ARES-12 или полудохлая идея найти счастье в спичечных гробах

Вмёрзли в лёд по шею,

и лица их обращены к низу.

      Скромная точка на карте была замкнутой и закрытой. Всего боялась и никого не подпускала близко. Хахве был злободневным. Защищался. Зарывался. Как же хочется найти это милое дитя, создавшее этот из миров, и свернуть ему шею. До хруста, до посинения, до маленьких звёздочек под отекшими веками – предзнаменование счастья. Туман держит в заложниках весь город, только никто об этом не знает. Этот туман почти прозрачный, и состоит не из капель воды, а из частиц со-страдания. Но Чанбин его чувствует третьим глазом, боится рассказать остальным.       Хенджина вывернуло в реальность от пощёчин по лицу после мягкого сна на жёсткой кровати. От пощечин губами Феликса. Но боль от них та же. Только внутри. Наверное, там должна быть спрятана душа. Так странно ощущается эта реальность, новая, неизученная, не дрессированная. Все, что с "НЕ" – опасно, так мальчики решили для себя, когда не "не родились". Изголовье кровати было обклеено половинками ракушек на ядерный супер-клей Джисона и пахло морскими блестками – приложи ухо и усни под звуки волн. Наверное, Феликс смиренный слуга судьбы – язвы на плечах оплошностей не прощают. Искусственная ночь сияла на потолке взрывным зелёным фосфором. Из потолка торчала одинокая жёлтая лампа и щупальца искрящих энергией проводов. Под кожей таял оголённые матрас – простынь с пятнами африканских жирафов выкурило на пол. – Я же ещё не чистил зубы, – хрипло, с зевком. – Да, я чувствую, – пощёчина. – У тебя живот жалобно мурчит. Прости, мама уже проснулась, не смогу ничего стащить. – Дома поем. Я видел остатки лапши. Будет нэнмен. – Хенджин наносит заживляющую мазь на плечи с пощечинами кроваво-гнойных язв. До шипения, до пены изо рта, до сжатых зубов и напряжённых желвак. Но слишком мягко и искренне, такую заботу ни одна армия не возьмет.       Пощёчина. У Феликса от них сердце нежно греется. Остановиться – грехоподобно. Продолжить – заключить в граверные тиски мольбу. Мозговая жидкость начинала кипеть счастьем, воем и светом – не забудьте посолить по вкусу. Внутри Феликса кусалась досадная радость, лизала внутренности огненным языком. Мелкая. Паршивая. Солнечные пощёчины били лучами ресницы Хенджина – изумительная красота современного ампира, изыск и золото, блеск и крайнее игнорирование минимализма (светить, так на всю катушку). И смех у него как вата в оконных рамах будки проката катамаранов – мягкий, согревающий, безопасный. Феликс все-все прячет во внутренний кармашек кожи: искринки электричества в глазах, сладко-плюшевый смех, полухолодные/полудохлые прикосновения. Так хочется иногда тоже побыть жадным облаком клептоманом.       Но улицы за окном были как в чёрно-белом кино. Бесшумные, серые, вязкие, себе на уме. В кибане все взрывалось акварелью Хенджина (и откуда только бесстыдник ее берет?). Воздух бил лицо горечью и свежестью – приятно-нежно. Грозовые тучи за ночь взорвались миллионами исповедальных осколков. Солнце пронзало копьями света перекрестные скупо-серые дома и тяжело падало на пушистую дорогу. Его живой свет преобразил вечно мрачные морды людей. Но Джисон им все равно не поверил бы. Проблемы с доверием. Морды прохожих преобразовались в силуэты теней, до мелочи вписавшихся в чёрно-белые улицы. В Хахве все дороги как в монополии – прямые и строгие. По лужайкам разбросаны цветы вишни и деревья глицинии, но воздух все равно горчил и освежал.       