, только слышала — эти звуки были похожи на щебет непонятных, чужих птиц. Кто-то косил газон. Запах свежескошенной травы, обычно такой пьянящий и радостный, просачивался в щели рамы и казался ей удушающим, сладковато-гнилостным. Он напоминал ей о жизни, которая идёт без неё. Она сидела на своём привычном месте, поджав под себя онемевшие ноги, и не смотрела — вглядывалась. Но видела она не яркую зелень, не синее небо. Её взгляд был обращён внутрь себя, а стекло было лишь экраном, на который она проецировала свои пустые мысли. Она ловила краем глаза движения; пролетит птица, проедет машина, промелькнёт тень прохожего. И на долю секунды в груди ёкало что-то похожее на надежду. А вдруг? Вдруг это он? Но нет. Это никогда не был он. И надежда гасла, превращаясь в ещё более горькую желчь, в ещё более тяжёлую пустоту. Её мать иногда тихо заходила в комнату, чтобы поменять воду в стакане на подоконнике или оставить тарелку с едой. Она бросала на дочь быстрый, полный боли взгляд и так же тихо удалялась. Эбири почти не реагировала. Её мир сузился до точки — до этого окна, за которым бушевала чужая, неправильная, без него, жизнь. Она стала призраком у стекла. Немым наблюдателем чужого праздника. И самое страшное было в том, что эта ненавистная, кичливая красота мая понемногу становилась её единственной реальностью. Она уже почти не помнила его запах. Звук его голоса стал призрачным и далёким. А вот скрип этого подоконника, узор на стекле, тень от ветки в полдень — это было осязаемо. Это было её теперь. Её тюрьма и её единственный островок. Так прошло еще полтора месяца. Комната превратилась в отражение ее запустения. Книга так и осталась лежать на полу, раскрытая на той самой странице, которую она так и не смогла дочитать. Поверхности покрылись слоем пыли, напоминающей серый бархат забвения. Река старалась разговаривать. Она не хотела, чтоб такое состояние продолжалось дальше. Но она ничего не могла сделать. Только менять подносы с почти нетронутой едой. На просьбы поговорить или поесть хотя бы немного, Баджи лишь качала головой не в силах вымолвить ни слова. Ком в горле стоял такой огромный, что не пропускал даже воздух. Она часами сидела на подоконнике, вжавшись лбом в холодное стекло, и смотрела на улицу. Не видела, но все равно смотрела. Глаза её были пусты, как окна заброшенного дома. Сон превратился в поле боя. Она боялась закрывать глаза. Её настигали не кошмары, а изощрённые пытки. То она слышала его смех за спиной, оборачивалась, и просыпалась с криком, зажатым в горле. То видела его спину; он уходил, и сколько бы она ни бежала, расстояние между ними только росло. Просыпалась с ощущением, что её сердце вырвали и бросили обратно, обледеневшее и окровавленное. Она стала бояться темноты. Ей мерещилось. Всякое. Спала при свете настольной лампы, отбрасывающей на стену уродливые, пугающие тени. Затем Эбири вовсе перестала узнавать себя в зеркале. Существо с землистым лицом, впалыми щеками и огромными, синими кругами под глазами. Глаза — мёртвые, потухшие, постоянно на мокром месте. Слёзы текли сами по себе, без причины, тихо и беспрестанно. Она перестала их вытирать. На ней была одна и та же серая кофта, помятая, в пятнах от еды и слёз. Она в ней и спала, и ела, если так можно сказать, и часами сидела у окна. Мысли перестали быть связными. В голове стоял ровный, высокий звон, сквозь который прорывались лишь обрывки ее молитв. Комната, город, жизнь — все это перестало существовать. Осталась только она, холодное стекло и лучи солнца, беззвучно падающие в чёрную пустоту, в которой он исчез. Десять недель. Семьдесят три дня. Одна тысяча семьсот пятьдесят два часа. Каждый из них — как год одиночества. Если она будет вспоминать когда-нибудь этот жаркий июль — внутри будет лишь холод. Каяне стала её тенью, её ангелом-хранителем с настойчивостью, против которой нельзя было устоять. Она приходила каждый день, без исключений. Она не спрашивала «как ты?», потому что ответ был очевиден. Она действовала. Сажала Эбири в ванну и молча мыла её волосы, пока та сидела, безучастная, глядя в одну точку. Она втирала крем в её исхудавшие, покрытые мурашками руки, бормоча что-то о том, какой отличный увлажняющий эффект. Когда Река была на работе, готовила простейшие блюда — овсянку, бульон — и сидела с ней, пока та хоть несколько ложек не отправит в себя. Эбири реагировала на это апатично, почти как растение. Она позволяла делать с собой что угодно, не оказывая сопротивления, но и не участвуя в процессе. Её взгляд оставался пустым. Самым страшным и тяжелым была ночь. Каяне заметила, что Эбири не спит. Она просто лежала с открытыми глазами, источая тихий ужас. И Каяне, посоветовавшись с матерью Эбири и знающим врачом, подсыпала ей в еду лёгкое, но эффективное снотворное. Тогда она впервые за долгое время смогла поспать больше трех или четырех часов. А сон, наконец, за эти долгие недели не был фрагментированным кошмаром или пустотой. Он был осязаемым. Она стояла на пустынной платформе старой станции, той самой, где они с братом в детстве ждали поезда. Было туманно и тихо. И тогда она увидела его. Кейске. Он стоял, прислонившись к столбу, в своем привычном бомбере, с железной банкой колы в руке. Он выглядел точно так же, каким она запомнила его в последний раз — усталым, но с лёгкой ухмылкой. Выдыхает пар изо рта и смотрит на Эбири. — Ну и видок у тебя, мелкая. Совсем руки опустила? Она не могла пошевелиться, не могла сказать ни слова. Только смотрела, и в груди вскрылась старая, незаживающая рана. — Мне так тяжело, Кейске, — шепотом, полным слез, произнесла девушка. Парень кивнул. Без тени насмешки. — Знаю. Я же видел. Видел, как ты себя гробишь. И маму замучила, и подругу эту — Каяне, кажется? Девчонка уже на изводе, a ты даже «спасибо» сказать не можешь. — Я не просила… — Конечно, не просила. Ее и не надо. Она просто хочет быть рядом. Его слова не были злыми. Они были констатацией факта. От этого они били ещё больнее. — Он ушёл… Я не смогла… Не смогла ничем помочь ему. Кейске с какой-то агрессией сжал в руках красную банку и закинул ее в урну. — И что? Конец света? Ты думаешь, своими страданиями ты его вернёшь? Или меня? Или отца? — Он сделал шаг вперёд, глаза его горели. — Ты думаешь, это мужество — сдаться? Нат. Настоящее мужество — жить. Даже когда невыносимо. Даже когда сердце разорвано. Он этого и ждёт от тебя. А ты застряла в своей боли, как в болоте, и тащишь за собой всех, кто пытается тебе руку протянуть, — он делает паузу. — Когда ты последний раз навещала Эмму? М? Этим ты ничего не изменишь. Только новых могил накопаешь. Моей тебе мало? Он был уже в сантиметре от неё. Она чувствовала запах его кожи, волос, мятной жвачки — тот самый, родной запах. Его голос становится жёстким, металлическим. — Хватит! — Он схватил её за плечи. Его пальцы впились в кожу с такой физической, реальной силой, что ей перехватило дыхание. Кейске трясёт её, его голос гремит, как удар грома. — ПРИДИ В СЕБЯ, ЭБИРИ! ПРОСНИСЬ! Она рывком села на кровати. Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди. Тонкие линии света окутали комнату в полумрак. Но откуда они исходили, Баджи никак не могла понять. Послышался шорох. Он снова сидел на краю кровати, опустив голову. Будто в чем-то провинился. — Это было слишком грубо, да? — он встал. — Уж прости, по-другому не умею, — широко улыбается, неловко почесывая затылок. Его руки снова касаются ее плеч. Только теперь мягкого. — Но попробую… Приходи в себя, Эбири. А брат всегда будет рядом. Его голос эхом отдавался в голове. Руки зеленоглазой механически потянулись за отдаляющейся фигурой парня. Глаза неохотно раскрылись. Она снова в своей комнате. Сквозь шторы просачивался луч солнца. Прямо рядом с лицом Эбири. Она до сих пор чувствовала его прикосновение. На плечах осталось жгучее, почти синячное ощущение от его пальцев. Воздух в лёгких казался чужим, холодным. Баджи перевернулась на другой бок. Каяне, свернувшись калачиком, дремала на краю кровати. На её лице застыла маска такой глубокой усталости и беспокойства, что у Эбири в горле встал ком. «Я правда так её запарила...» Мысль была простой, почти бытовой. Но именно она, а не высокопарные слова брата, стала тем самым ключом. Она смотрела на спящую подругу, на синяки под её глазами, и её собственная, эгоцентричная боль вдруг отступила на второй план, уступив место острому, жгучему чувству вины уже другого рода — не за то, что она страдает, а за то, что заставляет страдать других. Она не проснулась исцеленной. Скорее, оглушённой. Но тихий, монотонный гул депрессии впервые сменился чёткими сигналами реальности: сухость во рту, скрип кровати, холод пола под босыми ногами. Первое, что она сделала — потянулась к полке, на которой лежал ее телефон. Семь утра. С кухни доносились звуки разного рода; посуда, чайник, холодильник. Медленно, как автомат, она сползла с кровати. Ноги почти не держали её. Она сняла с себя свой же собственный плед, который Каяне набросила на неё перед сном, и накрыла им подругу. Поправила его угол, стараясь не шуметь. Это было маленькое, почти незначительное действие. Но для неё это был первый осознанный, направленный вовне поступок за многие недели. Не попытка умереть или исчезнуть. Не пассивное ожидание. А простой, человеческий жест заботы о том, кто заботился о ней. Неожиданно ее руку схватили. Каяне что-то промычала, почти умоляя Эбири. — Эби, тебе нужно поспать… Пожалуйста. — Я выспалась. Спасибо. Рука подруги на мгновение сжала Эбири. Затем хватка ослабилась. Рука снова упала на кровать. Баджи не улыбнулась. Не расплакалась от счастья. Она просто стояла и смотрела на Каяне. И впервые за долгое время поняла, что не просто слышала ее, но и слушала. Каяне больше не просто фон. Мысли перебили громкое урчание живота. Из комнаты выходить не хотелось. Было настолько непривычно. Но она вышла. Медленно, как лунатик. Остановилась в дверном проеме. Ее глаза, привыкшие к полумраку, щурились от утреннего света, заливающего гостиную. Она стояла, почти не дыша, обняв себя за плечи, будто замерзая. Река, стояла у раковины. Она мыла чашку, и её движения были медленными, уставшими, будто каждое мытьё — это преодоление. Спина её, обычно такая прямая, сейчас была ссутулена под тяжестью беспокойства. Она ещё не видела дочь, но, казалось, вся её поза кричала о молчаливом ожидании. Ожидании чуда. Или конца. Эбири сделала шаг. Скрип половицы заставил Реку обернуться. Их взгляды встретились. Река замерла. Чашка выскользнула у неё из рук и с глухим, неразбитым стуком упала в раковину с водой. Она даже не вздрогнула от звука. Просто смотрела. Смотрела на дочь, которая впервые за два месяца вышла из своей скорлупы по собственной воле. Не в туалет, не потому, что её повели под руки. А сама. Лицо Реки не выразило ни радости, ни облегчения. Оно распалось. Все те недели отчаяния, все слезы, которые она проливала втихомолку, вся её стальная выдержка — всё это рухнуло в одно мгновение. Её губы задрожали, а глаза мгновенно наполнились слезами, которые она старалась сдерживать. — Доброе утро. Эбири растеряно кивнула. — А что на завтрак? — голос звучал тихо, хрипло. Был непривычным и ржавым от долгого молчания. Это был не просто вопрос. Не просто фраза. Это был пароль, означавший возвращение. Знак того, что ее дочь не просто существует. Она живет. Как минимум потому что она хочет есть! Она думает о будущем, пусть даже о ближайшем, о следующем часе. Она снова интересуется миром. Река не бросилась к ней с объятиями. Не зарыдала. Она сделала шаг навстречу, потом ещё один. Подошла вплотную и, не говоря ни слова, медленно, почти благоговейно, прикоснулась к щеке дочери. Её пальцы дрожали. Она смотрела на Эбири, как слепой, прозревший после долгих лет темноты, впитывая каждую черту её лица — всё ещё измождённого, но уже присутствующего. Голос сорвался на шепот. Будто она боялась отпугнуть дочь. И та снова бы заперла себя в четырех стенах. — Могу сделать сэндвичи. Или омлет с сыром… — она замолчала, сглотнув ком в горле, и просто кивнула, сжимая плечи Эбири. — Всё. Я могу сделать всё, что захочешь. В этих простых словах — «я могу сделать всё» — была вся её материнская любовь, вся её боль, вся её надежда. Это был не ответ на вопрос о еде. Это была