ARES-12 или полудохлая идея найти счастье в спичечных гробах

Латинское слово "finish" имеет, как известно, два значение: конец и цель.

      Под солнечным сплетением из венка оригами-тюльпанов ополаскивалось стеклянное карамельное сердце в сиропе крыжовника и липовых сережек. Ласкалось. Ластилось ко всем костям, почти прилипало. Залипало иногда – однозначно. Сироп по венам тёк к мозгу и шептал песни о маленьких радостях – спокойно, умиротворенно. В животе, в самом кишечнике, и под правой коленкой (или над ней?) смешно клевал маленький кукушенок остатки ржавых костей и липовые серёжки, вслушивался в песни о радости, и сам радовался, как кукушке из ватных облаков рассекающей небо на сахарные полусферы. Квадратно-бумажный и оранжевый. Как геометрический мандарин в проекции (внутри он такой же сладкий, сочный и с белыми прожилками в мясе).       По дороге заиграл желтыми кубиками с чёрными иероглифами ре мажор. От Джисона уходят три мысли, прежде чем он понимает, что это в его голове, точнее в кармане. Разцарапаные ногти полосуют серую раскладушку с брелоком лягушенка возле ушной ракушке. – Алло?... В смысле?.. Погоди, что случилось?... Нет, я вышел тебя искать, Бан Чан остался в будке, – телефон расходится по медицинским (Чанбиновским) швам. Стряхивает крошки крови и земли с плеч. Чужой голос плющом тянется к мозгу Джисона через уши, обвивает его, обнимает.       По земле растоптали галактическое непонимание, смешали со звериным интересом, прокрутили через мясорубку. Джисон по-птичьи наклоняет голову и клюет каждое слово на том конце провода. Кудрявого провода ржавого старого телефона с дисковым номеронабирателем. Он расчесывает старые, физически давно не больные ожоги от сигарет на шее и ждёт взрыва. Ягодно-орехового (кроваво-костлявого).       У Джисона самая долгая в мире операционная система, а прошивка избита и потрескана – идёт подгрузка. Он воспринимает информацию только в перемолотом на крошки виде, растворенные в воде и кислоте. Отбивает пальцем ре мажор на школьно-измараной штанине. Обводит взглядом дырявые оконные занавески, скрывающие тир.       Время остановилось. Замерло на одном шагу, держало ногу в изнывающей высоте. Почти в полете. Над неизбежностью. Над будущим. Даже времени противно ступать на эту испещренную трещинами дорогу, а Джисону – нет. Такой он странно-забавный. Стоит, делает вид, что думает. Будто умеет...       Кончики пальцев неприятно-противно дрожат, жаждут момента, чтобы выкинуть телефон в цветы глицинии и подговорить ноги бежать. Бежать в прекрасное, в далёкое. До жжения в лёгких. Но не от страха, а от звериного счастья. И, чтоб пятнышки бензиновые в глазах, которые разъедают сетчатку, раскрывая тайну наличия топазов. Так хочется бежать. А по телу уже бегут паучки, вспарывают кожу, пробираются под нее и обугряют. Их даже Чонину не раздавить. Так жалко выходит...       А ноги все равно не держат. Хотят, чтобы Джисон пал. И, по всей видимости, больше не вставал. Лежал на мерзкой земле, размазывал полусухую кровь по асфальту, раздирал лунки ногтей с когда-то приклеенными ламками комаров, немного плакал. В реальности же он продолжает стоять, склонив голову к плечу, ближе к Асирису, тает в меланхолии как сливочное мороженое под язвами Феликса. Загибаясь пополам через шаг, маленький Джисон пытался изо всех сил по пунктиру из арахиса вернуться к ребятам, мозг лопнет искрами и огненными язычками, если он унесёт чужие тайны в могилу. Кислотно-желтый скейт разбился в счастьи, остался одиноко погребенным за одним из домов арахисового пунктира. Припыленный и прибитый. Вместо опоры внутри остались прокрученные в мясорубке непонимание и интерес. И как только держат его? Перышки на коже заострились и рвали остатки нательных тряпок.       