Bloodlines

Впервые в жизни Тибериус, Примарх Палавена, позволяет себе превысить разрешенную скорость и добирается до СБЦ за считанные секунды. Он не ошибся: у стоянки экспрессов нервно расхаживает турианец в знакомой синей броне. Тибериус останавливает машину и распахивает пассажирскую дверь: – Залезай. – Папа? – глаза Гарруса расширены от удивления и паники, но он без колебаний запрыгивает в аэрокар. Тибериус открывает рот, чтобы сказать сыну то, ради чего он и проделал весь этот путь с Палавена, но Гаррус прерывает его прежде, чем он успевает начать: – Гуэрта. Сейчас. Он кивает и запускает двигатели. Гаррус отворачивается и сосредоточенно смотрит в небо за окном. Тибериус оглядывается на штаб-квартиру СБЦ, когда они отъезжают, и когда она скрывается вдали, выжимает педаль газа в полную силу. – Сол рассказала мне, что произошло. Гаррус кивает, и по-прежнему смотрит в сторону. Ничего не говорит, не показывает никаких эмоций. Смотрит на горизонт. Тибериус чувствует, как Гаррус прямо сейчас возводит между ними прочную стальную стену. – Я подумал, что мы можем проверить, распространяется ли моя дипломатическая неприкосновенность на вопиющие нарушения скоростного режима, - он пытается пошутить и молится, чтобы стена Гарруса рухнула, не успев отрезать его от сына окончательно. Юмор всегда был наилучшим способом пробраться через его защиту. Его попытка увенчалась успехом – по крайней мере, Гаррус бросает на него взгляд и выдавливает из себя смешок, плоское «ха». – Не похоже на тебя, – он качает головой. – Ну, думаю, я могу забыть выписать штраф за нарушение правил воздушного движения. На первый раз. Тибериус нерешительно усмехается в ответ, и теперь они оба избегают смотреть в глаза друг другу, глядя в окно. Гаррус, кажется, сосредоточен на Гуэрте настолько сильно, будто верит, что они доберутся туда быстрее только из-за силы его желания. Они молчат в течение шести мучительно долгих минут. Но Тибериус Вакариан зашел так далеко не для того, чтобы молчать. – Сын, – начинает он и останавливается, выдыхает. Им с Гаррусом всегда было сложно говорить начистоту, к тому же, Тибериус никогда не умел признавать свои ошибки. – Не надо, – Гаррус отворачивается, снова прикипает взглядом к горизонту. – Мне не нужно это слышать. Я не хочу это слышать. – Гаррус… – Я серьезно. Я не могу…, – он качает головой. – Я не могу думать об этом сейчас. – Гаррус… Ярко-голубые глаза – почти как его собственные – гневно сверкают. – Возможно, ты не понимаешь этого. Её. Нас. Хорошо. Ты сказал, что я сделал свой выбор – а ты сделал свой. Я предлагал тебе множество шансов… – Гаррус. Я был неправ. – И если ты не видишь… Подожди, что? – его сын резко поворачивается к нему, наклонив голову, с озадаченным взглядом – наконец-то он завладел его вниманием. – Я был неправ, – ему тяжело это говорить, он морщится, его суб-вокал граничит с извиняющимся. – Я просто хотел, чтобы ты был счастлив, и я… Ну, я не… – Я знаю, папа, – он произносит это так тихо, что Тибериус едва слышит. Но слышит, и этого достаточно. – Но ты должен понять, что я счастлив с ней, и я не позволю, чтобы Шепард или Тарквин чувствовали, что им не рады в их собственной семье. Если ты не можешь их принять, то… Он оставляет угрозу невысказанной, но даже намека достаточно. – Они этого не почувствуют, – неожиданно для себя самого, он произносит это с такой уверенностью в голосе, что выражение лица Гарруса при этих словах становится совершенно ошеломленным – он никогда не видел такого у сына. На горизонте показывается Гуэрта, и Тибериус резко бросает машину вниз. Глаза Гарруса становятся тревожными, пока они снижаются, его тело так заметно напряжено, что Тибериусу хочется прижать сына к себе и крепко