lost myself

И я не могу взлететь, а с детства крылатой была.

19 июля. Десятый день. Десятое утро, которое Эбири встречала не с ощущением ледяной пустоты, а с тяжестью, похожей на свинцовый слиток, лежащий на груди. Письмо Майки, найденное в книге, не исцелило её. Оно переформатировало боль, придало ей другую, более сложную форму. Теперь это была не просто рана от предательства, а глубокая, ноющая трещина, в которой смешались жалость, вина и осознание чужого, такого же всепоглощающего кошмара. Сегодня был её день рождения. Семнадцать лет. Возраст, который должен был быть наполнен смехом, глупостями и ощущением, что весь мир лежит у твоих ног. У неё же было лишь тихое, неуверенное чувство, будто она медленно, по сантиметру, выползает из тёмной ямы. Сегодня она не хотела торта, не хотела гостей. Ей было нужно что-то иное. Искупление. Она пришла к Эмме. Не в первый раз за эти десять дней. Она заходила пару раз, молча сидела у кровати, сжимая в руках ту самую книгу, будто ища в ней ответы. Но сегодня было иначе. Сегодня она пришла с конкретной целью — выговорить всё, что копилось все эти месяцы молчания. Больница встретила её своим вечным, неизменным пейзажем. Бесконечные белые коридоры, отражающие свет люминесцентных ламп, запах — едкий коктейль из хлорки, лекарств и подспудного страха. Воздух был неподвижным и густым, словно сама жизнь здесь замедлила свой ход, затаилась в ожидании чуда или конца. Эбири шла, и её шаги были уже твёрже, чем неделю назад. Она не смотрела по сторонам, не вслушивалась в чужие стоны и приглушённые разговоры. Её взгляд был устремлён вперёд, к одной-единственной двери. Она несла с собой небольшой букет полевых цветов — скромный, неброский, но живой. Символ той хрупкой жизни, что теплилась в палате её подруги. Она вошла, и привычная картина сжала ей сердце, но уже не с той сокрушительной силой. Палата была прежней: та же тусклость, тот же горшок с неприхотливым растением на подоконнике, тот же ритмичный, механический звук аппарата ИВЛ, напоминающий о том, что дыхание — это не данность, а достижение медицинской техники. Эмма лежала в центре этого немого спектакля. Её лицо было бледным, почти прозрачным, веки закрыты. Длинные ресницы отбрасывали лёгкие тени на щёки. Кто-то из медсестер, видимо, недавно заплёл её волосы в нетугие косы, и это придавало её лицу трогательное, детское выражение. Руки, тонкие и безжизненные, лежали поверх больничного одеяла. Она была похожа на спящую принцессу из сказки, только сказка эта была слишком жестокой и затянувшейся. Эбири молча поставила цветы в вазу на тумбочке и опустилась на стул. Она смотрела на подругу, и внутри всё переворачивалось от стыда. Мысль, уже успевшая поселиться в её голове, снова дала о себе знать. Палата, круглосуточный уход, сложнейшая аппаратура — всё это стоило огромных денег. Первое время этим занимался дед Сано. Но его не стало. А Манджиро исчез. Однако деньги исправно поступали. Это не было благотворительностью больницы. Это была система, отлаженная, как часы. И единственным человеком, способным на такое — скрытно, дистанционно, но с железной регулярностью — был он. Майки. Он мог сбежать от всех, но бросить Эмму? Нет. Эбири в это не верилось. Эта догадка стала тонкой, почти невидимой нитью, связывающей её с ним. Если он заботился об Эмме, значит, где-то там, в темноте, всё ещё тлел тот человек, которого она любила. Эта мысль была одновременно мучительной и спасительной. Она означала, что он не сбежал в никуда. Он сбежал в тень, из которой продолжал заботиться о самом дорогом, что у него оставалось. И в этом был его изуродованный, искажённый болью долг. — Эмма… — голос Эбири прозвучал тихо, но уже без прежней надломленности. Она сделала паузу, собираясь с мыслями. — Я пришла извиниться. По-настоящему. За то, что не приходила так долго. За то, что, когда приходила, просто сидела и молчала. Мне было… невыносимо стыдно. Мне казалось, что моё горе самое большое и важное, а ты.. ты здесь одна ведёшь свою войну, — она глубоко вздохнула, её пальцы нервно переплелись. — Я узнала кое-что. О Майки. Он… он не бросил нас. Не так, как я думала. Он оставил письмо, — голос её дрогнул. — Написал, что он опасен. Для меня. Что боится причинить мне боль. И он ушёл, чтобы защитить меня. От самого себя, — Эбири закрыла глаза, пропуская через себя волну горького понимания. — Всё это время я ненавидела его за трусость, а он… он просто сломался. Как и я. Только по-другому. Она умолкла, давая этим словам повисеть в воздухе. Потом её выражение лица смягчилось, в нем появилась новая, неуверенная нота. — Со мной что-то происходит. Помимо всего этого, — она потупила взгляд. — Исао. Он всё это время был рядом. Терпел моё молчание, мои слёзы. Он просто… был. И в последние дни я начала это замечать. По-настоящему замечать. Она пыталась подобрать слова, чтобы объяснить это странное, новое чувство. — С ним спокойно. И легко. Он смешит меня, заставляет улыбаться, даже когда не хочется. И я… я начинаю к нему тянуться. Не как к другу. Точнее, не только как к другу, — в её голосе послышалась растерянность. — Но я не знаю, Эмма, искренне ли это? Или это просто… желание ухватиться за что-то тёплое и светлое после всей этой тьмы? Не хочу использовать его. Не хочу, чтобы он был просто… лекарством? Он заслуживает большего. Она говорила ещё долго, рассказывая о мелочах, о том, как Исао принёс ей горячий шоколад в дождливый день, как он молча сидел с ней на крыше, не требуя ничего. Она изливала свои сомнения и свою зарождающуюся надежду, свою вину перед Манджиро и своё растущее чувство к другому. Это была исповедь, полная противоречий, но в ней была жизнь. Та самая жизнь, что медленно, но верно возвращалась к ней. Когда она, наконец, иссякла и поднялась, чтобы уйти, она чувствовала странную опустошенность, смешанную с лёгкостью. Выговориться, даже безмолвной слушательнице, оказалось тем самым шагом, который ей был нужен. В коридоре она почти столкнулась с Дракеном. Он стоял, прислонившись к стене, и в его позе читалась привычная усталость. Увидев её, он выпрямился. Его взгляд, обычно тяжёлый и отстранённый, на секунду стал пристальным, изучающим. — Эбири, — кивнул он. — Дракен, — ответила она, и в её голосе он уловил что-то новое. Не бодрость, нет. Но и не прежнюю мёртвую апатию. Была какая-то тихая, обретённая ясность. — Ты… — он запнулся, явно подбирая слова. — Выглядишь собраннее.  — Стараюсь, — просто сказала она. — Была у Эммы? Она снова коротко кивнула, его взгляд скользнул по направлению к палате. Между ними повисла пауза, но на этот раз она не была неловкой. — Дракен, — снова начала Эбири, решаясь задать вопрос, который не давал ей покоя. — Скажи честно… деньги на Эмму. Это он? Дракен замер. Он посмотрел на неё, и в его глазах мелькнула тень чего-то сложного — уважения? Признания её права знать? Он тяжело вздохнул, и его мощные плечи слегка опустились. — Больше некому, — произнёс он тихо, но четко. Его голос не оставлял сомнений. — Переводы приходят. Регулярно. Анонимно. Ho… — он сделал паузу, глядя прямо на неё. — У меня нет с ним связи, если ты это хотела узнать. Я просто знаю, что это он. Эти слова стали последним пазлом в картине её нового понимания. Они не принесли радости. Они принесли грустное, тяжёлое знание. Манджиро был жив. Он был в бегах, в аду собственного сознания, но он был жив. И он помнил. Он заботился. Поблагодарив Дракена кивком, Эбири вышла из больницы, поправляя свою причёску, которую растормошил Рюгуджи, вспомнив о ее дне рождении. Июльское солнце, такое наглое и живое, ударило её в лицо. Она зажмурилась, на секунду ослеплённая контрастом между стерильным полумраком палаты Эммы и этим буйством дневного света. Воздух, пахнущий асфальтом и далёким морем, показался ей неприлично густым после разрежённой, лекарственной атмосферы больничных