Улица сифонила обычностью. Солнце резко почернело и давило свои ядовитые пары на всю Вселенную. Стекало по небу мазутными подтеками. Хенджин бы возразил, слишком любит акварель. Но сейчас это мазут. Вензеля спасительного кислорода начали давить все ни живое, ни мёртвое ближе к владениям Преисподней, колыхали кружевные шторы, дырявили пустоту. Бесчестно. Он не щекотал кожу, а разрывал её острыми озоновыми когтями-копьями, цепляясь чётко в мишень. Маленькую, беззащитную, беззлобную. С красным кругом в самой спине слева. Будто маленькие мальчики могут сопротивляться, будто могут что-то с судьбой сделать.       Джисон ощутил себя хомячком, попавшим в велосипедное колесо – летящим без лапок и кусков шерсти. Голый и откровенный. А ещё он не может молчать. Даже думает громко, его мысли слышно во всей солнечной системе. Они кричат и верещат как бешенные, но молчать будет хуже. Он втаптывает арахис в ад и бормочет на весь мир о том, что должно разлететься по галактике и разлететь её в с(з)ияюдие ошметки. Вербализует каждый вдох.       А в будке все было раскрыто-мило. Ни как у Джисона в мозгах. Не видно ядовито-черного солнца. Уютно, как на картонных открытках – Счастливого будущего. Следы кружек и кровавые озера каркаде, снежки серого клея от наклеек по стенам, прохлада из окна, на котором привинчены животные и солнце – неровное, но яркое, что глаза режет острыми прутьями лучей. Железная подкова над входом, давно не приносящая удачу (Бан Чан ее так подкрутил, что она больше не летит на фисташковые головы). В круглом аквариуме прятались брллианты пузырей в лимонной газировке от помешивающего блестяще-серого спиртового фломастера, который появился на свет только чтобы их лопнуть. Запах ледяной ежевики, которую Сынмин только что достал из морозильной камеры и грыз, как Чонин хлебные чесночные сухари. И непонятно, что вскружило голову и давило нос больше: ежевика или чеснок? Хенджин с Феликсом уснули на оранжевых спасательных жилетах. В их волосы вгрызались тупыми клыками пираньи-заколки. И так забавно, как будто солнце скоро не взорвётся. Как будто время не останавливалось.       Самое простое повседневное чудо. Забрызгало всю мебель своей кипящей миром кровью и запахом протухшей мечты. Но мечты! О взаимопонимании с родителями, о дружбе с одноклассниками, о еде. О мире во всем Мире. – Пойдёмте колеса с машин спускать? – С чужих! – Наших нет... – У Бан Чан два. – Тронете мой мопед – утоплю. Спасаться сами будете, – спасение дело рук самих утопающих?       У Сынмина ноют зубы от ежевичных льдинок, впивающихся в десну под зубы. Он выводит на запястье своей каллиграфией черным перманентным маркером "ПЛОХорошо". И обводит красно-бархатный глаз под ним. Родители прибьют за профилактику рака кожи. Но сейчас так хочется третий глаз, как у Херувима, как у доктора Джамбы Джукибы, как у Чанбина. Думает, Чонин бы вырезал пару новых глаз дично для него, создал бы циклопов ради него? Он бы берег новые глаза в шкатулке с балериной и поклонялся перед ними за проницательность.       Из приоткрытого окна вдул волнительный потоп кружевного ветра. Дырявые занавески взбились и перепутались, открывая очарование оконных вырезкок и кровавой ваты миру. Чанбин заглянул в предчувствие, Сынмин завидно на него стрельнул. Идиллию мира взрывает шипучкой рваный, битый, не сломленный дух (заместитель скелета) Джисона. Он влетает обессилевшим пятном на порванных бумажных крыльях. – Минхо посадили!       Феликс очнулся. Разорвал свои веки, склееные ядерным-супер-клеем за ресницы. Приручил дыхание, обнял морским узлом легкие, сжимал сильнее. Старался не глушить всех сердцеотбиванием. У него в базовых настройках тела – переживание за всем сущим. Молчание затянулось, и он скрутил уши в трубы, чтобы даже невинные вдохи не просачивались мимо его тонко-острого слуха. – Так. Ликс, Нини, Хени и Мини, вот ключи. Боги, как вас много, – кидает связку в полуспящий клубок, – ноут на столе, пароль от вай-фая семь нолей. Посидите пока там, посмотрите фильм. В "Огонь и Воду" не играть!       