клятва. Клятва снова начать заботиться, кормить, беречь. Клятва, что самый страшный кошмар позади. И тогда Эбири, видя слёзы матери, сама почувствовала, как что-то тает внутри. Не радость ещё, нет. Но лед, тот самый, что сковал её душу, дал первую, решающую трещину. — Омлет. Река побежала к плите. — А смузи будешь? Эбири кивнула, а глаза женщины засияли. Она заранее предупредила на работе, что сегодня на часик задержаться. И весь этот час просто наблюдала за дочерью. Будто ей снова полгода. Но спохватившись, собралась и положила деньги на сегодняшние расходы рядом с Эбири. Посоветовала подышать свежим воздухом. Погода была приятная. Баджи сказала, что подумает и, проводив маму, снова пошла к себе. Комната была наполнена мягким утренним светом. Пыли, которая ещё пару дней назад лежала толстым слоем на всех поверхностях, не было. Каяне выдраила всё до блеска. Воздух пахнет чистотой и чуть слышно — застоявшейся тишиной, которую только что нарушили. Эбири сидела на подоконнике, в тех же серых штанах и растянутой кофте, но поза у неё была уже не окаменелая, а просто уставшая. В руках она держала «Три товарища». Она не читала, а просто перебирала пальцами корешок, пытаясь найти закладку в виде фантика от конфеты. Там они остановились с Манджиро. В этот момент Каяне, спавшая на кровати, пошевелилась. Она потянулась, её лицо было помятым от неудобной позы, а под глазами — густые фиолетовые тени. Она медленно открыла глаза, и её взгляд, ещё мутный ото сна, автоматически метнулся к месту рядом. Пусто. Паника, острая и стремительная, на секунду исказила её черты. Она резко повернула голову — и увидела Эбири у окна. Сидящую. С книгой в руках. Каяне замерла. Казалось, она перестала дышать. И тогда Эбири подняла на неё взгляд. Не пустой, не сквозь нее, а на нее. И тихо, её голос был похож на скрип несмазанной двери, произнесла: — Доброе утро, — она лениво помахала ей одной рукой. Реакция Каяне была не мгновенной. Сначала её глаза, как и у матери, наполнились слезами. Но она не заплакала. Вместо этого её лицо исказила странная, дрожащая гримаса; смесь облегчения, шока и такого сильного чувства, что его невозможно было сдержать. Она резко, почти по-кошачьи, провела ладонью по своим глазам, смахивая предательскую влагу. Голос был сиплым, но твёрдым. — Доброе... Доброе утро, дура. Хагивара так же не бросилась к ней. Не начала захлёбываться словами. Она откинула плед, встала и потянулась так, что хрустнули позвонки. — Читаешь? — спросила, делая вид, что это самое обычное утро. Будто они так просыпались каждый день последние два месяца. Эбири кивнула, опустив взгляд на страницу. — Пытаюсь. Не.. не идёт пока. — Ничего. Скоро пойдёт, — девушка направилась в ванную, но очень скоро вернулась и подошла к столу, взяла две пустые кружки. — Чай? Или кофе? Хотя, чёрт, тебе пока только чай. С мёдом. Она говорила деловито, почти бурча, но по тому, как её руки слегка тряслись, заставляя кружки бриться друг о друга, было видно — для неё это было чудом. Простое «доброе утро» и попытка взять в руки книгу. Для Каяне, которая днями и ночами боролась за каждую крошечную частичку своей подруги, это было равноценно тому, как если бы Эбири встала и протанцевала канкан. Она повернулась к Эбири, оперлась бёдрами о стол и скрестила руки. — Что… будем делать? — спрашивает так осторожно, что Эбири становится неловко. — Можем прогуляться? Солнце офигенное. Но… — она мотнула головой в сторону книги, — если хочешь посидеть, тоже окей. В её тоне не было давления. Было предложение. Возвращение выбора. Возвращение права голоса. И в этом простом жесте «решай сама» было больше любви и понимания, чем в любых громких словах. Эбири снова посмотрела в окно, на яркий, почти наглый июльский день. — Может… чуть позже. — Ага, — просто сказала Каяне. И улыбнулась. Впервые за долгое время — по-настоящему. Это была улыбка воина, выигравшего самую важную в его жизни битву. Битву за душу подруги. И пусть война ешё не окончена, но переломный момент наступил. Тишина в комнате была не гнетущей, а мягкой, как старое одеяло. Она давала Эбири пространство, чтобы дышать, но ей все равно не читалось. Слова в книге расплывались перед глазами, а в голове крутились обрывки мыслей, которые она долго подавляла. О Майки. О Мицуе. О том, что творилось с её друзьями, пока она была в своем личном аду. С Каяне они затрагивали эту тему лишь мельком. Она, вроде как, даже извиниться попыталась. Но больше они не возвращались к данной ситуации. Тогда напряжение между ними не стало меньше. А потом все навалилось. И времени им не хватило. Баджи отложила книгу. Закладка снова легла на своё место, а сама девушка встала и подошла к Каяне, которая, уткнувшись в телефон, что-то быстро печатала. Эбири мельком увидела экран. Последнее сообщение в чате с её мамой: «Как она?» Речь шла о Баджи. И у Эбири в груди не щемяще, а тепло и странно сжалось. Не от боли, а от осознания. Осознания того, что за её молчаливой войной наблюдали. За ней следили, о ней беспокоились, её ждали. Это чувство было новым и хрупким, как первый ледок после зимы. Непривычным, но... целительным. Она хотела было подглядеть, что же ответит Каяне, но вдруг сверху всплыло уведомление. От Мицуи. «Ну наконец-то)» Затем еще одно: «Чем занимаетесь?» Эбири была удивлена такому. Они снова общаются? Как друзья… или? И тут же, как вспышки света из-под запертой двери, в сознании Эбири начали всплывать обрывки. Голос Каяне, доносившийся до неё сквозь вату апатии, в те дни, когда она лежала, уставившись в потолок, и не реагировала ни на что. «Эби, мы с Мицуей поговорили… Сейчас, вроде как, все хорошо… Он спрашивал, как ты. Всегда сначала спрашивает о тебе… Ты столько пропустила… Вот… он просил передать…» Тогда голос Каяне был тихим, осторожным, будто она боялась разбудить в подруге не боль, а что-то другое. Она говорила в пространство, не ожидая ответа, просто делясь тем, что происходило. И она вспомнила еще. Такаши и Дракен тоже приходили. Как и Хината с Такемичи. Даже Улыбашка со Злюкой. Все они были рядом. Каяне подняла на неё взгляд, уловив движение. В её глазах был немой вопрос. И