коридоров. Она постояла на ступеньках, позволяя теплу проникать сквозь тонкую ткань рубашки, пытаясь стряхнуть с себя ощущение ледяной тяжести, оставшееся после прикосновения к холодной руке подруги. Её взгляд упал на автобусную остановку напротив. Один маршрут вёл в центр, к шумным улицам, где можно было потеряться в толпе. Другой — уходил на окраину, в промышленную зону, где за высокими бетонными стенами с колючей проволокой время текло иначе, замедляясь до монотонного ритма тюремного распорядка. Ноги сами понесли её ко второму маршруту. Решение созрело не в голове, а где-то глубже — в том самом месте, где хранилась память о старых узах, о долге, который не исчез, даже если мир перевернулся с ног на голову. Если больница была царством тишины, навязанной болезнью, то тюрьма была миром тишины, навязанной насилием. И почему-то именно туда, в эту вторую тишину, её тянуло сейчас сильнее всего. Она села в почти пустой автобус. Пейзаж за окном медленно менялся: ухоженные парки и стеклянные фасады сменялись серыми жилыми кварталами, a затем поплыли бесконечные заборы, склады и промзоны. Казалось, сама городская ткань грубела, готовя её к тому, что ждало впереди. Она смотрела в окно, но видела не унылые виды, а лицо Казуторы — каким оно было раньше, до того, как его исказила вина, и каким оно могло быть сейчас, за решёткой. Это было медленное, почти физическое перемещение из одного измерения скорби в другое. Из места, где жизнь замерла, в место, где её насильно приостановили. И в этом движении была своя, горькая логика. Воздух здесь был иным. Не стерильным и наполненным ожиданием, а густым, спертым, пропахшим потом, агрессией и безысходностью. Высокие стены с колючей проволокой, зарешечённые окна, тяжёлые железные двери, открывающиеся с громким, зловещим лязгом. Эбири шла по длинному коридору в сопровождении надзирателя, и её охватывало чувство, будто её заживо хоронят в этом каменном мешке. Каждый звук — крик из камеры, металлический стук, приглушённый разговор — отзывался эхом, усиленным гулкой акустикой учреждения. Её провели в комнату для свиданий. Небольшое помещение, разделённое пополам толстым прозрачным стеклом. По обе стороны — телефоны для связи. Скамьи, прикрученные к полу. Всё было функционально, безлико и подавляюще. Она села, положила ладони на холодную столешницу и ждала, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Когда дверь с другой стороны открылась, и он вошёл, Эбири на мгновение перехватило дыхание. Он изменился. Не физически — он всё так же был строен и подтянут, в его позе читалась привычная уверенность. Но в глазах, всегдатаких насмешливых и живых, теперь была глубокая, взрослая усталость. Тюрьма отпечаталась на нём не синяками, а этим взглядом — взглядом человека, видевшего дно. Увидев её, он замедлил шаг. Удивление, быстрое и искреннее, мелькнуло на его лице, сменившись сложной смесью радости и боли. Он подошел к стеклу, взял телефон, и его голос, немного приглушённый, донёсся до неё: — Эбири… Не ожидал. Она взяла свою трубку, и её пальцы слегка дрожали. — Привет, Казутора. Он сел, и его взгляд скользнул по её лицу, будто пытаясь прочитать всё, что случилось за время разлуки. — Выглядишь… уставшей. — Есть такое, — ответила она, и её взгляд задержался на его лице. Над левым глазом красовался свежий сине-багровый синяк, а на скуле — ссадина. — Это что? — тихо спросила она, кивнув в сторону его травм. Кадзутора усмехнулся, коротко и беззлобно. — Пустяки. Поцарапался. С сокамерниками развлекались. Ничего серьёзного. Он был не из тех, кто даст себя в обиду, она это знала. И Баджи понимала, что драка была серьёзной. Но он не стал бы жаловаться. Никогда. — Как ты? — спросила она, меняя тему. — Живой, — он пожал плечами. — Дни идут. Читаю. Думаю, — он посмотрел на неё пристально. — А ты? Дракен говорил, что Майки… Он не договорил, но вопрос висел в воздухе. Эбири смотрела на Казутору сквозь толстое стекло, на его уставшее, но всё ещё знакомое до боли лицо. Он ждал ответа, его взгляд был тяжёлым и понимающим. Фраза «он ушёл» висела в воздухе, слишком простая, слишком невыразительная для той бури, что она несла в себе. Она опустила взгляд на свои руки, сжимавшие телефон. Стоит ли? Стоит ли выкладывать эту последнюю, самую сокровенную часть своей боли? Казутора был здесь, за решёткой, отрезанный от мира. Но он также был частью того старого мира, где они все были вместе. Он знал Майки, возможно, лучше многих. Он понимал природу его демонов, потому что сам сражался со своими. Она вспомнила, каким он был раньше — не предателем, не убийцей её брата, а тем парнем с хитрой ухмылкой, который вечно подкалывал Майки, но всегда прикрывал ему спину в драке. Тому, кому она могла доверить любой свой секрет, зная, что он не осудит, а лишь молча выслушает, иногда подкинув едкое, но меткое замечание. Он был хорошим другом. Как когда-то… как когда-то им был Майки. Именно эта мысль стала решающей. Она устала от лжи, от недомолвок, от необходимости носить маску силы перед всеми. Каяне знала часть правды, Эмме она выговорилась в безмолвной исповеди. Но Казутора… он был связью с тем прошлым, которое теперь казалось таким далёким и невозвратимым. Ей нужно было, чтобы кто-то, кто знал Майки таким, понял того Майки, каким он стал сейчас. Она медленно подняла на него глаза. В её взгляде читалась не просто грусть, а глубокая, выстраданная решимость. — Он ушел, — повторила она, и на этот раз её голос приобрел твёрдость. — Но не так, как все думают. Не потому, что разлюбил или устал, — она сделала паузу, давая ему подготовиться. — Он оставил мне письмо. Спрятал его в книге, — её пальцы непроизвольно сжали трубку сильнее. — Он написал, что он опасен. Для меня. Что боится… Она выдохнула, чувствуя, как камень с души постепенно сваливается, уступая место новой, щемящей боли от этого признания. Она доверит ему свою самую большую тайну. Самую страшную и самую горькую правду. И в её глазах читался немой вопрос: Понимаешь? Ты, который знал его ярость, ты понимаешь? Она решила рассказать ему это, потому что хотела, чтобы кто-то, помимо неё, знал. Чтобы память о настоящем Майки — не тиране, не главаре, а напуганном мальчишке, — не канула в Лету. И Казутора, с его израненной душой и умением видеть суть, был тем, кому она могла это доверить. Так же, как доверила безмолвной Эмме. — Боялся того, что не смог бы защитить меня от самого себя. Того что над ним бы взял верх его… — Чёрный Импульс, — тихо произнёс Казутора, и в его голосе не было удивления, лишь горькое, давнее знание. Эбири замерла. Трубка чуть не выскользнула у неё из ослабевших пальцев. — Что? — прошептала она. — Откуда ты знаешь? Мне казалось… он никому не говорил. Казутора смотрел на неё сквозь стекло, и в его глазах оживали тени прошлого. Он видел не серую тюремную комнату, а крышу их старого штаба, залитую сумеречным светом. — Ему и не нужно было говорить, — ответил он, и уголок его губ дрогнул в подобии улыбки, лишённой всякой радости. — Это было давно. Мы были ещё пацанами. Он подошёл ко мне после одной… ну, ты знаешь, после одной из тех драк, где он чуть не разнёс всё к чертям. Помнишь, у склада «Зангэй»? — Эбири кивнула, смутно припоминая тот инцидент. Сано тогда был не в себе, его еле удержали. — Он был весь на нерваке, — продолжил Казутора, его взгляд стал отстранённым. — Говорил, что не помнит половины. Что просто… провалился куда-то. В какой-то красный туман. А когда очнулся — вокруг одни трусы да сломанные носы. И он сказал… — Казутора сделал паузу, подбирая слова. — Он сказал: «Иногда во мне просто щёлкает что-то. Как будто меня нет, а есть только… какая-то темная хрень». Казутора посмотрел на Эбири, и в его глазах читалось странное сочетание вины и грусти. — А я тогда, помню, такой сказал ему, полушутя, полусерьезно: «Черный импульс, что ли. Напрет — и ты уже не ты», — он тяжело вздохнул. — Мы тогда посмеялись. А потом… потом он сам начал это так называть. «Чёрный Импульс». Я и думать забыл, а он, выходит… запомнил. Эбири слушала, не дыша. Перед её глазами встала картина: юный Майки, ещё не главарь, а просто запуганный собственной силой подросток, доверяет своё самое темное, постыдное опасение лучшему другу. И тот друг, вместо того чтобы отвернуться, даёт этому страху имя. Чёрный Импульс. Фраза, которая на годы вперед определила самоидентификацию Манджиро, стала ярлыком его личного демона. И этот демон родился вот так, почти случайно, в разговоре между двумя мальчишками на закате. — Так что да, — голос Казутора вернул её в настоящее. Он смотрел на неё с бездонной печалью. — Я знаю. Я… я один из немногих, кто знал об этом с самого начала. И я видел, как он его боялся. Больше, чем чего бы то ни было. Больше, чем смерти. Теперь её слёзы текли по-новому. Это были слёзы не просто за Майки, а за них обоих — за того мальчика, что дал имя чудовищу, и за того, что на всю жизнь оказался в его власти. Она доверила Кадзуторе свою тайну, а он, в ответ, доверил ей свою — о том, как много лет назад он, сам того не ведая, помог создать того Майки, который в итоге сбежал, чтобы никому не причинить боли. И в этой чудовищной иронии судьбы была вся их сломанная, изувеченная, но неразрывная связь. Они помолчали, и это молчание было наполнено памятью о Майки — о его ярости, его силе, его демонах. — Знаешь, — вдруг сказал Казутора, и в его глазах мелькнула тень старой, почти забытой ревности и какой-то странной нежности. — Он как-то пришёл ко мне. Уже после всего. Сказал: «Смотри у меня, Казутора. Не смей даже смотреть в её сторону. Она моя», — он усмехнулся, но в усмешке этой была грусть. — Даже здесь, за решёткой, он меня предупредил. Эбири почувствовала, как по её щекам не переставали бежать горячие слёзы. Она не слышала его голоса так давно, а эти слова, переданные Казуторой были такими… такими живыми. Такими его. — Он… дурак, — выдохнула она, смахивая слёзы. — Самый большой, — согласился Казутора. Его взгляд смягчился. — Но он прав. Ты всегда была его. С первой же встречи. Они снова замолчали, но теперь молчание было не неловким, а полным общего понимания, общей боли и общей памяти о человеке, который связал их всех. — Я старалась простить тебя, — тихо сказала Эбири, глядя на него сквозь стекло. — Как он хотел. Это… было трудно. — Знаю, — его голос стал очень тихим. — И ты не обязана. — Но я хочу. И думаю, у меня получается. Он посмотрел на нее, и в его глазах вспыхнула искра чего-то старого, того, что, возможно, когда-то было больше, чем дружба. — Сегодня твой день, да? Семнадцать, — она кивнула, удивлённая, что он помнит. — C днем рождения, Эбири. Будь… будь счастлива. Ты заслуживаешь. Даже если не с ним. Её снова предательски захлёстнули эмоции. Этот человек, сидящий в тюрьме из-за её брата, читал все, что написано у нее на лице. Желал ей счастья. В этот момент дверь за Казуторой приоткрылась, и вошел надзиратель. — Время вышло. Казутора кивнул, не оборачиваясь. Его взгляд прилип к ней, будто он пытался запомнить каждую черту. — Иди, — прошептал он в трубку. — И… приходи ещё. Когда сможешь. — Обязательно, — пообещала она, её голос дрожал. Он медленно положил трубку на место. Его пальцы на секунду задержались на пластике. Потом он встал, в последний раз посмотрел на неё — долгим, пронзительным взглядом, полным всего, что осталось невысказанным, — развернулся и ушёл, не оглядываясь. Дверь закрылась за ним с глухим, окончательным стуком, отрезав тонкую нить, что на несколько минут связала его с внешним миром. С её миром. Тишина тюремного коридора, казавшаяся до свидания привычной, теперь была оглушительной. В ушах ещё стоял эхо её голоса, такого живого, такого неуместного в этом каменном гробу. Казутора медленно побрёл к своей камере, не видя ничего перед собой. На губах он до сих пор чувствовал привкус тех слов, что она сказала на прощание. Нежные, прощающие — и от этого еще более ранящие. Каждое её «я понимаю» и «держись» вонзалось в него острее любого ножа. Её прощение было той милостью, которой он жаждал больше всего на свете, и той ношей, которую он был не в силах нести. Вина, эта вечная, серая громада внутри него, не растворилась. Напротив, она сгустилась, стала плотнее и тяжелее. Потому что теперь к ней примешивалось что-то новое — жгучее, постыдное чувство, от которого хотелось рвать на себе кожу. Надежда. Та самая, что на секунду вспыхнула в её присутствии. А надежда для него была ядом. Она напоминала, что где-то там существует жизнь, солнце, её улыбка. И что он навсегда лишён всего этого. Он вспомнил, как она смотрела на него — не с ненавистью, не с отвращением, а с… сожалением. И этот взгляд жёг сильнее, чем любая злоба. Потому что он знал: она видит не его, а тень того парня, каким он был когда-то. Того, кто мог бы иметь право на её нежность. Он шагнул в свою камеру. Дверь захлопнулась, и привычный мрак поглотил его. Он опустился на койку, уткнувшись лицом в жёсткий матрац. В горле встал ком, но слёз не было. Он выплакал всё давно. Осталась только эта леденящая пустота, в которой отдавалось эхо её голоса и невыносимая тяжесть её прощения. Он получил то, о чём молил все эти месяцы. И теперь понимал, что это прощение стало для него новым, самым изошрённым приговором. Оно навсегда пригвождало его к кресту его собственной вины. Потому что тот, кто прощён, уже не имеет права на саморазрушение. Он был обязан нести этот груз. День за днем. До самого конца. Эбири сидела ещё несколько минут, глядя на пустое место за стеклом, чувствуя, как тяжёлый, пропитанный болью воздух тюрьмы медленно заполняет её лёгкие. Она пришла сюда, чтобы поддержать его, а ушла с ощущением, что получила поддержку сама. И с ещё более острым пониманием того, что нити, связывающие их всех — её, Майки, Казутору, Кейске — были прочнее стали и времени. Их нельзя было разорвать. Можно было только нести их тяжесть, как вечное бремя. После тяжёлой, наполненной болью встречи с Казуторой, воздух тюремного коридора казался Эбири ещё более спёртым. Ей нужно было глотнуть чего-то другого. Она попросила надзирателя проводить её к Пачину. Благодаря родителям, обстановка здесь, в отсеке для малолетних или краткосрочных, была чуть менее давящей. По дороге её взгляд зацепился за фигуру в оранжевом робе, которую вели в другую сторону. Это был он.Бывший Каяне. Тот самый. Его лицо было разбито в клочья — распухший нос, сломанная бровь, губа в швах. Увидев её, он замедлил шаг, и его единственный не заплывший глаз уставился на неё с такой смесью ненависти и животного страха, что у Эбири по спине пробежали мурашки. И сквозь всю горечь и тяжесть дня в ней на секунду вспыхнула яркая, тёплая, почти дикая радость. Справедливость. Пусть и в такой уродливой форме. Она не опустила взгляд, а посмотрела ему прямо в этот единственный глаз, и в её взгляде не было страха. Только холодное, безмолвное удовлетворение. Он что-то пробормотал под нос и поспешил за надзирателем. Харуки уже ждал её в аналогичной комнате с стеклом. Увидев её, он широко ухмыльнулся — та же открытая, чуть глуповатая, но искренняя улыбка. — Эбии! Заходи, проходи! Чувствуй себя как дома, — его голос в трубке прозвучал громко и радостно, нарушая гнетущую атмосферу тюрьмы. Девушка не могла не улыбнуться в ответ. — Привет, Па. Как ты? — Да жив-здоров! Как видишь, качаюсь, — он похлопал себя по бицепсу. — Скучаю по нормальной еде, конечно. По дурацким гонкам с пацанами… Они заговорили о пустяках. Он рассказывал забавные истории из тюремного быта, мастерски опуская все мрачные детали, и она смеялась — впервые за этот день по-настоящему. Он был как глоток свежего воздуха, лёгкий и беззаботный, несмотря на обстоятельства. Он намеренно не упоминал