Хенджин пережевывал слова. Он видел, как Феликс под его боком следил за всеми, только из этого и понял – что-то произошло. Слух отключился, как функция, и на земле засуществовал только сконцентрированный в мир комочек напряжённого Феликса, который впитывал землю, как губка. Если бы не комочек, он бы очень хотел знать, что там происходит. Там, во внешней среде. Но как бы не старался, у него отпали навыки управления телом. Хенджин продолжал безвольно лежать на оранжевых спасательных жилетах со связкой ключей, впившейся в правый бок.       Столпотворение обиды нехотя встало и двинулось к выходу тихой походкой, подкова почти падает на солнечную макушку, когда Феликс злобно жалуясь захлапывает дверь. У Сынмина губы упали, у Чонина восстали (он давно хотел пересмотреть "Psycho"). Хенджин и Феликс тихо перемешивали свой шёпот в мятные реплики. Чонин отобрал у них связку и крутил на указательном крылышке.       Дорога до съёмной квартиры Бан Чана и Чанбина заняла ровно три царапины от связки ключей на ребре пальца, четыре пронизывающих бамбуковой зубочисткой эмоции "Блять" и пять минут. Воздух перемололи в хлопок – забрался в нос и щекотал ядовитыми парами чёрного солнца. Дорожная кладка избита мелкими трещинами забвения – в полночь оттуда выходят монстры, которых видят только дети. С изрытыми шрамироваными мордами, блохастой грязной шерстью, сияющими луной в ночи глазами пугают своей надеждой на спасение, умиротворение, излишки земного влачения. Но смерть – это избавление, а их избавлять даже не от чего. – Они нам ничего не скажут. – Надо вывести Джи на чистый разговор. – Нет! На грязный, – с упреком. – И придумать, как вытащить Минхо!       Выдумщики!       В Феликсе бурлит синдром спасателя, выкипает, выливается и взрывает, пачкает окружающий мир мазутными солнечными поддеками. Его вены щекочет пальчик тело-охранителя, который вылупляется из окаменевших скорлупок, когда жизнь на волоске от безумства. Расчесывает скорлупой кожу изнутри, царапая, разрывая, заставляя пропеллер крутить шестерёнки в голове и что-то делать. Но тревожность расширила стенки мозга - пропеллер его теперь только ранил, заставлял кровоточить, прямо в черепной коробке затоплять. И он поддаётся – нервно бегает взглядом по лицу Хенджина.       Чонин весь в чесночных проплешинах внемлет. Цапает знакомые имена в когти и прячет их в святом духе, наклоняет голову. Глаза большие-большие прячут в себе жемчужные реки, а щёчки пылают закатами Алании. Тёплый, уютный, абсолютно не смыслящий, несусветный. Но мы знаем, что Чонин в жизни не понимает только жизнь. Он бы предложил ловить полицейских на кокаин в медвежий капкан, украсть бренчащую связку ключей от камеры и плыть на катамаране на край земли по картам Минхо. Он был бы хорошим матросом, а Чанбин бы ловил рыбу голыми руками, чтобы он сворачивал им шеи. Минхо вкусно готовит, а Сынмин – ходячая книга рецептов (только рецепт для социабельности не подобрал, а так, он очень умный, честно).       Сынмин вглядывается, как в бесцветных оконных разводах отражаются ядовитые копья солнца и тень его будущего. Плетется следом. Для него переживания – лишняя трата энергии, решение проблем – лишняя затрещина от Бан Чана. Познал жизнь. Поэтому он плетется следом. Пинает камушки на обочину, чтобы Чонин не споткнулся, и вглядывается в язвы на шее Феликса, высматривающие мир из под ворота футболки, изучающие мир Хахве. В нем сияет маленькая галлюцинация о спасение утопающих, он её пытается зат(д)ушить о кирпичную кладку, но безуспешно – ногти уже кровоточат от усилий. – Почему он сразу не позвонил мне?! – Бан Чан немного расстроился. – Он только его номер наизусть знает и скорой. – Чанбин накинул мантию медиатора на плечи, удерживающие небо, и стоял между Мнемозиной Минхо и Эринийем Бан Чана. Сложно. Один глаз прожигает страх Джисона, второй поглаживает Бан Чана, успокаивает, третий ищет сигареты. Была б его воля, он бы никотин внутривенно вгонял сразу в хребет. – Джисон, что он тебе сказал? – Ну... Он спросил где ты и сказал, что его забрали утром. Попросил не рассказывать. Может, ничего серьёзного? – Чанбин, бери мелкого, и идите вместе в участок. Узнай как, когда, и почему. Я пока подумаю, как это недоразумение вернуть домой.       