Глупая жалость к мраку забилась в угол и билась головой о стенку. Кто-то связал ее. Шибари. В городском сознании Хахве бил ток неизбежности. Горечь закопали в детскую песочницу с горячими крупинками и маленькими игрушками – цветные лопатки, пластиковые горшочки, динозаврики (проглотишь их и навек будешь приговорен к забвению дыхания). Воздух истрескался на пиксели блестящей мишурой и топил отражением мир.       Хенджин и Феликс вывалились из окна второго этажа как шарики с водой – вприпрыжку (из кроссовок брызнула мазь для зализывания ран). Феликса несло по ветру с улыбкой, Хенджина волокло за Феликсом как наэлектризованным магнитом, сопротивление уголовно наказуемо – Фарадей покарает. Под ногами мельтешили цветы глицинии, звонко бившиеся об асфальтовую кладку. Феликс пригвоздил одну кисть за ухо. Он в предвкушении, ждёт, почти крадётся. Так хочется посмотреть на сережки, которые выбрал для него Хенджин. – Надеюсь, эти гво́здики ещё там. Если нет – я умру. – Во-первых, ты обещал умереть от лёгочной, во-вторых, у меня нет гроба-Твикса. И ты не придумал эпитафию, это в-третьих. – Где это я не придумал? Я для этого родился! Что-то вроде "Жизнь, которая должна была быть годами счастья для Вас, стала вечной пыткой для Ли Феликса", – с прищуром, с милой улыбкой, с надутыми губками, с кистью глицинии, пригвождённой за ухом. – Это в-третьих, во-вторых, попросим Джисона сделать из цветной бумаги, во-первых, я украду всю пачку у маминых прихвостней, если там не будет моих гвоздиков! – "ЁнБока". – "Феликса"! Все! Точка. – Где вычитал? – На кроссворде. Там сзади были милые гифки с котятами за деньги, я вырезал тебе несколько. – Часть отдадим Минхо. – Часть отдадим Минхо.       Дорожные камни цеплялись за ноги окостеневшими мертвыми руками, а солнце, в отместку, продолжало рвать светом и теплом, – ушли в ноль (ни страха, ни спокойствия). Майский ветер бежал по улице, словно сбегал от моря, вечно норовил украсть у Феликса его честно подобранную глицинию. Жутко хотелось сигарет. – Почему не придумали печать с движущимися картинками? Как отдавать деньги, если не знаешь, за что платишь? – Мне кажется, уже давно придумали. Просто нам не хватает. Надо будет подкопить, и мы купим. – Тогда месяц будем копить на апельсиновых энергетиках, – боль в самое сердце. Самое ласковое и ранимое сердце.       Хенджин со своей мамой укрылся в банчихе. От школы прямо по улице Буджон 15 минут, поворот налево по Хва 7 минут, справа круглосуточный комиссионный магазинчик, куда люди приносят цели, с акционными апельсиновыми энергетиками (а теперь копилка для печати движущихся картинок) на Саге Саным Мульгон и прямиком в подвал Уульджин.       Мама у Хенджина старательная, только хватает ее максимум на работу – тяжело и любить сына, и зарабатывать деньги. И то и другое выходит у нее скудно, но она старательная. У нее из колтунов волос всегда торчит гребень с замертвевшими металлическими цветами и полусферами искусственного жемчуга (настоящий хранится у Чонина в черепной коробке). Папа попал в бойню с фурой (везла персиковые соки и манговые шоколадки с арахисом), когда маленькому Хённи было два года, оставил после себя холодный труп и горящую по всем счетам ипотеку. Примерно с того времени они и живут в подвале банчихи, которую несколько тысяч раз в сезон заливает морозными и острыми каплями дождя. Свое горе об утрате любимого супруга мама Хенджина тогда отнесла в кардио-хирургическое отделение, сделала икебану из белых и багровых лилий, влажной от росы руморой и веточками абрикосового дерева (морибаной служила суповая тарелка почившего мужа), заплела Джинни маленькие косички. И с тех пор не выходила с работы, а Хенджин не научился завязывать шнурки.       