Манджиро, чувствуя, что тема для неё болезненна. Но потом её взгляд упал на его руки. Сбитые, в ссадинах и синяках костяшки. Она вспомнила разбитое лицо того урода в коридоре. А потом, словно пазл, в голове сложилась вторая картинка — синяк под глазом у Казуторы. — Па, — перебила она его очередную байку, её голос стал серьёзным. — Твои руки. Это… ты его так? Того, кого я только что видела. Пачин на мгновение смутился, потом гордо выпрямился. — Ага. Попался под горячую руку. Вернее, под горячие кулаки, — он самодовольно размял пальцы. — Молодец, — тихо сказала Эбири, и в её голосе звучала искренняя благодарность. — Баджи Эбири хвалит меня за насилие? Или мне послышалось? — Он заслужил, — она спокойно улыбнулась. Затем задала второй вопрос: — А Казутора? Это тоже твоих рук дело? Лицо Пачина сразу помрачнело. Он отвёл взгляд. — Да ладно, Эби… Не заводи об этом. — Нет, Па, я хочу знать. Ты что, с ним дрался? Почему? Глупый, наверное, вопрос. Но ей нужно было услышать все от него. Он молчал, упрямо сжав губы, но под её настойчивым взглядом его сопротивление стало таять. Он тяжело вздохнул. В тот день Пачину с трудом удалось выцарапать десять минут в спортзале. Когда Казутора вошёл, Хаяшида с деловым видом, словно передавая важный приказ, заявил: — Майки говорил присмотреть тут за тобой, — весёлый тон привлек внимание удивлённого Ханемии. — Ты, говорит, пошуметь любишь. Казутора действительно рассмеялся — коротко, хрипло, но это был настоящий смех. — Кто бы говорил, — выдохнул он, смотря на Пачина. Они поприветствовали друг друга братскими объятиями, поговорили о пустяках, но Пачин заметил, как Казутора похудел, как ввалились щёки. — Тебя тут кормят вообще? — спросил он, пытаясь сохранить шутливый тон. — Или только качаешься? Он легонько толкнул Казутору в плечо, как делал раньше. Тот ответил тем же. Несколько секунд они стояли, упираясь друг в друга лбами, как два бычка, и это почти походило на старые добрые времена. Пачин попытался обхватить его шею, завести в шутливую борьбу, но Казутора резко вывернулся. В его движениях была не игра, а что-то острое, нервное. — Ладно, ладно, — отступил Пачин, всё ещё улыбаясь. — Держись тут. Выручил ты пацанов, что всё на себя взял. Благородно. Кейске тобой бы гордился. И тут Кадзутора замер. Вся маска безразличия рухнула. — Это… кто тебе сказал? — тихо спросил он. — Майки, — пожал плечами Пачин. — Приходил ко мне. Рассказал. Кадзутора закрыл глаза. Когда он снова открыл их, в них была только пустота. — Всё было не так, — прошептал он. — Че? А как? — Я на него напал. Это я… А он… он сам себя добил. Чтобы меня не винили. Слова повисли в оглушающей тишине. Улыбка застыла на лице Пачина, а потом исчезла. Ярость от сказанных слов заполонила его так быстро, что он даже понять ничего не успел. И он не сдержался. Удар пришёлся в челюсть Казуторы. Тот даже не попытался уклониться. Второй удар, третий… Шутливая борьба превратилась в жестокое избиение. Пачин, не помня себя, бил его, рыча: — Давно хотел… помериться… с тобой силами! Кадзутора упал на запылённый пол, но Пачин не останавливался, обрушивая на него град ударов, пока собственная ярость не иссякла. Он отступил, тяжело дыша. Медленно, с трудом, Казутора начал подниматься. Он опёрся на локоть, его тело сотрясала дрожь, кровь текла из носа и разбитой губы. И тогда Пачин, стиснув зубы, превозмогая боль и гнев, протянул ему руку. — Если они… если они тебя простили, — прохрипел он, — то и я не имею права поступать по-другому. Кадзутора замер, глядя на протянутую руку. В его глазах была пустота, боль и слабый, едва зародившийся проблеск чего-то, что могло бы стать искуплением. Медленно, неверующим жестом, он принял руку друга. Эбири сидела, не в силах вымолвить ни слова. Она смотрела на этого простого, немного туповатого, но бесконечно преданного парня, который впитал в себя всю их боль и всё их прощение, и пропустил через себя, выдав такой простой и такой сложный акт милосердия. В этой комнате, за стеклом, среди серых стен, рождалось что-то чистое. И она понимала, что их братство, хоть и растерзанное, избитое и посаженное в тюрьмы, всё ещё живо. Оно дышало именно такими поступками. — Ну что, Эби, — Пачин ухмыльнулся, но в его глазах читалась неподдельная забота. — Не кисни тут без нас. Скоро всех по домам распустят, и глядишь — опять вместе будем сосисоны на пляже жарить. Она улыбнулась, зная, что он старается её подбодрить. — Ага, постараюсь, — пообещала она. — Ты там держись, Па. И… спасибо. Он махнул рукой, словно отмахиваясь от чего-то несущественного. — Да брось. Мы же свои, — его взгляд стал серьёзнее. — И передавай там всем, что я скоро. Чтоб не скучали. Эбири кивнула, чувствуя, как в горле снова зарождается комок. Эти простые слова, эта верность друзьям, даже сквозь решётку, трогали её до слёз. — Обязательно передам, — прошептала она. Прогремел сигнал об окончании свидания. Пачин поднялся, постучал костяшками пальцев по стеклу — их старый знак «всё пучком». — Бывай, Эбири. — Пока, Пачин. Скоро увидимся. Он развернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь, но его прямая спина и уверенная походка говорили сами за себя. Он держался. И глядя на него, Эбири ловила себя на мысли, что, возможно, и она сможет. Вечерние улицы Токио были залиты неоном, но Эбири почти не замечала красок. Она шла медленно, погруженная в свои мысли, как в густой туман. После тяжёлых встреч в тюрьме её тянуло к простому человеческому теплу, к тому, что обещали Каяне и Такаши — скромное, но настоящее празднование её семнадцатилетия. Мысли её, однако, были далеки от торта и подарков. Они крутились вокруг Исао. Она точно знала, что он что-то чувствует к ней. Это читалось в каждом его взгляде, в той осторожной, почти робкой заботе, с которой он к ней относился. Но он держал дистанцию. Чёткую, нерушимую. Почему? Из уважения? Из уважения к её горю, к её незаживающей ране. К ней. Он видел её сломленной и не хотел быть тем, кто воспользуется её уязвимостью. Он давал ей пространство, время, возможность самой сделать выбор. В этом была его сила, тактичность и… его слабость. Потому что Манджиро никогда бы так не поступил. Он бы точно знал, чего хочет она, чего хочет он. А еще то, что делания их бы совпадали. И он бы эгоистично брал свое, ломая головы, по которым пришлось бы идти. Сравнение возникло само собой, болезненное и неизбежное. Сано брал то, что хотел. Его любовь была ураганом — стремительной, всепоглощающей, без спроса врывающейся в жизнь. Он не спрашивал разрешения, он действовал. Его ревность была грубой и прямой, его забота — навязчивой и властной. С ним не было безопасно, но было до головокружения ярко. Он был пламенем, которое могло и согреть, и испепелить. Исао же был похож на ровное, тёплое солнце в безветренный день. Предсказуемый, надёжный, несущий свет без ожогов. С ним было спокойно. Комфортно. Но не было того адреналина, той опасной грани, за которой начинается безумие и абсолютная, животная страсть. А что если она сама даст ему разрешение? Что тогда? Откроется ли за его тактичностью та же всепоглощающая страсть? Или он так и останется тем, кто всегда будет ждать её знака, боясь переступить черту? Сможет ли он заполнить ту пустоту, что оставил после себя Майки? И… хочет ли она, чтобы кто-то её заполнял? Не станет ли он просто заменой, живым пластырем на ране, которая, как она теперь знала, могла и не зажить никогда? Она подошла к дому Каяне, и в окнах горел свет. За дверью ждали друзья, смех, попытка нормальной жизни. А она стояла на пороге, разрываясь между призраком буйного, трагического прошлого и тихим, но таким неопределённым будущим. И понимала, что самый главный подарок на своё семнадцатилетие — право выбора — она боится получить. Потому что любой выбор казался предательством. Предательством памяти о Майки или предательством