Дорога Джисона и Чанбина занялась тем же, чем и у предыдущих птенчиков. Разве что на три эмоциональных "Твою мать" больше. И с навязчивым ощущением, что они идут к собственному гробу, настолько это было НЕ правда: Ведь Судьба должна была любить Минхо. Но она сделала хуже. Даже не бросила... Вцепилась в горло острой хваткой, сдавливая, раскрошая, высасывая все живое и все мёртвое. Опустошала. Удерживала конечности сталью. Так просто. За даром.       Окружила его. Она вокруг, везде, всюду. Идёт рядом и дышит в спину. Минхо быстро бегает и ничем не пахнет (не выследить), но Судьба его переигрывает. Он боится только двух вещиц в мире: разочаровать бабушку и Судьбу. Обе ворчливые, пронырливые старухи, которые вытягивают кислород из его лёгких. Только бабушка его спасла, бабушка его любит, а Судьба ненавидит, испытывает.       Минхо сидит в морозильной камере и прокручивает пластинку в голове: какую шутку сказал бы Джисон, какое наставление дал бы Бан Чан, как нежно его бы поцеловала в лоб бабушка. А ещё визуализирует в голове горячий гипер-сладкий чёрный чай. Планета перестанет существовать, если он сейчас не выпьет горячий гипер-сладкий чёрный чай. Джисона будет очень жаль, поэтому лучше об этом не думать – его вырывают с фразой о посетителях. Джисон все-таки проболтался. Черт!       Стрелы из глаз Минхо покрывают душу налётом льда. Но внутри айсберга живёт маленькая котельня, с температурой под сто, с расплавленными внутренними органами и стеклом из кварца. Не знающие обжигаются холодом, режутся, расчленяются. Посвящённые греются, целуют, подтапливают. – Что с Джисоном? – Один взгляд на избитые и рваные коленки Джисона выключает его солнце, перерубает электрические провода и топит в злости. На обидчиков, на жизнь, на себя, что защитить не смог, что посмел обещать. – Подрался в школе. Как ты сюда попал? – Мне толком ничего не говорят. Думаю родители Сокджина заявление написали. Утром, когда в школу шёл, меня окрикнули, а я убежать не успел. Кто с ним это сделал, ты знаешь? – Нет, он не рассказал, Ликс его успокоил и он побежал к тебе. Сколько тебя тут продержат? – Не знаю. Суда не должно быть, максимум – административка, а там либо штраф, либо колония. Он плакал? – Пришёл с опухшими глазами, но нам ничего не говорил. Ты уверен, что только административка? – Нет. Почему его никто не встретил?! – Мы работали, остальные школу прогуляли. Его отец хочет, чтобы он начал работать, мы договоримся с управляющим, его возьмут к нам мыть полы. Сколько штраф? – На кредит с поручителями, не знаю. Ты закончил допрос?       Чанбин встаёт и кидает в глаза Джисона кивок. Его зрачки окрыленные бегают от стула Чанбина к лицу Минхо раз пять, но он все не решается, пока улыбка через пыльное стекло не показывает, что все хорошо, что он ждёт, что тепло рядом, и оно осязаемо. – Сони, что случилось? Кто это сделал? Тебе больно? Господи, конечно, тебе больно. – Всё в порядке, правда. Как ты тут? Тебя обижают? – А Минхо глотает слова с острыми сушеными апельсинами, что обижает его только преграда между ними высотой с линейкой в два метра, а на глаз – до самой слепящей звезды на дневном полотне. – Жить можно, – почесывает синяк на правой скуле. Протягивает руку к преграде. – С тобой все будет в порядке? – примагничивает ладонь к той, что напротив, через стекло с дырами. Джисон старается не думать, что у него в душе сейчас такие же, пока он не сможет обнять Минхо, который и шить то не умеет, но заплатки на ядерный-супер-клей хоть гвоздями прибьет, привинтит, исцелит. С ним