В комнате у него было двадцать пять горшков с растущей дикой ромашкой (они не умирали даже от тысячи тушеных окурков) и ящерицы в янтаре (Чонин занимался рукоделием в четвертом классе). На стене висели плакаты с Жаном Кирштайн, Ханджи Зои и Рэм. Они смотрели на всю его жизнь – самобичевание, тонкое искусство колористики, раскраски с покемонами и коллекция фишек с Анпанманом в жестяной коробке от овсяного печенья с шоколадными глазка́ми. Комнату поглотил острый смрад пряной древесины и усталости. Магнитную доску мягко целовали общие фотографии с птенчиками. А из семейного альбома мама когда-то филигранно вырезала все лица отца тупым столовым ножом. На некоторых лицо Хенджина избороздили белесые раны тупым предметом (столовым ножом).       Когда они с Феликсом украли так полюбившиеся ему гвоздики, Хенджин оставшиеся полдня делал домашнее задание – мост из пластиковых ложек –, одновременно ковырял щербет (пластиковые ложки столкнулись с жизнью об этот твердолобый кирпич – треснули, сломались). Пальцы склеивались между собой тонкой пленкой новой, искусственной кожей. А химозный запах колол ноздри. В клейном угаре было принято решение подарить мост маме. Они всегда с разных сторон моста из пластиковых ложек. Может быть его даже на конкурс позовут – мост не пахнет ядерным супер-клеем Джисона. А ещё он крепче его ржавых костей – всё-таки карманы-черные-дыры Минхо хранят чудеса.       Наждачкой он снимал пленку ядерного супер-клея и остатки новой кожи на ладошках. Ванна рыжая и в плесени, в ней иссыхают икринки. Он их собирает в бумажный кулечек с наклейками цирковых медведей и спускает в реку-плевок, где работают Чанбин и Бан Чан. В хрустально-хрупкой голове Хенджина никогда не зарождалось мыслей угостить трехкамерное сердце Чонина кусочком своей доброты и невинности. Ах, наш маленький слепой котенок. Такой крошечный и такой беззащитный в руках тлена судьбы.       Хорошо, что Хенджин решил прогулять школу. Недовольным одноклассникам всё-таки пришлось выкинуть гнилые яблоки в мусорку. Наверное, должно быть грустно за них? Судьбу не обманешь! На полу развалились лужи липкой воды, следы увековеченной грязи и хлопья волос. На руки поливает слабой струёй ржавая вода. По батареям раскиданы отчистки мандаринов (но от отчистков корней картофеля и лотоса запах был ярче и насыщенней). По банчихе раскиданы нотки уныния, смятения и человеческой бедности.       По ветру гуляют столпы тюремного отчаяния. Чёрно-белые улицы бегут в режиссерской раскадровке – капли Коцит затекают под веки, в сознание: щиплет, слепит. Дома с кружевными занавесками и обманчиво теплым светом склонились рубленные крыши в смиренном поклоне. Вяло-мертвая трава питалась соками реки Стикс – ее пушистые прутья устремились острыми наконечниками в пути к солнцу (бархатно небрежные) на полпути осекались и опадали к черствой земле.       Школа Джисона и Минхо выделялась на общем фоне громадным тюремным пятном. Выросло из под сухой, усыпанной солью земли, пустило корни и питалось детским страхом. На кирпичной кладке стен следы ногтей, дверь испещрена выкрашенными матами, на окнах первого этажа решетки (Джисон все равно уже много раз летал со второго кибаны), а из остальных сыпятся измученные глаза, прямо на сухую землю, покрытую цветами вишни и кистями глицинии. – Джисон, ты портишь все мои лаки! Я не буду больше делиться ими с тобой, – Черен закручивала крышку, до этого она час мыла баночку и выковыривала пинцетом с жаворонком оттуда крошки твердых зефирок и цветную бумагу-конфетти. – Имей совесть. У меня был день рождения! Плюс, ко всему прочему, благодаря мне ты сдаешь их в прокат – я твое самое выгодное капиталовложение, – у Джисона потряхивали пальцы, его никто не успел сегодня упрекнуть. Режим ожидания. – Почему тут крылышки?! – Смотри! Мне Чонин помог.       