Эбири, опираясь на этот взгляд, как на поручень, выговорила то, что не давало ей покоя: — Что там с Мицуей? Каяне замерла. Пальцы её непроизвольно сжали телефон. Она не ожидала этого вопроса здесь и сейчас. — Эби... может, не сейчас? — Сейчас, — тихо, но настойчиво повторила Эбири. Её голос окреп. — Мне нужно об этом говорить. Хагивара опустила взгляд. Да, ей было стыдно. Но почему? Вздохнув так тяжело, словно готовилась к прыжку и небоскреба, начала: — Слушай… тогда я не рассказала тебе, потому что… боялась? — Чего? — Эбири села напротив, её взгляд был прямым и ясным. — Что ты посмотришь на меня так же, как твой… Как Манджиро. Эбири не поняла, к чему она ведет. — Ну мне нет оправдания. Сначала я даже не знала, что вы знакомы. Но быстро поняла. Начала намекать… А потом случилось то, о чем тебе уже известно. Правда, Сано смотрел на меня, как на грязь еще до этого. Еще я не хотела впутывать тебя… чтоб не пришлось выбирать между хорошим другом и подругой. Что-то похожее на признание повисло в воздухе. И тогда Эбири спросила то, о чем хотела давно услышать от нее. — Иза говорила, вы дружили… Перестали из-за того, что вам обеим понравился Майки, — Эбири старалась правильно подобрать слова. Хагивара усмехнулась. — Дружили. Она прям так и сказала? — Вообще, будто ты решила подкатить шары к Майки, зная, что он нравится Изе. — Конечно. Так и было. Но почему-то она не упомянула, что изначально такую же херню сделала она, — глаза закатились, а Эбири с вопросом глянула на нее. — Я тогда еще не начала встречаться с бывшим. Но все шло к этому. В какой-то момент он начал агрессировать на Изу. Мол, она мне не подруга. Говорил, доказать могу. Я согласилась. Он ей написывал, она охотно отвечала. С теми мозгами я не придумала ниче умнее, как начать зеркалить ее поведение. Кстати, потом всплыло, что он трахался в тот период с Изой, — Каяне как-то горько рассмеялась. Баджи покачала головой. — Она говорила Майки, что спит только с ним. — Может, после этого… Не знаю. Теперь Эбири еще больше не могла понять Манджиро. Кого он в ней видел? Честную, прямолинейную девушку? Почему этого тогда не замечает Баджи? Может, ему просто действительно нравилась Иза? Ладно. Сейчас не о Майки. Она и так думала два месяца о нем. — Кай, а с Мицуей… вы снова общаетесь? — Да… Мы вместе, Эби, — прикусила губу, ожидая реакцию. — Но это долго рассказывать… — Я готова слушать. — Может, по дороге в парк… — она наиграно задумалась, протягивая каждое слово. — Я бы все успела, на воздухе освежила бы память. Каяне хотела еще что-то добавить, но Баджи перебила ее своими действиями. Подошла к шкафу, скинула с себя помятую кофту. Не мучаясь с выбором, переоделась в чистые вещи. Джинсы и широкая белая футболка. Волосы собрала в пучок. Это были такие простые, бытовые действия, но в них было столько возвращения к жизни, что у Каяне снова защипало в горле. — Я готова. Пошли. И это была даже не просьба. А приказ. Приказ самой себе — выйти из тени. И приказ подруге — пойти рядом, потому что впереди была не только дорога в парк, а долгий путь назад. В их прошлое. И он начинался с трудного, неприятного, но такого важного и нужного разговора. Каяне улыбнулась и так же быстро собралась. — Советую запастись попкорном. Июльское солнце лилось на улицы Токио щедро и без остатка, превращая асфальт в зеркало, а стёкла небоскребов — в слепящие золотые щиты. Воздух, ещё утренний и прозрачный, был сладковатым от аромата акации и свежескошенной травы. Они шли медленно. Эбири шла чуть впереди, подставив лицо солнечным лучам, и ей казалось, что кожа, долго бывшая лишь бледным экраном для проекции боли, наконец, снова чувствует тепло. Оно было не просто физическим — оно было обещанием. Обещанием, что жизнь может состоять не только из холода подоконника и пыли на забытых книгах. Она шла, и лёгкий ветерок трепал её волосы, от которых исходил приятный шлейф благодаря Каяне, которая не поленилась затащить подругу под душ. Нетерпеливая Баджи попросила начать её, и Каяне не стала увиливать. Она начала рассказывать, и слова текли медленно, будто сквозь сито старой боли. Сначала всё было невинно — просто дружеское общение с Мицуей. Он знал, что у неё есть парень, но это не останавливало его тихих, настойчивых ухаживаний. И она постепенно начала замечать разницу: где её парень видел привычный фон, Мицуя видел её саму. Его внимание было тёплым и ненавязчивым, как первый солнечный луч после долгой зимы. Всё стало серьёзнее, когда она осмелилась оборвать свои старые, выцветшие отношения ради этого нового, трепетного чувства. Они стали проводить больше времени вместе, и она, привыкшая к эмоциональным пустошам, с удивлением обнаружила, что доверяет ему с пугающей быстротой. Он стал её тихой гаванью, местом, где можно было быть собой, не притворяясь. Даже их близость была волшебной. Для двоих. Однако в один душный, грозовой день её хрупкий розовый мир рухнул. Её бывший, не сумев смириться с её уходом, взломал её аккаунт. Он выкачал все личные, интимные фотографии, которые она с глупой доверчивостью отправляла Мицуе в моменты нежности, и потребовал встречи. Он давил на жалость, говорил, что сходит с ума, что не может без неё. Ошарашенная и напуганная, она, в попытке умиротворить его, предложила остаться друзьями. Но его это не устроило. Дружба превратилась в агрессию, а затем — в откровенные угрозы выложить всё в сеть. Она злилась до дрожи, но под гневом клокотал леденящий страх. Он ведь действительно мог это сделать. Урод. И тогда, доведённая до отчаяния, она согласилась на встречу, надеясь уговорить его, вразумить. Он заманил её в свою машину под предлогом поговорить, а потом резко заблокировал двери. Тело обжег холод, а потом… Она сопротивлялась, отбивалась, царапала ему лицо, но её силы и паника оказались неравны его озверевшей решимости. Он взял её силой, грубо и жестоко, пока она не онемела от шока, превратившись в пустую оболочку, из которой ушла вся воля. После этого она изменилась. В её глазах поселилась постоянная тень, а улыбка стала натянутой маской. Мицуя заметил это сразу; её отстранённость, внезапные вздрагивания