почему-то всегда спокойно, не потому что он носы чужие об асфальт разбивает, а просто – ну, это же Минхо... – Конечно, бельчонок. Разве может быть иначе? – Минхо улыбается, как только он может, не по кошачьи, как обычно, а по доброму, как только Джисон заслуживает. – Похожу пару месяцев на принудительные работы и депортирую самоубийц, которые тебя обижают, в Стикс. Ты мне поможешь листья чистить? – Мне работу надо найти. А после неё сразу чистить листья. – Знаю, – просовывает палец в дырку и поглаживает ладонь напротив. – Ты пока поищи, а как найдёшь, сразу ко мне беги, будешь рассказывать как падаешь, когда полы моешь. – Почему это я полы буду мыть? И я всего один раз поскользнулся, всю жизнь теперь припоминать будешь? Я пойду в бар, буду реп читать! И Чанбина с Бан Чаном заберу!       Минхо заливает кислород смехом, от которого даже нахмуренные брови Джисона в улыбку ползут и счастьем весь пол затапливают. Не вот этим большим счастьем, от которого как избавиться не знаешь. А таким, о котором говорят "в мелочах". Которое как свое, родное, горяче-ободряющее. Не обидит, не оставит пустым, не разобьёт то, что уже и осколками не назовёшь, не подметешь – крошки продолжат впиваться в ноги, как мятлик. Это созидательное счастье, которое клеит, которым живёшь. Джисон такое счастье создаёт, а Минхо им питается, впитывает, в карманы-черные-дыры собирает. Внутреннего стервятника только им кормит.       Чанбин у стены наблюдает и не понимает, как их так судьба связала, что жизнь, в какой бы капкан не упала, всегда на душе спокойно будет, если улыбаться железным зубьям, а не проклятиями сыпать и ядом крапивным заливать. Он впитывает их диалог, параллельно думает, как Бан Чану все рассказать, чтобы его жилетами оранжевыми не душили, и как ночью незаметно сбежать: ему с Джису так же спокойно, как этим двоим, и работа не ждёт (ночью не выйдет – Ноген сам его на решето изрежет, Сынмин такое даже после восьми лет обучения не зашьет).       Джисон на полуспокойных ногах измеряет воздух на обросшей острым мятликом тропинке. После встречи с Минхо стало чуть легче, улыбчивее. Даже трава не режет через ободранную обувь ноги. И арахис приятно в землю вдавливать, ободряюще, исцеляюще.       Чанбин испепеляет взглядом чёрное солнце и следит за Джисоном – его следует отвести к ребятам на квартиру. Проказники (или проказа) все равно играли в игры, каждый получил шлепок по левой щеке из отборного мата и притворной злобы.       Чанбин собирает свиные мускулы в копытце и выстраивает маршрут в сторону гуманитарной гимназии – вакханалии несмышленных детей не бедных родителей. Сам идёт. Потому что хочет. Никто даже не заставлял. Сказка.       На крыльце выделяя свою улыбку в галактику сидит Джису и разговаривает с наманикюренными ногтями, у Чанбина даже проплывает мысль, что ногти Джису красивее, чем у Джисона, но он её быстро смывает в воронку. Парень с черничными лунками почти не соединяется с окружающими кипарисами, выметенными кедровыми шишками, чистым воздухом и плиткой под ногами в единое полотно благоразумия. Но, в целом, это почти никого не волнует. Жизнь не бьёт ключом, а танцует поющими фонтанами.       Дама, как Джису именует Бан Чан (с извинениями после уничтожающего взгляда третьего глаза и лёгкого поглаживания костяшками щеки), предлагает сходить в кафе, а после отказа в помощи в голову совсем не складываются мысли, почему Чанбин вежливо-злобно отказывается от нее.       