На глянцево-серых ногтях супер-клеем намертво цеплялись конечности бывших ос. Энтомолог. Бензиновые крылья под защитой рамки из прозрачного укрепляющего лака (изначально Черен испугалась его давать, сказала, что его забрала Юна). Они шли по коридору, держась под локти. Джисон стрелял глазами стразами удовольствия, умиротворения. Черен разрабатывала план по наказанию нерях – работа не из простых, друзей на конвейере не изготавливают. Даже таких счастливых, битых, веселых, потресканных. Ее как-то одноклассники неделю закрывали в пыльной подсобке, которую только к 20:17 открывали безжизненные руки уборщика, за общение с глупым бельчонком.       Увековеченные двенадцать слоев больнично-зеленой краски склывались у потолка. Вокруг стоял кислый запах бегающих учеников и убегающего детского желания. Учителей наполовину съела моль, детей - жизнь, директор стал манекеном. По углам разбросаны потолочная побелка и окурки. В полках бегают тараканы – те, что шустрые, остальных истребили детские пальчики.       Кожа Джисона пахла кислыми конфетами со взрывной шипучкой, Хенджина – азалией, у Феликса – солнцем (как бы оно не пахло) и незрелыми персиками, у Сынмина – мокрой собачьей шерстью, у Чонина – медной кровью, у Бан Чана – жизнью, у Чанбина – смертью. Минхо ничем не пах. Даже если он оббежит все чёрно-белые улицы Хахве – ничем пахнуть не будет. Его не учуять даже слепым. Бойтесь. Может он всё-таки где-то ходит по школе? – Проводишь меня сегодня? Минхо не отвечает. И в школу не пришел. – Неа, - флегматично, – у меня пересдача по античной литературе. – Блять, почему мы вообще в Корее проходим античную литературу... "Агамемнон", "Хоэфоры", "Эвмениды", "Антигона", "Царь Эдип", – по слогам. – Букет венерологического счастья, расцвет инцестуальной империи, восхваление братоубийства, фейерверк безумства и мифов, – скороговоркой. В глазницах чесались рубленные топазы. – Ты в натуре читал? – Неа, – флегматично, – мне Сынмин эссе писал. Подарок на день рождения между прочим! А ты мне что подарила? – Разрешение испортить лак. Отъебись.       Черен достала из рюкзака плед, укрыла им Джисона и себя, и они продолжили идти в курилку по коридорам со столетней больнично-зеленой окраской. Боевой.       Оставшиеся четыре урока Джисон ловил головой бумажно-слюнявые шарики из ручек одноклассников, фантики от конфет и коробки грушевого сока, который выдавали на обед, – Минхо так и не появился. Он такой терпеливый и выжидающий, что истерить хочется. Учит Феликса противостоять обидчикам, а сам тихонько сидит, прижав конечности к телу, и украдкой молит Минхо спасти. От себя. Пальцы, держащие ручку, как спасательный свисток один на один с тысячекилометровым океаном, возвращающие в реальность и замазывающие иллюзии штрихом, дрожали, вызывая жалость, но приходила только жалкость. Мелкий пот покрыл налетом спину. Топазы выскребали путь наружу из глубин глазных ям.       Выйдя за больнично-зеленые стены, он отмечает, что за школой его уже караулит Джехек и его ненормальная компания. Джисон правда пытается бежать, но ржавые кости никто не смазал. Двое схватили его за руки и поволокли по земле за спортивную базу на стадионе. Школьные штаны безвозвратно изодраны, коленки болят и ещё больше марают натерпевшиеся штаны, носками подошв малыш цепляется за клочья земли. Джисон изо всех сил старается породить крик, зовет Минхо, но голос застревает где-то в горле острой взрывчаткой. Страшно. Больно. Лишнее колебание звука, и она вонзился в чувствительные стенки тканей, раня ещё больше.       