от прикосновений, ночные кошмары. Она замыкалась в себе, боясь кому-либо признаться. Её дни стали серыми и безвоздушными, а ночи — бесконечными коридорами стыда и страха. Она представляла, как рассказывает обо всём, но в голову лезли лишь осуждающие взгляды: матери, отчима, самого Мицуи. «Сама виновата», — шептал внутренний голос. «Сама пошла на встречу. Сама спровоцировала». И этот голос звучал в унисон с ядовитыми «уроками» её родного отца, который всю жизнь твердил что если девушку изнасиловали, значит, она сама этого хотела. Началось изматывающее самобичевание. В один из таких дней Мицуя, не выдержав её странного поведения, пришёл к ней домой. Она впустила его, и они робко разговаривали ни о чём — о погоде, об общих знакомых, о том, как прошёл его день, тщательно избегая главного. Пока в дверь не постучали. На пороге стоял её бывший. Увидев Мицую, он истерически засмеялся. — Не думал, что твой новый бойфренд — куколд. Глаза Каяне мгновенно наполнились слезами и животным ужасом. Мицуя ничего не понимал. — Ооо, так ты че, не в курсе? Реально? — продолжал бывший, его голос стал гнусным и злобным. — Она не рассказала, как три дня назад стонала подо мной?… Ну а ты, шлюха, че скажешь? Нравится с одного хуя на другой прыгать? Мицуя не стал ничего выяснять. Без лишних слов, с тихим щелчком сжавшейся челюсти, он нанёс сокрушительный удар в переносицу. Бывший с хрипом осел на пол. — Вали нахер отсюда, — прорычал Мицуя, и Каяне впервые увидела его таким; не тихим и нежным, а яростным, с глазами, полными холодного огня. Когда они остались одни, он посмотрел на неё с последней надеждой. — Было? — его голос дрогнул. Молчание. Густая, давящая тишина. — Скажи «нет». Скажи, что это не правда. Что он просто накурился, — умолял он. — Пожалуйста, Каяне. Но она лишь разрыдалась, закрыв лицо руками. Боль в горле и разрывающееся сердце вели жестокое соревнование. Ей было невыносимо стыдно. Может, она и правда виновата? Мицуя развернулся и ушёл. Он был в глубочайшем шоке. Его мир, только начавший обретать краски, снова рассыпался в прах. Боль от предполагаемой измены смешалась с дикой яростью и горьким разочарованием. Он заблокировал её везде, пытаясь вырезать из своего сердца этот гнойник. Но ярость не утихала. Через несколько дней он выследил её бывшего. Он был всё ещё так зол, что готов был разорвать его голыми руками. Вымещать злость на Каяне он не мог, поэтому обрушил всю свою боль на этого подонка. Он избил его так, что тому едва хватило сил уползти. Его едва оттащил Манджиро, появившийся словно из ниоткуда. Никогда, ни разу за столько лет Мицуя не был так жесток. Тогда Сано не оставил его. Под давлением блондина Мицуя высказался ему. Рассказал в общих чертах. Увидев покрасневшие глаза друга, что пытались сдержать влагу, Сано хотелось, чтоб эта Хагивара исчезла из их жизней. Из жизни самого Манджиро, Такаши и Эбири. Каяне неделями рыдала в подушку, не в силах объяснить матери причину своих слёз. Страх быть непонятой душил её. Именно поэтому в будущем она так остро чувствовала и понимала боль Эбири. Девушка принимала пару попыток дописаться или дозвониться до Мицуи. Все тщетно. Она никому не говорила, но, когда стало невмоготу, решилась пойти к нему домой. Но он снова не хотел слушать. Мягко, но твёрдо просил уйти. Она хватала его за руку, не давай закрыть перед ней дверь. — Каяне, прошу тебя… не надо. Его голос звучал устало и безнадёжно. Ему было бы слишком тяжело это слушать. Для него измена была чёрной, не имеющей оправданий. И когда он уже разворачивался, чтобы уйти, он услышал сзади тихий, надломленный шёпот: — Он... изнасиловал меня, — ее голос дрогнул, и слёзы, неделями встречавшие только подушку, хлынули потоком. Она моргала, но они не прекращались. — Мне было страшно... и так стыдно. Я не смогла никому сказать. Я боялась твоей реакции. Реакции всех. Он шантажировал меня. Я просила его... я умоляла… — она не смогла договорить, подавившись рыданиями, и перешла на другое. — И я не оправдываюсь. Просто хочу, чтобы ты знал... Я бы никогда так не поступила с тобой. Никогда. Мицуя слушал, и с каждым ее словом земля уходила у него из-под ног. Шок, ярость, всепоглощающее чувство вины — всё смешалось в один чёрный ком. Он представил её один на один с этим ужасом, её страх, её стыд. И его собственная боль от её «измены» показалась ему теперь эгоистичной и ничтожной. Почему он не выслушал её тогда? У неё же были попытки поговорить, а он отталкивал её, ослеплённый своей обидой. Почему же она сразу не сказала… Может, он ещё не заслужил её доверия? От этой мысли ему стало мучительно больно. Он отвёл её к себе, усадил на диван, заварил чаю, а сам куда-то исчез. Снова нашёл того подонка. Грубая сила нужна только для защиты своих близких. Он жил правилами этого девиза. И сейчас это было ничто иное, как защита. Защита своей девушки. Теперь у него была иная цель — не просто избить, а заставить сознаться. Он догадался включить диктофон на телефоне. Пусть его самого посадят за столь жестокое рукоприкладство — ему было всё равно. Лишь бы этого урода посадили надолго. Вернувшись домой, он застал её на том же месте, где оставил, сидящей в той же позе, с пустой кружкой в руках. Он не стал говорить лишних слов. Он просто подошёл, опустился перед ней на колени, взял её ледяные руки в свои и попросил: — Расскажи мне всё. С самого начала. Всё, что помнишь. И она рассказала. Про взлом, про шантаж, про ту роковую встречу, про то, как он силой взял её, пока она плакала и умоляла остановиться. Выслушав, Мицуя, не раздумывая, поднялся и твердо сказал: — Вставай. Мы идём писать заявление. Но она впала в истерику, схватила его за руку и закричала: — Нет, нет, нет! Никакой заявы! — зажимая уши ладонями, показывая, что даже слушать его не будет. Мицуя был в недоумении. — В смысле?! Почему? — Тогда мама узнает! Тогда все узнают об этом позоре! Она, рыдая, объяснила, что у её матери в прошлом был горький подобный опыт, и она не знала, какой будет её реакция — поддержка или новый виток боли. — Значит, она тем более должна понять тебя! — пытался убедить её Мицуя. Но она лишь мотала