Через неделю к Минхо волочит свои ноги и Бан Чан. Думал, злиться будет, а он всю неделю нервный ходил, по стрункам себя собирал (птенчики любят поиграть на его нервах. Неосознанно). Металл к металлу, чтобы сломать сложнее было. Джисон каждый день грыз свои ногти. В комнате лежа на матрасе (Минхо, наверное, ворочался на нарах, не мог уснуть на твердом), в подвале (где они в восьмиром поджигали излучающие тепло, как июльское пекло, петарды), в школе (пока его никто не видит, заперевшись в грязном, мокром, исповедальном туалете), с птенчиками, во сне. Они на вкус как кости, к слову. Или как чахлое болото – как Джисон. Он никогда так не хандрил, для него это новый, отвратительный опыт, который жизнь заставляет его пить из котла в перемешку с куриными ногами. Ледяной, как иней, морозный, настоящий. Странно, он ведь никогда надолго с Минхо не расставался. Глаза впали до мелких озёр. И потухли – топазы сточились и больше не резали роговицу своим напускным инфантилизмом. Он почти не ел, только в школе, сразу после того, как понял, что у одноклассников появилась новая тема для новых гематом, жаль не гематогенок. Душевные смятения больше не били тревогу по колоколу, его просто связали и скинули с обрыва Ульсан. "Лучше один день войны, чем десять лет переговоров": каждый день клевал мозг Чанбин, давал сияющий огонёк надежды величиною с песчинку на пляже, на котором трепетно развалился остров будки проката катамаранов. У Сынмина уже болит рот его успокаивать, а у Джисона – миндалина. Крошечная, с орех, хрупкая, как надежда, и вредная, как жизнь. Только ежедневные побеги к Минхо его успокаивают.       Феликс не прекращал строить планы по спасению Минхо. Операция "ССД". Прибегал каждый день после уроков в школу Хенджина, волок его в раздевалку и все пересказывал, до буквы. Хенджин шёпотом вносил коррективы, чтобы никто не подслушивал. А потому что нельзя у Уджина воровать кокс, нельзя ломать плечи Сокджина, чтобы заявление забрать мог, а новое занести – нет, нельзя полицейских отвлекать и через окно Минхо щипцами вырывать. А Феликс на это все головой мотал и всплывал в реке отчаяния, разбухшим телом плыл, смотрел на звезды и задыхался по новой, когда вспоминал нависшую густыми тучами опасность Минхо, страждущие переживания Джисона, ломающие головы Бан Чан и Чанбина, смиренно размышляющего Сынмина и ожидающего Чонина.       У Феликса самая опасная школа из всех птенчиков, собравшая венок из самых полуотбитых недолюдей. И Феликса. Разумеется. Там каждый день как в первой полосе новостной газеты. И также черно-серо, буквенно-грязно, с чем-то разлитым и недосмотренным. Если в самую тёплую августовскую ночь в период звездопада загадывать желание за души этих детей, всех все равно не спасти. Да и как спасти души тех, у кого их и нет вовсе? Только битые носы, поломанные ребра и несколько литров гнева ко всему ни живому, ни мертвому.       Одноместная кровать вкладывает в ороговелую ладошку Хенджина кроваво-малиновый махровый плед с крошками кириешек, пятнами газировки и выпавшими кудрявыми волосками, черными и бликующими на ядовитом солнце. Он окунает в пакет фрукты и чайный термос, выдергивает из икебаны несколько пионов, цепляет на пальцы несколько колец и идёт к Феликса в школу.       Феликсу там привычно, почти нормально, он ведь приемы тхэквандо ещё немного помнит. А Хенджин в его школе – ходячий кусок мяса, добыча, сама пришедшая в лапы хищников, вложившая шею в их пасти, с этими его длинными кудрями, сверкающими кольцами, пионами и синяками на щеке. Ну, как мимо такого пройти? Феликс его раньше ругал, ворчал на него, чтобы не забирал его, о себе заботился, а тот улыбался, окровавленные зубы обнажал и все равно возвращался. Феликс обычно с последних уроков сбегает, сам в школу к Хенджину летит, в раздевалки тащит. Но к Феликсу же всегда возвращаешься, все ведь живое на свет тянется. У Хенджина свет крохотный, почти в ладошку умещается, светится кривыми зубами и язвами на плечах, всем хочет помочь и матерится, когда Бан Чан не слышит, так, что стыдно.       