самой себя, своей потребности в покое и тепле. Ha её скромном дне рождении, у Каяне дома, царила теплая, почти семейная атмосфера. Друзья старались её развеселить. Она смеялась, и это было искренне. Но где-то глубоко внутри, за улыбкой, сидела всё та же тихая печаль. Радость давалась ей с усилием, как первые шаги после долгой болезни. Когда гости стали расходиться, а Каяне и Такаши засели на кухне, обсуждая свои дела, Эбири потянуло в тишину комнаты подруги. Она присела на кровать, чтобы написать матери, что всё в порядке. Исао вошёл следом, держа в руках небольшую, изящную коробку. — Не хотел отдавать при всех, — сказал он, подавая её. — Чтобы не смущать. Внутри, на чёрном бархате, лежали серьги. Не вычурные и броские, а утончённые — капли лунного камня в тонком серебряном обрамлении. Они были красивыми, сдержанными и идеально ей подходили. — Исао… — она подняла на него глаза, тронутая до глубины души. Это был не просто подарок. Это было внимание. Он заметил, что она любит лунные камни, что предпочитает элегантную простоту показной роскоши. — Они прекрасны. Она встала и обняла его. Сначала это была благодарность, но через секунду она просто утонула в этом объятии. Ей так нужна была опора. Её руки сомкнулись на его спине, и она прижалась к его плечу, чувствуя, как по её щеке скатывается предательская слеза — не от горя, а от нахлынувших чувств. Исао замер, его сердце забилось чаще. Он медленно, почти с благоговением, обнял её в ответ, одна рука легла на её спину, другая — поглаживала её волосы. Он был таким твёрдым и надёжным. И в этот момент она подумала, что, возможно, именно это ей и нужно после урагана по имени Майки — не буря, а штиль. Они стояли так долго, пока Эбири не отстранилась, смахивая слезу. — Спасибо, — прошептала она. Он улыбнулся, и они оба, словно по негласной договорённости, повалились на кровать, уставившись в потолок. В комнате, залитой слабым светом диодной ленты, разговор зашел об Америке. Исао вертел в руках подаренную ему Эбири книгу — старый путеводитель по США. Они еще в начале их знакомства договорились уехать в путешествие по этой стране. — Знаешь, — начал он, перелистывая страницы с фотографиями небоскрёбов. — Я всегда представлял Америку такой… ну, знаешь. Бомжи, грязь, фастфуд на каждом углу. Атмосфера минусовая, в общем. Эбири усмехнулась, подвинувшись к парню, чтоб перехватить книгу. — Это ты про Манхэттен, наверное. Или про туристический Лос-Анджелес. Там, да, сплошной картонный глянец, — она рассматривала еле видимые картинки, затем привстала и глянула в окно, словно пытаясь разглядеть в огнях Токио очертания другого континента. — Папу перевели по работе. Мы жили как раз в одном из таких «глянцевых» районов. И это было… иногда невыносимо. Но в то же время ты как будто живёшь внутри рекламного буклета. В этом тоже своя фишка. Исао с интересом слушал, наблюдая за ней. — А где же тогда… настоящее? — Настоящее? — она повернулась к нему, и в её глазах вспыхнул живой огонёк. — Настоящее — это когда мы с папой по выходным садились в машину и уезжали. Подальше от всех этих Манхэттенов и Бруклинов. В маленькие городки, где у каждого дома есть своя история. Или в горы. Ты представляешь, в Калифорнии есть горы, где по утрам лежит туман, и пахнет сосной и влажной землёй. Или в Аризоне, где пустыня до горизонта, и небо такое огромное, что кажется, будто ты один во всей вселенной, — она говорила всё быстрее, её жесты стали шире, а голос приобрёл тёпллые, ностальгические нотки. — Америка — это не только небоскрёбы и бомжи, Исао. Это ещё и бесконечные дороги, и маленькие придорожные кафе с самым лучшим в мире яблочным пирогом, и люди, которые разговаривают с тобой, как со старым другом, даже если видят впервые. Это чувство… свободы. Такой простой, такой огромной. Она замолчала, слегка запыхавшись, и вдруг осознала, что говорит слишком много и слишком эмоционально. Она смущённо опустила глаза. — Прости, я, наверное, слишком… — она снова приняла лежачее положение. — Нет, — тихо перебил Исао. Он смотрел на неё не отрываясь, и в его взгляде не было ни капли насмешки или скуки. Было восхищение. — Это… звучит невероятно. Я никогда об этом не думал, — он сделал паузу, и воздух между ними внезапно сгустился, наполнившись невысказанным. — Ты… ты когда-нибудь хочешь туда вернуться? — спросил он, и его голос прозвучал чуть глубже обычного. Эбири подняла на него глаза и встретила его взгляд. Расстояние между ними внезапно сократилось до сантиметров. — Не знаю, — честно прошептала она. — Раньше — да. А сейчас… — её взгляд скользнул по его лицу, по тёплому закатному свету, падавшему на его скулы. — Сейчас мне кажется, что самое невероятное может быть гораздо ближе. Исао усмехнулся. — Я слышал… там реально распространены свободные отношения? — Тебя это привлекает? — Нет, — снова усмехается. — Просто видос попался. — Тебе будто подходит. — Не понял. — Ты кажешься ненадёжным, — вдруг сказала она, ломая тишину, и в её голосе прозвучала лёгкая, почти забытая игра. Он повернул к ней голову, подняв бровь. — Ха? Что-о-о? Почему? — он сделал вид, что обижен, но в глазах прыгали веселые чертики. — Похож на бабника, — продолжила она, насмешливо щурясь. Он перевернулся на бок, опершись на локоть, его лицо оказалось совсем рядом. — Прости, что разочаровал. Я просто не из тех грин-флагов, что хранят верность девушке, которая им нравится, когда они не вместе. Она посмотрела на него серьезно. — А если бы ты был с этой девушкой? Его взгляд стал твёрдым и абсолютно искренним. — Тогда я бы без сомнений был самым преданным парнем на свете. Он приблизился еще, почти навис над ней. Воздух между ними сгустился, наполнился ожиданием. «…будь счастлива. Ты заслуживаешь. Даже если не с ним». — Правда? — её шёпот был едва слышен. — Не поверишь, пока не проверишь? — он бросил ей вызов, и его губы были в сантиметре от её. Эбири дёрнула бровью, принимая вызов. Но вместо того чтобы замкнуть дистанцию, он вдруг отстранился, с тяжёлым вздохом собираясь подняться. Старая боль, старые сомнения — она часто дразнила его, подпускала близко, а потом отступала. Он не хотел снова быть заменой, временной передышкой. Но тут её пальцы нежно коснулись его щёк, удерживая на месте. — Даже не попробуешь поцеловать меня? — её голос звучал не как издёвка, а как… приглашение. Слабое, неуверенное, но настоящее. — Не дразни, Эби, — попросил он, и в его глазах читалась усталость от этой игры. — Ладно. Не буду. И прежде чем он успел что-то понять, она сама закрыла оставшееся между ними расстояние. Сначала поцелуй был осторожным, почти невесомым, пробным. Затем увереннее. А потом что-то щёлкнуло. Его руки обвили её талию, прижимая ближе, а её пальцы впились в его волосы. Это был не нежный, романтичный поцелуй. Это был голодный, отчаянный поцелуй, в который она вложила всю свою накопившуюся боль, тоску и желание забыться, спастись в этом моменте, в этом другом человеке. И ей понравилось. Ей понравилось ощущение его губ, твёрдых и настойчивых. Понравился его вкус — мятная жвачка и что-то неуловимо мужское. Понравилось, как его руки начали путешествовать по её спине, робко, но жадно. Она прижимала его к себе, глубже погружаясь в поцелуй, позволяя языку углубить его, потерять грань. Когда они наконец оторвались друг от друга, чтобы перевести дух, он смотрел на неё с таким обожанием и надеждой, что у неё перехватило дыхание. — И что теперь? — прошептал он, его лоб касался её лба. Эбири посмотрела ему в глаза, ее грудь вздымалась. Она медленно провела пальцем по его нижней губе, смахивая следы своей помады. — А как насчёт того, чтобы… проверить твою теорию о преданности? — её голос был тихим, но в нём не было и тени сомнения. Исао замер, а потом его лицо озарила такая счастливая, сияющая улыбка, что на мгновение ей показалось, будто в комнате стало