головой, повторяя: — А вдруг нет? Вдруг это её добьёт? Тогда Мицуя подошёл и крепко, по-мужски обнял её, пока она судорожно рыдала у него на груди, бесконечно шепча «прости». У неё случилась долгая, глубокая истерика, настоящий срыв, накопившийся за недели молчания. Он просто держал её, гладил по волосам и тихо успокаивал. Когда рыдания наконец стихли, она спросила, не поднимая на него глаз: — Тебе… не мерзко? — Мне мерзко только от самого себя, — тихо ответил он. — От того, что я каждый раз отвергал твои попытки поговорить. От того, что не был рядом, когда ты больше всего нуждалась. Он наклонился и нежно, с бесконечной нежностью и болью, поцеловал её в лоб, а затем в заплаканные глаза. — Я люблю тебя, — прошептала она в его губы, цепляясь за его куртку. — Я тебя тоже, — ответил он, прижимая её к себе. — И мне так жаль, что я не смог защитить тебя тогда. Когда она все-таки решилась рассказать всё матери, Мицуя был рядом, держа её за руку. Отчим, услышав эту историю, рвал и метал, его трясло от ярости, и он готов был собственными руками разорвать насильника. Мать же тихо плакала, обнимая дочь, и шептала, что любит её и ни в чём не винит. Протирала ее слёзы, успокаивала. Потом отчим подошёл к Мицуе и, глядя ему прямо в глаза, с силой сжал плечо. — Спасибо тебе, Такаши. За то, что поддержал её. За то, что заставил во всём признаться и посадить этого урода. Отчим использовал все свои связи, чтобы суд прошёл максимально быстро и жёстко. Каяне так до конца и не оправилась от той травмы, шрамы на душе остались. Но она была бесконечно благодарна Мицуе. Именно он, его сила и его вера в неё, дали ей мужество сделать этот шаг и рассказать правду. И именно его поддержка, a затем и поддержка семьи, помогла ей выжить. Эбири слушала, не перебивая, и с каждым словом Каяне её собственное горе будто отступало, освобождая место для чего-то нового— острого, чужого, но до боли понятного. Когда Каяне договорила, в воздухе повисла тяжёлая, звенящая тишина. Слёзы пришли к Эбири не истеричным потоком, а медленно, беззвучно и неумолимо. Они текли по её щекам сами по себе, как будто её душа, онемевшая к своей собственной боли, нашла щель, чтобы выплакать чужую. Она смотрела на Каяне, и видела не просто подругу, а отражение. Отражение тех самых мук, которые грызли её изнутри после ухода Манджиро. Отражение страха быть непонятой, брошенной, осуждённой. Отражение парализующего ощущения, что ты сама во всем виновата. — О-ху-еть, — это вырвалось у неё хриплым шёпотом, первое слово за долгие минуты молчания. Баджи всегда старалась контролировать свою речь. Но она просто не знала, как выразить свои чувства сейчас. В слове данном было не удивление, а глубокая, почти физическая боль. Боль от осознания, что пока она варилась в собственном аду, её подруга прошла через ад куда более страшный и реальный. Она провела рукой по лицу, смахивая слезы, но они наступали снова. — Кая… — её голос сломался. — Прости… И это «прости» было обо всём. Прости, что не заметила. Прости, что не была рядом. Прости, что в своих страданиях считала свои раны самыми глубокими. Она потянулась вперёд и крепко, до боли, обняла подругу. Это был не нежный жест утешения. Это был захват. Жест человека, который сам тонул, но нашёл в себе силы ухватиться за другого, чтобы не дать ей уйти под воду. — Ты… ты не виновата, — выдохнула она прямо ей в плечо, и эти слова были обращены не только к Эбири, но и к самой себе. — Слышишь? Ни в чём. Это он… этот урод… Хагивара замолчала и сама не заметила, как по щекам начали стекать слёзы. Ей так этого не хватало… Эбири ещё сильнее сжала Каяне, как будто пытаясь защитить подругу от всех демонов прошлого силой одного этого объятия. Впитать в себя всю ту боль, что та пронесла в себе все эти недели. В этот момент её собственное опустошение отступило, уступив место куда более простому и древнему чувству — потребности защитить своего человека. Потом она медленно отстранилась, чтобы посмотреть подруге в глаза, её собственное лицо было мокрым от слёз, но взгляд — твёрдым и ясным. — Я… так рада, — прошептала она, голос всё ещё дрожал, но в нём появилась сила. — Рада, что Мицуя всё-таки понял. Что он был рядом, когда это стало важнее всего. Не отвернулся. Я в нём никогда не сомневалась… — она замолчала, и её взгляд потускнел от новой, горькой мысли. Она опустила глаза, ее пальцы сжали край край собственной ветровки. — Но я… Я так зациклилась на своём горе, что забила на тебя. Ты проходила через этот ад одна, а я была просто пустым местом, очередной проблемой в твоей жизни. Ты тащила и меня, и свой собственный кошмар, а я... я даже не спросила, как ты, — Эбири снова подняла на Каяне взгляд, и в её глазах стояла не просто жалость, а глубокая, пронзительная вина и осознание. — Прости меня. Пожалуйста. И… — она сделала глубокий вдох, и её следующая фраза прозвучала как клятва, тихая, но нерушимая. — Я надеюсь, что однажды я смогу стать для тебя той подругой, с которой ты сможешь поделиться абсолютно всем. С которой не нужно бояться быть осуждённой или непонятой. Которая будет рядом не только тогда, когда у самой всё хорошо. Я даю тебе слово. Я исправлюсь. В этих словах не было пафоса. Была лишь голая, искренняя решимость. Осознав глубину чужого страдания, она наконец-то по-настоящему увидела свою собственную отстранённость. И в этом осознании родилось не просто желание, а обет — быть лучше. Быть настоящей опорой. Этот момент стал для Эбири не менее важным, чем для Каяне. Это было начало её пути назад не просто к жизни, а к человечности. Смотря на заплаканные лица друг друга, девушки рассмеялись, вытирая слёзы. Смех этот был полон иронии, но зато искренним. Именно его им и не хватало. — Недавно Такаши сказал, что в тюрьме того будут ждать еще пару трофеев. Это он про ваших друзей? Под «того» она имела в виду своего бывшего, имя которого не хотелось ни вспоминать, ни произносить. Эбири замялась. Вот уж не думала, что такие связи в тюрьме пригодятся. Однако Баджи надеялась, что с него еще сдерут шкуру, как следует. Не знает, что насчет Казуторы, но от Па-чина этот ублюдок точно не спрячется. У него