Коррекционная школа встречает его с распрастертыми объятиями, унижениями и угрозами. Все это кидается в голую спину копьями, вымоченными в ядовитых парах солнца, но Хенджин продолжает идти, постукивая пальцами по плееру и увеличивая громкость. Школьная тропинка арендует леопардовый окрас, только бордово-серый, Хенджин по ней камни пинает, следит, чтобы в школьников не попало. Не хочется потом Чонина просить пластиковой ложкой яблоки глазные выковыривать и камни из глазниц пинцетом доставать. Ему кажется, все на него смотрят, перешептываются, он сильнее пакет в руке сжимает и ищет бегающими глазами раздевалку.       Коррекционная школа встречает его драными джинсами, грязными рубашками, неприкрытой изяществом агрессией и сломанными ножками от парт на территории. У Уджина глаза бенгальского тигра, он нападает только со спины, сейчас очищает семечки от шелухи, сидя на крыльце школы, свесив ноги. Джехва курит рядом, не боится взрослых и скидывает пепел прямо на столетние кроссовки с потёртостями и пылью, ничем и никогда не оттирающуюся. Джин лежит распятый на траве, кидает гвозди в небо, – Хенджин молится, чтобы в глаз себе не попал – нелюдимый, чокнутый, психопат. От таких держаться бы подальше, ямы рыть, чтобы пройти не смели, кислотой их заливать, чтобы и переплыть не вздумали, крепость выстраивать, чтобы даже варвары не пробились. А Хенджин, бедный, битый ребёнок, все глазами раздевалку выискивает.       Коррекционная школа встречает его солнечной улыбкой из главного входа. Феликс вспарывает ногами плитку, а все равно будто парит над ней, дух захватывает, удерживает и не думает отдавать, не знает "как". Он, такой крохотный, вмещает в себе вишнёвый мармелад, уличную слизь, синтепон из плюшевого зверя и озоновый воздух после августовской грозы (исцеляющий). И вот такой малыш не умещается в кибан. – Сильно болит? – косится на разбитую губу вмиг подбежавший Хенджин. – Ты не видел, как я этого представителя ебнутой фауны разрисовал! – улыбается, старается не морщится на пощипывания. Феликс странный. Ему боль показывать только в тайне близким позволительно. Он взрывается пеной морской от переживаний за Минхо, но все равно улыбку давит. От такой улыбки больно, самому врезать хочется, чтоб стереть её, такую. – Что в пакете? Если там нет югва – я и шагу не сделаю, так и знай.       Хенджин хватает его за руку и волочит под аккомпанемент ворчания. Из головы Феликса сыпятся медные семечки – после уроков он сгрыз чей-то козинак, подпиравший подоконник. Феликс тянет на себя рукав кофты и видит, как он натягивается под рукой Хенджина, решает так больше не делать. Ноги стёрлись, язвы чешутся, зубы шатаются, губа все ещё пощипывает. Значит живой. Вроде. На обеденном перерыве ему на волосы к прилипшем семечкам Джуниль хотел вылить томатный суп. Теперь у Феликса щипает губу, а у Джуниля щеку и красные волосы. Зато у Феликса они золотые с черными корнями и овечьими вьюнками от косичек.       Деревья склонились над головами, молили повисеть. Кружевные шторы некрасиво выдувало из приоткрытых окон, те, что на первых этажах, прилипали на некрасивые лица. По небу раскиданы облака, прибирать их никто не собирается. Расспросить Хенджина тоже никак не удаётся, Феликс раскладывает по быстрому Таро в голове, куда его могут тащить. Почти насильно. Почти без сопротивления.       Мигающая вырезанным солнцем будка проката катамаранов появляется почти неожиданно. Феликс все же ставил на кино. Всё таки Psycho было крайне мало на неделю. Вечерние лучи сбегают за горизонт, луна висит примерно там же с прибитыми намертво звёздами. Воздух кишит-сквозит чем-то средневеково-необычным. В желудке булькают пузыри интереса.       Хенджин опять хватает его за рукав и волочит мимо будки к берегу, усаживает на катамаран и приказывает вертеть педали. Феликс некстати вспоминает, как они также сидели, когда у них с Джисоном были дни рождения. Минхо тогда перемазанный в торте ходил как токийский гуль и пытался всем прокусить шею. Забавный. – Ты сильно переживаешь, мне больно от этого. Поэтому я решил устроить разгрузочную ночь. Будем плавать, пока ты не уснешь, пить молочный улун и ковыряться в шоколадных пряниках. – Хени... – Фел. Все будет хорошо. Так Чанбин говорит, он врать не умеет, – Хенджин гладит его по дрожащим плечам, клюет острые предплечья, язвы. – Я вроде знаю это. Но все равно переживаю, – утыкается мордочкой в кудрявые перышки. – Знаешь, мы же никогда не вместе не были. Ты хоть помнишь, чтоб мы когда-то по одиночке жили? Я никогда сам за себя не был. И Минхо... Хоть он и думает иначе, он же все равно Мы.       