Дешёвое тление.

Стоя в предрассветных сумерках на кухне старой в центре архитектурного города просторной квартиры с высоки потолками, слегка обшарпанным ремонтом и большими винтажными окнами. И наблюдая, за молчаливыми улицами, с опавшими листьями, непроглядным туманом и моросящий ливнем бьющим, а после облизывающим безмятежный лик Эстер, ощущает сложенный хаос материй, что создают реальность, такую отдаленную и отторженную. Такую искусно лавирующую меж приторной лестью нежно целующей и ту гортанно смеющуюся дикими воплями от подстроенной насмешки, что смазанно и невесомо прикасается устами к шее, что вводит в дезориентир и так же резко откусывает часть души за просто так. Все плавится в суматохе и не всегда подвластно контролю марионетки, чьей судьбой руководит случай. Все эти вяжущие бессвязные клубки, что потом долго приходится распутывать, мысли часто и каждый раз без предупреждения, совсем не церемонясь, посещают сознание юницы, а после его же медленно сжирают оковами концентрации только на них, тяготящих. Это все подвластно систематизации и закономерностям, так что Эстер просто пригрела всю эту бурю кипящую в голове, как частицу себя неощущаемой. И сейчас просто стоя созерцает, на такие же закономерности вселенной, только наружные. Кажется это все глубокими дебрями, но на деле бессмыслица, что способствует проебу остатков ночи и времени в целом. Сзади неё бесшумно обволакивает и будто под кожу льнёт нависающий с высока Он, что до этого пытался что-то приготовить для них (но больше все-таки для отдельной его частички, которую он бережет словно хрусталь) правда пытаясь не спалить кухню параллельно шипя матерной бранью. Они не грезили в бархатном сне уже очень-очень давно. И липкие лапти сна вот-вот дотрагиваются до них. А сейчас Ханма устало кладет девушке на плечо подбородок и сонным лицом с прикрытыми веками зарывается в теплую шею, оставляя невесомые, смазанные поцелуи. Одной хладной рукой поглаживая впалый живот, от чего её бьёт дрожь, озноб и она скулой прижимается к его виску, дабы успокоить тело и оставляет краткий жгучий поцелуй там же кровоточащими устами, а второй небрежно откидывает голову и курит. — Ты как? — девушка шепчет все ещё невесомо прислоняется, чуть съехав, к его уху, в котором медленно раскачивается серьга. Ответа нет, лишь тихий невесёлый смешок и парень сильнее кутается в комочек уюта — его даму. — Что нам делать дальше, м, Шу? –девушка продолжает вести, пока, монолог называя пропитавшееся под кожу прозвание, что до мелких мурашек нравилось молодому человеку. Их продувает пронизывающий холодом нещадящий ветер, что вот-вот вынудил бы юницу согнуться в поиске тепла, но её крепко держат и немым мычанием показывают всю мученную нужду, которую ни она ни он, не в состоянии как-либо выразить. — Что-то бессмысленное.–приглушенный ответ, что явно сказан невнятно и без особой охоты. — Хах...к примеру? —....., Жить, Эст. Удар ветра, что колыхает бессформенную футболку Шуджи, что сейчас покоится на костлявых плечах девушки и самого молодого человека в одних шортах, его не заботит холод, главное, чтобы ей было тепло. В них слишком много того, что не кипит, нет, тлеет и способствует уже привычному тихому пламени в лёгких. Но они знают. Знают, что умрут от неистовой ломки и подрагивающих онемевших тел в желании очередной дозы находится рядом и молчать. Молчать в горьком дыму, курить и погибать в истоме. На фоне свист чайника, который уже пару минут оставлен без надзора. Но они не слышат, ведь..молчание слишком громкое, чтобы выбраться из пучины прострации симбиоза потерянных слегка душ. Может это и есть, так званое и всеми желанное счастье, а?

***