с насильниками свои счеты. Настроение после столь тяжкого разговора смягчилось, перетекая в более задумчивое, меланхоличное. Эбири заговорила о том, как ей страшно. Не о прошлом, а о будущем. Она сказала, что у неё, пожалуй, самые преданные и сильные друзья на свете, но ее жизнь словно подчиняется какому-то злому лорду. Они по очереди исчезают. И её самый большой, немой ужас был в том, что однажды и Каяне может исчезнуть, раствориться в том же мраке, что забрал остальных. Но Каяне, словно прочитав её мысли, опередила её. Она не дала Эбири уйти в эту паранойю. Твёрдо и спокойно она сказала, что никуда не денется. Что это не проклятие, а просто ужасающая правда жизни: кому-то везёт, а кому-то — нет. Их улица долго была усыпана битым стеклом и горем, но это не значит, что на ней никогда не будет праздника. Может, их праздник будет тихим — просто возможность сидеть вот так вместе, дышать одним воздухом и знать, что ты не один. И этого уже достаточно, чтобы продолжать идти. Ближе к вечеру они вернулись в комнату Эбири. Воздух в ней уже не казался таким спёртым. Каяне взяла в руки книгу, ту самую, которую собралась читать Баджи. Она перебирала пальцами потрёпанные страницы и её мысли были далеко. Она ведь с ним читала ее? Наблюдая за тем, как Эбири снимает с себя легкую ветровку, решила осторожно завести разговор о Манджиро. Она говорила, что он ещё пожалеет о своём поступке. Что бросить её так, в трудный момент, — это низко, и что он её недостоин. Эбири лишь горько вздохнула. Она так и не рассказала никому правду о его исчезновении. Для всех, включая Каяне, он был тем, кто бросил её и уехал на заработки, не оставив даже прощальной записки. Эта легенда была проще и менее болезненна, чем необъяснимая пустота, которую он оставил на самом деле. Переворачивая книгу в руках, она вдруг почувствовала странную неровность под суперобложкой. Любопытство взяло верх. Она аккуратно отогнула край и увидела то, чего раньше не замечала, хотя столько раз протирала эту книжку от пыли. Туда, в щель между обложкой и форзацем, был вложен сложенный в несколько раз белый лист бумаги. Девушка достала его. Бумага была чуть помятой, будто человек никак не мог решиться, чтоб оставить все как есть. Незнакомый грубый почерк проступал сквозь неё. Она поняла, что это письмо. Для Эбири. Ей хватило двух первых строк. «Эби, если ты это нашла, значит, я не смог сказать тебе этого вслух...» Хлопнув глазами, Каяне не нашла в себе наглости читать дальше. Только обернулась к подруге, неуверенно протягивая ей листик. Одним лишь взглядом спросила «видела?». Эбири уставилась на него, не веря своим глазам. Ей понадобилось меньше двух секунд. Сердце её провалилось в абсолютную пустоту, а затем выстрелило в горло бешеным, болезненным стуком. Всё внутри замерло. Весь шум мира стих, оставив только оглушительный гул в ушах. Она даже не дышала, когда её пальцы, холодные и нечувствительные, начали разворачивать листок. Она начнет читать его про себя, потому что её горло сжалось так, что она не сможет издать ни звука. Каждое слово будет впиваться в неё, как раскалённая игла. Это письмо — не прощальное. Оно было написано до его исчезновения. Оно было его попыткой сказать что-то, на что у него не хватило смелости при жизни. И теперь, спустя месяцы, оно стало посланием из небытия, ключом к тайне, которая съедала её изнутри. «Эби, если ты это нашла, значит, я не смог сказать тебе этого вслух. А еще, что ты все-таки добралась до прочтения этой книги. Или просто заглянула внутрь от скуки. Неважно. Спасибо тебе. За всё. За то, что стучала в мою дверь, когда я сидел в кромешной тьме и слышал каждый твой шаг. За еду у порога. Я знал, что это ты. Просто... я не мог ответить. И прости меня. Прости за то, что сейчас читаешь это, а не слышишь от меня. Прости за мою слабость. Ты сама видела, что со мной творится. Эта… штука внутри. Я называю ее «чёрный импульс». Я не знаю, как его описать. Это как проснуться в самом центре урагана, где нет ничего, кроме ярости. Ты перестаёшь быть собой. Ты становишься чистым разрушением. И самое страшное — тебе это нравится. Тебе нравится эта сила, эта власть всё крушить. Однажды я… оставил шрамы на лице человека. Своего друга. И посмел забыть об этом. Когда тебя схватили. Я готов был убивать. И я даже имен их не помню. Я чуть не убил Казутору. Голыми руками. А потом был случай на стройке… Неважно. Суть в том, что я — бомба. Оружие без предохранителя. И я не знаю, когда рвану в следующий раз. Но чувствую, что очень, очень скоро. Я опасен. И мне страшно. Не за себя. Мне страшно, что однажды я очнусь и увижу, что сделал что-то непоправимое с тобой. А я этого… не переживу. Но знаешь, пишу это и вспоминаю, как ты смеялась, когда я нырял с тобой в ледяную воду. Как потом дрожала, цепляясь за меня. Помню блеск звезд в твоих глазах. Таких нереальных. Как ты произносила мое имя. Тот день, ту ночь я никогда не забуду. Ты подарила мне чувства, какие я никогда не испытывал. И мне не хватит никаких поэтичных слов, чтоб описать это. Помню, как впервые поцеловал тебя. И снова твою дрожь, но уже не от холода. Твой запах карамели и ванили. А еще манго, который ты так не любишь. Ту войну с собой, когда мучал тебя неопределённостью. Я тогда испугался. Испугался того, как много ты можешь значить. Поэтому вел себя как последний придурок. Ты была единственной. Во всем. С тобой эта темнота заглушалась. Даже когда мы ссорились. С тобой я мог просто молчать. И это было лучше любых слов. И я правда думаю, что не заслуживаю тебя. Мне мерзко осознавать, сколько боли я тебе причинил. И продолжаю причинять. Но я готов благодарить всех Богов, всю вселенную — да кого угодно! — за шанс побыть любимым тобой. Ты всегда говорила, что хочешь равняться на меня. Что я сильный. Но на самом деле, все наоборот. Я смотрел на тебя и восхищался. Ты каждый раз вставала на ноги, показывая свою несгибаемую волю. И сейчас, я уверен, тоже сможешь. Точнее, я знаю это. И я готов к тому, что ты поменяешь свое мнение обо мне. Что ты возненавидишь меня. В этой книге есть строчка: «Счастье — единственное, что можно дать другому, не