Его толкают к стене, ноги уже не держат. Мальчика поднимают за волосы и, концентрируя всю силу в ладонях, бьют в живот до слез, до рвоты. Ногтевую пластину ему чудом не отрывают от дрожащих пальцев, а ядерный супер-клей теряет бензиново-радужные крылышки. Дыхание спирает – лишний звук, и рук Турс на животе будет в километры больше. Он корчится от шиповых вьюнов на теле, но терпит, молчит. Рот хлещет ядовитой слюной, не дай бог кому-нибудь на ботинок попадет. Веки слипаются, топазы не роняют.       Никто не слышит, как его калечат.       Никто не видит, как его разрывает.       Джехек оставляет валяться скорчившегося Джисона на сырой земле. Крылышки ос запихивает ему в рот и перевязывает рукавом школьного пиджака, который сорвал минутой ранее, чтобы, даже если ракеты землю разрывать начнут, не вылетели. Надежда из Джисона тоже все это время не вылетала, но никто не пришел на его скулеж. Тихий, вперемешку с мольбой и остатками грушевого школьного сока, который выдавали на обед.       Наверное, времени прошло не меньше жизни, пока Джисон успокоил внешнее страдание. Горели все клеточки тела, звёздами загорались и источали адские искры. Цветы вишни под ним затопила теплая алая кровь. Лицо красное, в слезах, соплях, крови и слюне. Вой режет ухо маленьким резаком, очень острым. Разбита губа, бровь, душа. Он собирает крупицы сил в ладошку, стирает месиво на лице рукавом и встаёт.       Стирает асфальт рваной подошвой прямо до будки проката катамаранов. Ноги саднили. Неприятно. Оживляюще. В волосах бумажной гирляндой развешаны слюняво-бумажные шарики. Пальцы в инверсионно-красных ранах, немного подрагивают. В рюкзаке тяжёлая двадцатилистная белая тетрадь на все уроки, шариковая паста для ручки, ластик, ядерный супер-клей и прозрачный лак (Черен отказалась его принимать и заставила чистить мальчишку) – тянет к земле Сизифовым камнем. Каждый новый шаг бьёт по всему телу иридиевой кувалдой.       В будке проката катамаранов первое, что он замечает – Чонин моет сухие до белесых прожилок и висящей мертвой кожи руки дегтярным мылом, в школу точно не ходил (почему все сегодня догадались прогулять?). Джисон сейчас ранимый и раненный после школы моментально слетает с катушек, орет на всех битым воплем и заливает мыло свинцом. Потому что бомба. Потому что ядерная. Даже фенечки на запястьях уже не отмываются от этого завистливо-въедливого запаха. А после этого хищный лисенок в немых извинениях случайно разливает антисептик с запахом персиков и спирта на какие-то исписанные бумажки (конспекты Сынмина). Освежитель (или освежеватель?). Мальчики не спрашивают Джисона, что случилось. Знают. Видят. Феликс аккуратно стирает всю кровь ватой из оконной рамы, прижимает к груди и гладит волосы, сжигает бумажные шарики перед глазами и обжигает пальцы о ветви пламени. Хани спокойный и мягкий, ластится. Заживляется. – Нини, ты изверг! Ты линчевал 99,9 процентов микробов на руках, они же были чьей-то семьей! – Чанбин вертит упаковку антисептика в рабоче-крестьянских пальцах. – Выполняю план.       На столе были разбросаны высохшие фломастеры и пасты от шариковых ручек, на полу вяли цветы абрикоса, на окнах грелись вырезанные из бумаги животные (дельфин, сом и сельдь), приклеенные на скотч. Бумажное солнце тоже намертво привинтили на потрескавшееся стекло скотчем, согревающее веки глаз пожаром, чтобы животные несильно скучали. Щели оконной рамы и дверные проемы были забиты кровавой ватой (единственная аптечка, когда Джисон, Хенджин или Сынмин разбивают коленки). Если украсть у внимания внешний беспорядок, крошки и детские руки, в воздухе можно было почувствовать атмосферу безопасности. С натяжкой. Только для избранных. И только в полном составе.       По всей будке о стены бился строптивый смех.       