светлее. Он не стал спрашивать значит ли это то, о чем он подумал. Он просто снова поцеловал её, на этот раз — нежно, с обещанием. А она, отвечая на поцелуй, мысленно прощалась не с Майки, а с той сломленной версией себя. Возможно, это и был её первый шаг в новую жизнь. Шаг, сделанный в обьятиях другого, но ради самой себя. Казалось, счет времени для них пропал. Они лежали в объятиях друг друга, разговаривали обо всем. Молчали. Смеялись. Было спокойно и хорошо. И как бы не хотела Эбири прощаться, Исао обещал маме сегодня быть дома. Провожая Исао до выхода, ее руки коснулась его. На кухне Каяне и Такаши с любопытством наблюдали за парой. — Ну что, моя ненаглядная, — начал Исао с напускной пафосностью, поднося её руку к своим губам с видом шекспировского актёра. — Твой верный рыцарь вынужден удалиться по зову предков. Не скучай слишком. И, прошу тебя, не заводи в моё отсутствие гарем из моих же толстовок, — он многозначительно посмотрел на свою вещь, которая теперь красовалась на плечах зеленоглазой, а затем трагически вздохнул. Каяне фыркнула, поперхнувшись чаем, а Такаши с трудом сдержал улыбку. — Иди уже, дурак, — рассмеялась Эбири, толкая его в плечо, но на её лице играла улыбка. Это было легко, весело и так не похоже на всё, что было с ней раньше. — Но ничего не обещаю! — крикнула ему вслед. Вскоре домой собралась и Баджи. Поблагодарив друзей за этот день и их старания и попрощавшись с ними, она направилась домой. Ночь была тёплой и звёздной. Воздух пах влажным асфальтом и цветущей глицинией. Внутри у неё было непривычно спокойно, почти светло. И тут зазвонил телефон. Каяне. — Эби, слушай, я только сейчас вспомнила! Ты не брала мою белую кофту? Такаши говорит, что ты её примеряла, а я её завтра хотела надеть, — в голосе подруги слышалась деловая паника, смешанная с желанием просто поболтать. — Какую ещё кофту? — Эбири замедлила шаг, улыбаясь. — Я теперь только Исао шмотки ворую, но посмотри на вешалке… Каяке похихикала и стала копаться в шифоньере, как посоветовала Баджи. — О, нашла! Кстати, мы же вчера... — Кая, подожди… — все краски с голоса пропали моментально. — Что? Эбири остановилась как вкопанная. Её взгляд упал на тёмный силуэт у стены её дома. На то, что было припарковано под её окном. Его байк. Не похожий. Не такой же. Это был его байк. Тот самый, с царапиной на бензобаке, оставшейся после их первой совместной аварии, когда он посадил ее за руль. С уникальным зеркалом заднего вида, которое он сам когда-то чинил. Он стоял там, в луже уличного света, как призрак. Как материализовавшееся воспоминание. — Майки… — имя сорвалось с её губ беззвучным шёпотом, полным такого шока, что перехватило дыхание.  — Че? — не поняла Каяне в трубке. — Что ты сказала? — Майки, — повторила Эбири, и на этот раз её голос дрогнул, наполнившись непонятной смесью ужаса, надежды и леденящего предчувствия. — Его байк. У моего дома. — Что!? Эби, ты уверена? Может, просто похожий? — Это он. Её голос стал твёрдым и пустым. Она знала. Каждая клетка ее тела кричала об этом. Сердце заколотилось так, словно хотело вырваться и умчаться прочь. В висках застучало. Ноги стали ватными. Всё её недавнее спокойствие, вся хрупкая идиллия с Исао — всё это разлетелось в прах перед этим куском металла. — Я… я перезвоню. — Погоди-погоди! Она сбросила вызов, даже не дослушав возражений подруги, и почти побежала к подъезду. Эбири не заметила, как поднялась на свой этаж, всё ещё не веря своим глазам. У её двери, аккуратно прислонённые к стене, стоял букет нежных белых роз — он когда-то обещал дарить ей цветы чаще. Рядом лежала небольшая, изящно упакованная коробка. Сердце её ёкнуло. Он был здесь. Прямо у её порога. Мысль, что он мог проникнуть в её дом, вызвала странную смесь паники и надежды. Пальцы снова задрожали, и ключи с грохотом выскользнули из рук, рассыпавшись по полу. Она рухнула на колени, торопливо собирая их, и в этот момент позади раздался тихий, но чёткий шорох. Она медленно обернулась. Он стоял в конце коридора, выходя из тени, как воплощение всех её ночных кошмаров и самых сокровенных молитв. Майки. Он стоял в нескольких метрах от неё, вынырнув из тени. Он был в тёмной куртке, лицо скрывал большой капюшон, но она узнала бы его из тысячи. Он похудел. Плечи, всегда такие уверенные, теперь были ссутулены. Но самое главное — его глаза. Те самые глаза, которые она помнила то яростными, то нежными, сейчас смотрели на неё с такой невыразимой, животной усталостью и болью, что у неё снова перехватило дыхание. — Эбири… — наконец произнес он. Его голос был низким, хриплым, точно порванными струнами. В нём не было ни злости, ни радости. Только бесконечная, всепоглощающая усталость. Девушка не могла вымолвить ни слова. Она просто стояла, сжимая в потных ладонях ключ, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Они молча смотрели друг на друга сквозь ночную мглу. Секунда растянулась в вечность. Как и осознание того, что это он. Настоящий. Живой. И всё, что она смогла выдавить из себя, был сдавленный, разбитый шёпот, полный немого вопроса, упрёка и тоски. — Зачем? — её голос прозвучал хрипло и сломанно. — Хотел увидеть тебя. В этот день… — он сделал шаг вперёд, его голос был низким и измотанным. — Знаю, как ты любишь свой день рождения. Хотел поздравить. Её сердце бешено колотилось, выбивая в груди какую-то дикую, незнакомую лезгинку. Она не могла оторвать от него взгляд, и глаза сами наполнялись влагой, предательски застилая его силуэт. Он подошёл ближе, и его пальцы, грубые и знакомые, осторожно стёрли с её щеки первую сорвавшуюся слезу, а затем завели прядь волос за ухо. Она, не думая, инстинктивно прижалась щекой к его ладони, и это простое прикосновение вызвало новую, ещё более горькую волну слёз. Ей было невыносимо больно. И ему тоже, это читалось в каждой черте его лица. — Я не верю, — прошептала она, глядя на него, и её голос дрожал. — Не верю, что ты здесь. — Прости, — выдохнул он, и это слово прозвучало как приговор самому себе. Она долго смотрела на него, разрываясь между желанием оттолкнуть и нестерпимой потребностью прижаться к нему. В конце концов, она подняла руки и, почти с мольбой, прикоснулась к его лицу, ладони скользнули по щекам, к вискам. Она вглядывалась в него, отмечая глубокие тени под глазами, новые морщинки у рта, следы невысказанной боли. — Майки… — её голос сорвался, и она не выдержала, уткнувшись лицом в его шею, впитывая его запах — тот самый, родной, любимый, смешанный теперь с пылью дорог и тоской. — Мы… поговорим? — Могу кое-что рассказать, — тихо согласился он. Они зашли в квартиру. Когда дверь закрылась за ними, в прихожей повисла тишина, густая и взрывчатая, словно воздух перед грозой. Запах улицы, принесённый им, смешался с привычным домашним ароматом, создавая диссонанс. Она не включила свет, оставив их в серебристом полусумраке, пробивавшемся сквозь окно. Молча поставила цветы в вазу, коробку даже не тронула. Они сидели в ее комнате, и тишина между ними была густой, как смола и неловкой, будто они чужие люди. Он не смотрел на неё, а изучал комнату — старый свитер на стуле, её тапочки у двери, — будто проверял, не изменилось ли что-то за время его отсутствия. Эбири смотрела в окно на огни ночного города, чувствуя, как каждое сердцебиение отдаётся в висках. Она знала, что должна сказать это. Не как упрек, а как факт. Как часть той жизни, что продолжалась без него. — Я ходила к Эмме сегодня, начала она, и голос её прозвучал непривычно громко в тишине. — Говорила с ней. Кажется, палец шевельнулся… наверное, мне показалось, — она сделала паузу, собираясь с духом. — Заглянула к Па и Казуторе. Потом была у Каяне с Такаши. А потом… Она замолчала, сжимая и разжимая пальцы на коленях. Майки сидел неподвижно, его тень на стене была огромной и застывшей. — Потом был Исао, — наконец выдохнула она, не глядя