отняв ничего у себя». Ты дарила мне его просто так. А я.. я не могу дать тебе ничего, кроме этой записки. Поэтому ухожу. Не потому что не люблю. А потому что люблю слишком сильно (хотел бы я вернуть время вспять и успеть тебе сказать эти слова, глядя в глаза), чтобы однажды очнуться и увидеть страх в твоих глазах. Из-за меня. Береги себя. Моя девочка. Твой Майки. (или твое самое лучшее солнышко <3 )». Слова на белой бумаге повисли в воздухе, тяжелые и безмолвные, как приговор. Она окаменела. Пальцы, сжимавшие листок, побелели. В глазах, широко распахнутых, не было слез — только нарастающая пустота, в которую проваливалось всё; комната, звуки за окном, собственное дыхание. Она смотрела в одну точку, но не видела ничего, кроме этих строк, что жгли её изнутри. «…я опасен…» «…не могу рисковать тобой...» «…люблю слишком сильно...» Он не бросил её. Он сбежал. Сбежал от самого себя, чтобы защитить её. И эта правда была в тысячу раз горше и несправедливее, чем любая измена. Вся её депрессия, всё отчаяние — всё это было основано… на лжи? На лжи, которую она сама себе придумала, потому что не знала этой страшной, мужской, искалеченной правды. В этом письме ее Майки казался таким… чужим? Не потому что позволил себе быть слабым. А потому что она на самом деле была так далека от него. — Эби? — тихо позвала Каяне, видя, как подруга буквально превращается в статую. Эбири медленно, будто с огромным усилием, перевела на неё взгляд. В её глазах стояла такая вселенская, немая боль, что у Каяне сжалось сердце. Она отложила письмо. Подруга подошла к нему, вопросительно глянув на Баджи, ища разрешения. Эбири лишь коротко кивнула, снова уставившись в стену. Каяне начала читать. Сначала её брови удивлённо поползли вверх, потом лицо стало серьёзным, а к концу письма губы сжались в тонкую белую ниточку. Она понимала каждое слово. Этот ужас перед самим собой, эту готовность уничтожить всё вокруг, включая тех, кого любишь… Она видела эту неконтролируемую злость и агрессию в глазах Мицуи, когда он бил её бывшего. И тогда перепугалась даже она. Неужели такие волны каждый раз накрывали Сано, и он терпел? Жил в вечном страхе? Она знала, каково это — бояться собственной тени. Опустила листок и посмотрела на Эбири. — Так он… не на заработки уехал, — тихо констатировала она, и в её голосе не было осуждения. Было понимание. Горькое, тяжёлое. — Он просто… сломался. Эти слова стали тем ключом, что сорвал замок с души Эбири. По её щекам, наконец, потекли слёзы. Тихие, без рыданий. Слёзы не от обиды, а от пронзительной, удушающей жалости. Жалости к нему. К этому сильному, глупому мальчишке, который так и не научился просить о помощи, предпочтя уйти в никуда, лишь бы не причинить боли. Слезы от несправедливости. — Сломался, — повторила она шёпотом, и это прозвучало как откровение. — А я… я даже не попыталась его понять. Я просто позволила себе сломаться вслед за ним. — А ну-ка! Не неси глупости. Я полностью согласна с ним. Ты правда очень сильная. Охренеть можно, какая! И ты не виновата. Просто иногда… людям нельзя помочь. Их нельзя спасти. Они это понимают. И уходят. В этот момент боль Эбири из эгоцентричной раны превратилась в нечто иное — в сострадание. И впервые за многие месяцы в её опустошённом сердце шевельнулось не отчаяние, а что-то похожее на… прощение. И на новую, ещё более страшную тревогу. Не за себя. За него. Где он теперь? Не знаю. И жив ли вообще? Я не знаю. Без сил она упала на кровать. Вся ее только что обретенная хрупкая сила растворилась. Испарилась под тяжестью этой правды. Он ушел не потому что разлюбил. Потому что любил слишком сильно. И это больнее в миллионы раз. Этот факт разрывал ее на части. Она сжалась в комок, вжавшись лицом в его подушку, которая уже давно не пахла им, и пыталась вдохнуть хоть крупицу того запаха. Его запаха, смеси мыла, цитруса, кожи и чего-то неуловимого, что было просто им. Его. Её родного. Её любимого. Но пахло только пылью и её собственными слезами. И тогда её накрыло. Волной такой всепоглощающей, физической тоски, что у неё перехватило дыхание. Ей до боли, до судорог захотелось обнять его. Прижаться к его груди, вдохнуть его запах полной грудью, чувствовать под щекой биение его сердца — того самого, что било так же бешено, как ее, когда они смеялись вместе. Она скучала по его редкой, сбивчивой улыбке. По его руке, лежащей на её талии во сне. По его глупым, иногда неуклюжим шуткам. За спиной скрипнул матрас. Каяне молча легла рядом и обняла её сзади, прижавшись к её согнутой спине, заключив её в тёплый, живой кокон. И этого касания, этого простого жеста «я рядом» стало той последней каплей, которая сломала плотину. Эбири зарыдала. Не тихо, а громко, надрывно, с судорожными всхлипами, которые выворачивали её наизнанку. Она вцепилась в руку Каяне, словно тонущая. — Я не могу… — выдохнула она сквозь рыдания, её голос был искажён до неузнаваемости. — Я не могу без него, Каяне. Мне так… больно… Это была не метафора. Это было физическое ощущение. Будто её грудную клетку распирало изнутри чем-то острым и раскалённым, что рвалось наружу. Боль была настолько острой, что ей хотелось засунуть руку внутрь и вырвать своё собственное сердце, лишь бы оно перестало так ныть, так невыносимо скучать. — Я по нему скучаю… — повторяла она, захлёбываясь слезами. — Понимаешь? Так сильно! Я его… я его так люблю. Очень-очень. Она говорила это в пустоту, в никуда, словно надеясь, что эти слова каким-то чудом долетят до него. А может, она просила услышать ее молитвы кого-то свыше? Просто увидеть. Хотя бы с расстояния. Убедиться, что он жив, здоров. И самое страшное было то, что теперь, зная правду, она не видела будущего. Какой смысл? Смысл был в нём. В их общих планах, в их тихих вечерах, в их борьбе. А теперь был только бесконечный, серый туман, в котором не было ни дороги, ни цели. Только боль. И бесконечная, всепоглощающая тоска по тому, что она потеряла, даже не успев до конца осознать, каким это было сокровищем. — Все пройдёт, — шепчет Каяне, не переставая гладить Эбири. — Все обязательно пойдёт. Когда-нибудь. Все наладится, родная. Когда-нибудь…