Они все вместе как семья. Терять семью нельзя. Законом запрещено, богом табу поставлено, самой жизнью непозволительно. И кара за это будет самая жестокая – горе. Им Минхо ни в коем случае терять нельзя, даже на день, а он уже месяц взаперти в темнице, во мраке.       Как Хенджину удалось увести из под носа Чанбина один катамаран на двоих, Феликс так и не придумал. Всю ночь они искали клад по картам Минхо в реке-плевке. Иногда целовались наждачно-спелыми губами. Неумело, по детски, откровенно. Хенджин пихал в рот Феликсу переспелые нарезанные персики, слизывал сок, когда тот продолжал нервно дёргать плечами, как при землетрясение, больно кусать губы (свои и чужие) и бездумно глядеть на падающие на их головы звезды, роняемые черничным небом. На шероховатости воды падают икебанные пионы из волос Феликса. – Хватит бить людей, как груши подвесные! Бей стенку, матерись, трахайся.       Бан Чан все же разозлился. Маленько. А потому что детей только кнутом воспитывать, они иначе не понимают. Но Бан Чан кнутом гладит и самолично боль зализывает, а взрослые наконечники острые берут, одежду разрывают – никакой оболочки не оставляют – и кожу вспарывают не до мяса, до костей. – Смешно. Сам-то давно трахался? Тоже мне, нашёлся учитель. Ты мне кто, отец что-ли? – Следи за языком. – Только что же сказал – ругаться, чтоб не пиздить.       У Минхо были пресыщенные чувствами сутки. Физическими чувствами. Его избивали мылом, завернутым в белую, источающую ядовитый запах порошка, наволочку. Душили в душе шлангом от лейки. Ставили подножки на острых ступенях. Топили в отчаянии. Но Минхо тут и сам, без них загибается, он ведь семью тоже почти потерял. Он хочет забыть Сынмина у библиотеки, запихать в пасть Хенджина салфетки, достать из карманов-черных-дыр апельсиновую газировку и распить её на восьмерых, чтобы каждому только по три глотка досталось, но самых желанных. И затянуться бы краденными сигаретами Феликса. Боже, Феликс – никотиновый спаситель, надувной оранжевый жилет. – Ударил бы? – Ни за что. – Мы придумаем, как вытащить тебя. Не проеби шанс, второго не будет. Понял? – Понял.       С Бан Чаном всегда так. Он либо критикующий родитель, либо не живой, не дышащий, а все что с "не" в подписку не входит – больно. Зато он участливый: за тремя кнутами где-то спрячет шоколадный пряник с орехами, но один. Но спрячет!       Чан выходит с поникшей головой, как в мысли опущенный. Катает мячики камней по дороге, портит обувь почти новую (её ещё Чонину донашивать надо будет). Он всю неделю в кипятке варил идеи, как помочь Минхо. Бан Чану тоже страшно бывает. У него нет того, кто его кнутом учить будет, кто часть ответственности с его плеч снимет, на свои натянет, как бы тяжело ни было. Кто хоть глазком на солнце хоть и с мазутными подтеками посмотреть даст, погреться в его языкастых взрывах.       Минхо проходит в ворота насилия, мимо задевает взглядом алтарь хладнокровия.       Он не хочет сопротивляться своим сокамеррикам (единение с мировоззрениями Джисона – последнее, что держало его ярость внутри собачьего поводка). Минхо терпел, но уже из последних сил, не трогал своих протеже. Потому что Джисон вдыхал холодящую кости тьму, а выдыхал только улыбки и азарт. Ему все нипочем. И как ему это удавалось он не имел понятия, но беззастенчиво пользовался этим и тряс головой, избивая черепную коробку топазами. Поэтому, когда голова прижата к кафельным квадратам, он представлял топазы. И так хотел быть похожим на Джисона.