на него. Воздух в комнате словно сгустился. Майки не дрогнул, не подал вида. Но Эбири почувствовала, как изменилось его молчание. Оно стало напряжённым, острым. — Он… был всё это время рядом, — продолжила она, подбирая слова. — Когда я… когда было совсем плохо. Он не лез с расспросами. Просто был. Иногда этого достаточно. Майки медленно перевёл на неё взгляд. В полутьме его глаза были тёмными безднами. Но казалось, в них на мгновение мелькнула тень, быстрая, как вспышка боли. — Не думал, что у него когда-нибудь получится тебя добиться, — произнёс он ровно, без эмоций. В его голосе не было ни злости, ни насмешки. Констатация факта. Горького, но принятого. — Он не «добивался», — тихо поправила Эбири. — Он просто.. был другом. А потом… — она замолчала, чувствуя, как горит лицо. — Он хороший парень. С ним… спокойно. — Любишь его? — вопрос прозвучал как выстрел. Прямой, безжалостный, обнажающий самую суть. Эбири замерла. Горло сжалось. Она смотрела на свои руки, не в силах поднять на него глаза. Слишком многое смешалось внутри: обида на Майки, благодарность к Исао, жалость к ним обоим и к себе. — Он… — она сглотнула ком в горле, — не ты. Это был не ответ. Это была правда, вырвавшаяся наружу помимо её воли. Правда, которая висела в воздухе между ними, густая и неоспоримая. Майки ничего не сказал. Он просто смотрел на неё, и в его глазах, казалось, проносились тени всех тех месяцев, что они провели врозь. Тень боли, понимания, и чего-то еще, похожего на тихую, эгоистичную грусть. Грусть от того, что в её жизни, пусть и на время, появился кто-то, кто давал ей то, чего он дать не мог. Спокойствие. Он отвернулся и снова уставился в темноту за окном. — С Исао… — начал он и замолчал, будто перебирая варианты, что сказать. — С ним ты в безопасности. В этих словах не было ревности. Было… признание. Признание ее права на ту жизнь, которую он сам когда-то оставил. И в то же время — глубокая, невысказанная боль от этого признания. Эбири промолчала, опустив взгляд. Это было не то, о чём они должны были говорить сейчас. — Куда ты ушёл, Майки? Почему? И он начал говорить. Голос его был монотонным, но за каждым словом стояла бездна отчаяния. Он рассказывал о Черном Импульсе. О том, как это — просыпаться в луже чужой крови и не помнить, как это случилось. О том, как мир заливается багровой пеленой, а в ушах — только рёв, и ты уже не человек, а орудие разрушения. О том, как все его боятся. И как он боится самого себя больше всего на свете. — Я опасность, Эби. Ходячая катастрофа. — От этого не убегают, — тихо, но настойчиво сказала она. — С этим борются. — Не получается! — его голос впервые сорвался, в нем зазвенели нотки отчаяния. — Ещё раз. Попробуй ещё. — Да нихера не получается! — он резко вскочил, и его ярость, долго сдерживаемая, вырвалась наружу. — Ты что думаешь, я не пробовал? Я не боролся с этим!? Он с силой швырнул в сторону стоявший у стены стул. Тот с оглушительным грохотом врезался в стену и свалился на пол. Эбири дернулась, инстинктивно вжавшись в небольшое кресло, глаза её расширились от испуга. Увидев это, Майки замер. Вся ярость мгновенно ушла, сменившись леденящим ужасом. Он отшатнулся. — Прости… Прости, я не хотел… — его голос снова стал хриплым шёпотом, а на глазах выступили предательские слёзы. Он отступил назад, к двери. — Вот видишь? Даже ты… даже ты теперь боишься меня. Но она, преодолев мгновенный шок, медленно поднялась. Её лицо было бледным, но решительным. Она подошла к нему и нежно, ладонью, коснулась его щеки. — Майки, — её голос был твёрдым и тёплым, как объятие. — Я не боюсь тебя. Испуг и страх — это разные вещи. Любой бы испугался, увидев в себя летящий стул. И я испугалась. Но не тебя. Никогда. Воздух в комнате все еще дрожал от его гнева, от разбитой мебели и выплеснутых, как кислота, слов. Майки стоял, сжав кулаки, его грудь вздымалась, а взгляд был пустым и потерянным, будто он только что увидел в отражении на полу не себя, а чудовище. И тогда Эбири, не колеблясь ни секунды, сделала шаг вперед, сокращая и без того малое расстояние между ними. Не бегом, не испуганно, а медленно, неотвратимо, как прилив, подчиняющийся луне. Ее тело касалось его напряженной, дрожащей груди. Он замер, следя за ее приближением заплаканными глазами, в которых читалось столько боли и надежды, что у нее сжалось сердце, но не отстранился. Он закрыл глаза, его веки сомкнулись с видом бесконечной усталости, и он бессильно опустил голову, прижавшись щекой к ее ладони, ища в ее прохладе спасения. Она провела большим пальцем по его влажному от пота виску, смахивая невидимую пыль сражения. Потом ее пальцы мягко скользнули ниже, к его подбородку, едва заметно приподнимая его. Их взгляды встретились. В его глазах бушевали осколки бури — стыд, боль, страх снова все испортить. А в ее была лишь тихая, безоговорочная любовь, глубокая, как океан, и способная поглотить любую его бурю. Он смотрел на ее губы, на эти мягкие, безмятежные линии, которые казались единственным островком покоя в его рушащемся мире. И она увидела этот взгляд — не требующий, а вопрошающий, полный немой мольбы. Она сама приняла решение. Медленно, давая ему каждую секунду, чтобы отступить, она приблизила свое лицо к его. Первый миг — просто прикосновение. Легкое, как дуновение, соприкосновение губ. Ее губы были прохладными и мягкими, его — обветренными и напряженными. Она не давила, не требовала. Она просто была там. Дышала с ним в одном ритме, смешивая свое дыхание с его прерывистым, сдавленным. Потом она чуть сильнее прижалась к его губам, все еще нежно, но уже с ощутимой силой присутствия. Я здесь. Я никуда не ухожу. Спасибо. И случилось чудо. Под ее настойчивым, но бесконечно терпеливым прикосновением его губы начали отвечать. Сначала это была едва заметная дрожь, неуверенное движение. Потом они разомкнулись, смягчились, начали отвечать ей с той же осторожной нежностью. Это было похоже на таяние льда под первыми лучами весеннего солнца. Он не хватал ее, не впивался в нее, как утопающий. Нет. Его руки медленно, почти робко, поднялись и обвили ее талию, притягивая ближе, но не приковывая. Это был не захват, а объятие. Признание. Благодарность. Они стояли так, посреди разрухи, которую он сам и создал, и целовались — медленно, глубоко, чувственно. В этом поцелуе не было ни капли пошлости или животной страсти. Было прощение. Было понимание. Было обещание, что даже в самом темном его дне она останется его светом. Это был поцелуй, который не забирал, а отдавал. Который не ранил, а лечил. Когда их губы наконец разомкнулись, он прижался лбом к её виску и прошептал прямо в ухо, его дыхание обжигало кожу: — Я так сильно тебя люблю. Она в ответ медленно поцеловала его в скулу, затем ближе к уху, и её шёпот был таким же тихим и полным обета: — Тогда не уходи… Хотя бы сейчас. И он не ушёл. Эти слова, ее просьба повисли в воздухе, хрупкие и полные надежды. Они проникли в него глубже любого удара, разом смыв последние остатки сопротивления. Манджиро замер на мгновение, его темные глаза, еще секунду назад полные бури, смягчились, наполнившись бездонной, почти болезненной нежностью. Он медленно, будто боясь спугнуть этот миг, снова наклонился к ней, снова сливаясь с ней в поцелуе. Но теперь это было иначе. Не вопрос, а ответ. Глубокий, уверенный, но все так же неспешный. В нем была вся его тоска, все немые «люблю», которые Сано не смог произнести раньше. Он пил из ее губ покой, как человек, нашедший источник в пустыне. Потом его губы оторвались от ее, оставив пощипывающее тепло, и начали свое медленное, трепетное путешествие. Он прикоснулся к уголку ее рта, затем оставил легкий, горячий поцелуй на ее щеке, прямо на влажной дорожке от незамеченной ею слезы. Его губы скользнули к виску, к месту, где пульсировала жизнь, и замерли там, вдыхая ее запах. Плавно, он двинулся