обнять. Вместо этого он пытается утешить его словами: – Знаешь, я помню тот день, когда ты родился, Гаррус. Гаррус бросает на него взгляд, но ничего не говорит. Тибериус ловко лавирует в потоке машин и подъезжает к парковке. – Я был на пути к Шаньси, когда ты решил появиться на свет, раньше срока и к тому же с тазовым предлежанием. – Ну, ты меня знаешь, папа. Я никогда не искал легких путей, – его сын шутит, но Тибериусу кажется, что это рефлекторная, автоматическая реакция на стресс. Тем не менее, он замечает, что плечи Гарруса немного расслабились – это хороший знак. Как минимум, он отвлекся. Им обоим это сейчас нужно. Тибериус отстегивает ремень безопасности и выпрыгивает из машины одновременно с сыном, они движутся синхронно, как одна команда. – Врачи не были уверены, что ты выживешь, – продолжает Тибериус. – Твоя мать так боялась, что потеряет тебя. Она молилась Духу своей матери, Духу матери своей матери и Духу матери твоей бабушки, вплоть до Духа самого Палавена – и все в надежде, что они дадут ей силы родить тебя. – Мама постоянно молилась Духам, – Гаррус отмахивается от него, когда они оба шагают ко входу в госпиталь. – Это потому, что мысли о нашей семье всегда давали ей силы. И когда ты родился, и она наконец услышала твой первый крик… Она перестала бояться, потому что поняла, что Духи дали тебе силы, чтобы выжить. Он вспоминает о Сапиентии, тогда еще юной и несломленной болезнью, и усилием воли подавляет боль в собственном сердце, чтобы сосредоточиться на настоящем: - К тому моменту, когда я смог снова связаться с ней, она сказала мне ни о чем больше не волноваться, потому что ты выиграл в этой битве. А потом я увидел тебя, услышал твой голос и понял, что она права, потому что ты родился сильным воином. Он распахивает дверь в вестибюль и пропускает Гарруса вперед. – И вот ты здесь. И ты все еще сражаешься. Гаррус подлетает к стойке ресепшн и почти что требует номер палаты Шепард. Азари-администратор поспешно направляет их к лифту в родильное отделение, и Гаррус устремляется туда размашистым шагом. Тибериус ковыляет позади него, стараясь не отставать. Только когда они оказываются внутри медленно движущегося вверх лифта, Гаррус наконец отвечает ему: – Итак, эта история…, – выдыхает он, нажимая из раза в раз на кнопку этажа, будто лифт от этого может поехать быстрее. – Ты хочешь сказать, что это, – он указывает когтем в сторону больницы, – это все генетическое? – Гаррус… Я говорю, что она выживет. Как и Тарквин. Они воины. Это у нас в крови. Когда он произносит эти слова утешения, он обнаруживает, что и сам верит в них. Он должен верить в это. Он обязан быть сильным ради своего ребенка. Гаррус некоторое время молчит. Они проезжают пять этажей, прежде чем его сын снова поворачивается к нему лицом: – Папа… Как ты можешь быть так уверен? – в суб-вокале Гарруса звучит такая явная потребность в утешении, он почти видит, как в его голове один за другим прокручиваются ужасные сценарии. Тибериус протягивает руку, и, когда Гаррус не отталкивает его, проводит пальцами по отметкам колонии на лице сына. – Разве ты не помнишь, мой мальчик? Ты из клана Вакариан. Как и они, – он удерживает руку на щеке Гарруса, проводит пальцем по голубым линиям метки. Его пальцы до сих пор помнят, как он сам рисовал их на лице сына. – Доверься Духам нашей семьи, они дадут им силы пройти через это. – И кроме того, – говорит он после паузы и приподнимает надбровный щиток, – кое-кто однажды сказал мне, что его жена может сделать невозможное. – Ха, – Гаррус нервно смеется. – Папа? – Да? Тибериус оказывается в его крепких, сокрушительно теплых объятиях. – Спасибо. Двери лифта открываются, и Солана обрушивает на них поток взволнованной болтовни.