Чонин оглох от крика Джисона, активно вытягивал иголочки из оранжево-цветастой подушечки бабушки Чанбина и приземлял их в хрустящие тела вчерашних ос. Мечтал о лапках ласточек. Живых. Судья невежества сознания. Грыз чёрствые хлебные палочки – у него ребра торчат, как бивни мамонта, а зубы аллигаторов.       Феликс обклеивал крупными стразами пятилетнюю раскладушку Хенджина. Выуживал на антисептическую приманку (с запахом персиков и спирта) Чонина всю грязь из заводских щелей. Сделал несколько пиксельных фото с кроваво-красной инверсией, сморщив лицо в улыбке. Выковыривал ярко-цветные цукаты, сгрызал чистое песочно-нежное печенье.       Хенджин обклеивал мрачно-черными объемными наклейками диктофон Феликса. Тыкал во все кнопки зубочистками, которые три дня исследовали рот Чанбина. Записал предложение ещё раз поцеловаться. Грыз браслет на запястье со сладкими конфетами вместо бусин. Кидал цукаты Феликса в стаканчик с пахучими ручками Сынмина.       Чанбин отложил трактат Макиавелли "О военном искусстве" – Бан Чан настоял. Буквы плели интриги в глазах, поэтому он листал их переписку с Джису. Джису – это милое до зубной крошки существо из гимназии с углубленным изучением литературы, то есть полная противоположность аттестату Чанбина, который два года откладывался. Она исправно переводит все негодование, неприязнь к ситуациям, ненависть и агрессию Чанбина из скромных "Блять", "Хуета кота", "Так...и нахуя?" и невинно улыбается его шуткам. Третий глаз Чанбина требует нежности и ласки.       Бан Чан встречает посетителей за кассой с мрачно-черными объемными наклейками на лбу. Вдыхает перегар пьяных заказчиков. Визуализирует сигареты. Гортань обжигается слизким запахом, а лицо вышивает улыбки ртом. Одно радует – Хенджин отковырял наклейки Джисона с его мопеда (не все). Тело сводит судорогами: рот от улыбок, ноги от прямой осанки, уши от посетителей, руки от пересчитывания мелочи.       Сынмин лежит в углу, задрав ноги к дырявому от обеда термитов потолку. Пишет эссе по анализу технологий познавательной деятельности. Грызет колпачок голубой ручки со звёздочками (паста пахнет химозным виноградом – прелесть). Очки падают с переносицы в бумажные барханы. Он глотает горячее молоко и нежность из потертой кружки с несколькими сколами и печатью Колоссального Титана.       Минхо ещё не прибежал. Джисон наорался и куда-то улетел на крыльях с выдернутыми перьями, запихав перед этим за щёчки карамельно-арахисовые сосалки и пряные вафли с базиликом. Хранитель.       Мальчишка разбрасывает арахисовый путеводитель, чтобы не заблудиться – кровь давно остановилась, в бравом деле не помощник. Голова все ещё немного болит. А скрежет в ржавых костях после отбивной уже нечто привычное, перманентное. Главное найти Минхо. Остальное неважно. – Чисто теоретически, если не брать в расчет тот факт, что у Хани хроническое СДВГ в терминальной стадии, как долго он может хватать одну мысль, а не скакать как попрыгунчик? – Минимально. – Минимально. – Минимально. – Минимально.       По очереди.       Сынмин скомкано согласился. – Возможно, скоро Джи перестанет ходить к нам. – С чего бы вдруг?       У Джисона закончилась пробная версия жизни с несколькими подписками, пора переходить в полноценное пользование. Судьба бьет в легкие сразу всей силой, не мелочится, не дает времени зализывать раны. Детский пластиковый самосвал парит над бездной (не смотрите в нее): – Его ненормальный наглухо битый папаша сказал, что ему нужно искать работу, приносить деньги в семью. – Минхо не проговоритесь!       Юность пахнет кислыми апельсинами, пряным нектаром, знойными персиками, собачьим сердцем, заснеженным железным турником (когда оближешь), скоротечной жизнью и помножена на бесконечность в пыли и забвении.