вдоль линии челюсти, каждый его поцелуй был тихой клятвой, произнесенной на ее коже. Эбири закрыла глаза, ее голова сама собой запрокинулась, давая ему больший доступ. Ее пальцы вцепились в ткань его футболки, не чтобы удержать, а чтобы ощутить реальность происходящего. Его горячее дыхание обожгло чувствительную кожу за ухом, и она вздрогнула, когда его губы прикоснулись туда, а затем его язык провел легкий, быстрый влажный след. Сдавленный стон вырвался из ее груди. Это был звук полного растворения, абсолютного доверия. Он спускался ниже. Его поцелуи падали на ее шею, на ту самую, где обычно пульсировала ярость, а теперь билась лишь любовь. Он не торопился, исследуя каждый сантиметр, оставляя невидимые метки принадлежности и обожания. Он целовал ту впадинку у основания горла, которая всегда сводила его с ума. Вот его губы коснулись ключицы, той хрупкой, выступающей косточки. Он задержался там надолго, словно поклоняясь самой уязвимости, которую она ему открывала. Его дыхание было горячим на ее коже, вызывая мурашки, бежавшие по всему телу. И тогда, словно не в силах больше терпеть разлуку, он снова вернулся к ее губам. Но на этот раз в его поцелуе была вся накопленная за их разлуку нежность, смешанная с прорвавшимся наружу голодом. Это был поцелуй, в котором было все: Прости. Скучал. Остаюсь. Люблю. Он был глубже, влажнее, откровеннее. Манджиро целовал ее, и в этом поцелуе была целая вечность. Вечность, которую он обещал ей, оставаясь на эту ночь. И она верила каждому его прикосновению, каждой секунде этой ошеломляющей, исцеляющей нежности. Это было не бегство и не забвение, как с Исао. Это было возвращение. Возвращение домой. Но ей этого было мало. Мало этой нежности, как бы исцеляюща она ни была. Ей нужно было чувствовать его — всего, без остатка, без границ. И она видела в его глазах тот же голод, ту же готовность сорваться в пропасть вместе с ней. Именно она, не дожидаясь, пока он опомнится и отстранится, первой сделала решительный шаг. Ее руки скользнули под его футболку, ладони прижались к горячей, покрытой шрамами коже на его спине, грубо притягивая его еще ближе. Ее поцелуй стал требовательным, властным, языком она просила то, чего боялась произнести вслух. И он ответил. Его руки, которые секунду назад нежно держали ее за лицо, теперь зарылись в ее волосы, а потом одна из них грубо и властно скользнула вниз, сжав ее бедро, а другая проникла под ткань ее одежды, его пальцы, твердые и уверенные, нашли ту самую влажную, горячую точку. Она резко выдохнула ему в рот — не стон, а скорее сдавленный, хриплый крик освобождения, и почувствовала, как он весь напрягся, как его поцелуй стал почти животным. Этот звук свел с него все оковы контроля. Именно она, оторвавшись, дрожащими руками, подтолкнула его к кровати. Он упал на спину, его глаза, темные и расширенные от желания, не отрывались от нее. Она оседлала его, и он даже не попытался перевернуть ее, не пытался доминировать. Он позволил ей. Потому что в этот момент он был готов принять от нее все. Его руки потянулись к ее футболке, и одним резким движением он сорвал ее через голову, отбросив в сторону. Он замер на мгновение, смотря на нее, на ее грудь, колеблющуюся в такт ее тяжелому дыханию. В его взгляде было не просто желание, а благоговение, смешанное с неистовством. Потом его губы обжигающе прикоснулись к ее коже. Он не просто целовал ее грудь. Он покорял ее. Его рот захватил один сосок, язык кружил вокруг него, то ласково, то почти болезненно кусая, заставляя ее выгибаться спиной и впиваться пальцами в его волосы, прижимая его ближе. Потом он переключился на другую грудь, даруя ей такое же безраздельное внимание, а его рука снова заняла ту, что только что оставили его губы, сжимая и лаская ее с такой силой, что на коже проступали красные следы от его пальцев. И она, теряя голову, что-то шептала ему, прерывая свой голос стонами. Ее руки, не прекращая дрожать, потянулись вниз, к пряжке его ремня. Пальцы плохо слушались, скользили по металлу, но она была настойчива. Щелчок пряжки прозвучал как выстрел в тишине комнаты. Взгляд Майки, полный мрачной, хищной нежности, встретился с ее взглядом. Он не помогал ей, но и не мешал. Он просто смотрел, как она, его Эбири, с таким отчаянным желанием торопится освободить его, чтобы почувствовать его внутри себя. Он приподнял бедра, чтобы помочь ей, и вот его штаны оказались на полу. Она смотрела на него — на его полное, напряженное желание, пульсирующее между ними. В воздухе повисло молчание, густое и тяжелое. Взгляд Майки был прикован к ней, темный, горящий, полный немого вопроса и такого же немого согласия. Баджи потянулась к прикроватной тумбочке, к той самой пачке, что лежала там с тех пор, как он ушел, нетронутая. Ее движения были быстрыми и немного неуклюжими, будто она боялась, что эта магия рассеется. Он наблюдал, как она разрывает упаковку, и его губы тронула едва заметная улыбка — гордая, благодарная, дикая. Она сделала это для них. Для их будущего. Когда она надела на него защиту, его лицо исказила гримаса наслаждения, смешанного с болью от прикосновения. Он был на грани. И тогда, не отрывая от него взгляда, она взяла его в руки, поднялась над ним, ее колени уперлись в матрас по бокам от его бедер. Она медленно, невероятно медленно, стала опускаться на него. Со сдавленным вздохом Сано чувствовал, как она мягко приняла его, обвила, и он на мгновение замер, глаза его закатились, челюсти сжались. Это было как возвращение домой в место, которое он забыл, но его тело помнило. Каждый нерв, каждый мускул кричал о правильности этого момента. Это была не просто близость. Это было погружение в единственную реальность, которая имела для него значение. Он чувствовал, как ее внутренние мышцы сжимаются вокруг него, и это сводило его с ума, это было одновременно и блаженством, и пыткой — пыткой от того, что нельзя было двигаться, пока она не закончит свой ритуал принятия его. Когда он был полностью внутри, она замерла, ее глаза широко распахнулись, голос вырывался прерывистыми, хриплыми вздохами. — Майки… — она обняла его за плечи, тяжело дыша в шею. Затем она начала двигаться — сначала медленно, покачивая бедрами, ощущая каждую миллиметровую перемену глубины. Потом ее движения стали увереннее, быстрее. — Я… я люблю тебя. Сано прижал ее к себе сильнее, а она откинула голову назад, обнажив гордую линию шеи, и ее стоны стали громче, превращаясь в сдавленные крики. Ее руки уперлись в его грудь, пальцы впивались в кожу, цепляясь за него, как за якорь в этом море нахлынувших чувств. Он не выдержал долго. Его терпение лопнуло. С низким рыком он перевернул ее, оказавшись сверху, поменяв позу, но не теряя связи. Теперь он задавал ритм — грубый, неистовый, первобытный. Он вглядывался в ее лицо, в ее закатившиеся глаза, в полуоткрытый рот, и каждое его движение было словно попыткой вбить себя в нее навсегда, оставить в ее теле память, которую уже никто и никогда не сотрет. — Моя. И только моя. В его голосе слышался не собственнический эгоизм, а отчаянная мольба утопающего. И это была не просто страсть. Это была клятва, данная на языке тел. Клятва, что, несмотря на боль, страх и черный импульс, эта связь сильнее всего. И что пока они могут находить друг в друге такое забвение, они будут держаться за это. До конца. И в этой полной отдаче друг другу, не было места ни прошлому, ни будущему. Был только жаркий, темный миг, в котором они тонули вместе. Утром она проснулась одна. Его сторона кровати была пуста, простыня — холодной. Но на подушке лежала записка. И ввоздухе всё ещё витал его запах. А на теле его отпечатки. Это был не сон. И она поняла, что теперь её боль изменилась. Она больше не была болью брошенности. Она стала болью сострадания. И это было одновременно и невыносимо тяжело, и давало какую-то новую, странную силу.