Дешёвое тление.

Который раз в текущем цифровой смолой бытие он ее нагло и не краснея — не в его стиле как-никак — крадёт с пар, лекции на которых вязались лишь белым шумом в онемелых ушах, и так отдаленно, словно эхом скрежета пульсировали? Слишком дрянной и такой ненужный сейчас вопрос, что он из раза в раз, неизменно остаётся в своем костюмчике посторонней пустышки, не стоящей и взмаха ресниц. Должна же быть стабильность хоть в молекуле их анархичного симбиоза, не так ли?) Путь, давно изученные двумя юнцами. Что не славился проходным двором для уставших, но и так же конкретным запретом не был очерчен, проблем кажется нет? Ах да, не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы вразумить въевшуюся догму в их жизненной доктрине — даже если и не так, колышет ли устои кого-то вроде них, очевидно, что каждому бессовестно поебать на подобного рода граничащие установки их вдохновению. Эта парочка, сплошь из глубинных дыр пёстрой спеси и терпких со сладковатой горечью скуки и равнодушия, которые они так отчаянно рвутся залатать крайностями своеволия. И она, в манере своей породы, удостоит взглядом нечто похожее лишь забавы ради, и подивиться тем, кто их решительно составлял, а после клацая обтянутыми тканью кожи косточками по клавишам — распечатал, свято веря в то, что последнее слово за ним и оно в почёте априори. Но. В каждом же правиле есть исключение? Все так. Так считайте, что этот дует одно из них, что не постесняются так по-ублюдски парировать опровержением его блаженного утверждения. Они просто решили, что сделать дубликат отношения физики к постулатам в реальной жизни будет не плохой идеей.* Сейчас, ступая по этой путеводной лестнице, истоптанной ими так безжалостно, что в недалёких сроках пробежаться по ней будет чем-то в духе экстримизма. Расслабленным недо-бегом, недо-ходьбой блаженно стремятся в его конец эти же засранцы. Их мало заботят предрассудки с нравственной правильностью, они просто есть и будут оставаться не гранеными алмазами, что изувечено царапинами их несносного нутра, и не эталонами для подражания (хотя их грубому похуизму к людям, с которым они ужились до состояния уединённой нирваны, не плохо было бы позавидовать). Все, что им нужно, и что тешит незамысловатой колыбелью все мысли в голове — порция табака на двоих и притащенная Шуджи бутылка белого сухого. Открыв дверь с изнывающим скрипом, что служит который год преградой к виду на текущее своим меланхоличным ритмом, вечернее существование сущности человека и его архитектурные творения. Все эти блага цивилизации в царстве переходных похорон дня в сивый приход ноябрьского вечера в дурмане сизых сумерек. Мрачный восторг здешней расслабленности из раза в раз оставляет поцелуй в души Эстер, что разливается теплой негой по всей пробирке организма и это так приятно сосало под ложечкой, тянулось по мышцам будоражащей слабостью, как у самого подлинно-законченного торча. Ханме было чуждо такое искреннее проникновение жизнью, такое же плавное и глубокое, как стерильной иглой с инъекцией в набухшую вену. Было, но с кем поведешься — от того и наберёшься. Так что теперь, он познает азы прелестей жизни вдыхая отрезвляющий кислород, ещё ничем не опьянённое сознание. И это, казалось бы, совершенно не пересекается с его коренными понятиями о чем-то вроде этих прелестей. — Может ты наконец добавишь контекст к своим действиям, м, Шу? — Заявляться без какого-либо смущения в аудиторию с кучей людей и задохнувшемся от возмущения такой наглостью препода — было более чем в его стиле, но предварительно буквально исчезнув на пару недель с такой же резкостью, было. чем-то слегка ахуевшим с его стороны. — Не скажу, что меня парит твоя внезапность, что так тебе присуща, но поимей уважение, по крайней мере, ко мне, и потрудись хотя бы снизойти до намека, когда следующий раз решишь свалить по-английски. Голос ее всегда был глубокий с некой хрипотцой и предыханием. Ну конечно, верный десяток лет курения сделал свой шедевр, что даже красит его жертву. И этот тихий голос звучит сейчас четко, но так нежно, словно грех, даже учитывая, что произнесенное явно с негодованием. И поэтому, пробыв этот промежуток своего исчезновения в одиночестве — услышав это тембр, Ханма вновь ощутил сласть возврата в ходячий уголок уюта. Его даму. — Как раз таки это самое уважение к окружающим я и имею во всех позах и ракурсах, как ты и желала, не вижу проблем.— Чуть усмехнувшись и как-то слишком устало выдохнув парировал юноша, решив, что сегодня — он стервятник плюющийся язвой. Но все же завидев взор, что так изысканно сдирает с него кожу, сбавил обороты до своеобразной уступчивости. — Расслабься, ты вне этого окружения. И да, я вполне в состоянии осознать свой эгоизм. Поверь мне, Эст, у меня были на это основания, — Считывая немой вопрос, что она явно намеревается задать после окончания его оправданий, спешит закончить это всё: — ты знаешь, что если я не хочу — я найду уйму способов обогнуть прямой ответ, просто доверься и помолчи. Пепелище, что девушка так старательно выжигает цепким взглядом в упор, не моргая — ещё та пытка для всех, но, увы, не для него. Он менее восприимчив к этой стороне ее личности, которая заставляет своей безразличной жестокостью, и в то же время требовательностью рвано отшатнуться, как от обжигающего шторма льда. Поймав на свое действие терпеливую полуулыбку Хара лишь прикрыла глаза в молитве на самоконтроль, и запрокинула голову, податливо выгибая шею к ласкам лижущего прохладой ветра. Подзависнув слегка в такой позе Эстер наклоном головы вновь обращает внимание на Шуджи, что так и продолжает откровенно пялиться на первую. Слабо выдохнув девушка решает инициативу порванного молчания тянуть на себе: — Зачем позвал? Честно, он понятия не имеет, какой мотив он преследовал, когда выдернул её из аудитории с такой уверенностью в своих действиях, словно она нужна ему для решения вопроса жизни и смерти. И стоя здесь, выдерживая на себе такое разнообразие испытующих взглядов, он ничего не придумал, стоя с глухой пустотой в мыслях. Но предотвращая новую волну доброй ругани придется ориентироваться на ходу. — Угадай. — Это кажется тупейшим из всего, что можно было сказать, и по лицу Хары можно прочесть весь скепсис. Но самовыдержка того позволят сдерживать лицо в безмятежности, даже не обращая и доли внимания на желание перетереть до мазолей переносицу, лишь бы не видеть этот взгляд. — Ты ведь не знаешь для чего это сделал, не так ли? — Наклон головы к плечу при снисходительном вопросе так по-детски, сейчас казался самым уместным, что можно было сделать. Не он один переворачивал за секунды в полный бедлам все содержимое мозга других, читая невысказанную истину как что-то очевидное. — Но даже так, я не поверю, что ты бы хотел набухаться в молчании преданный цветущему алкоголизму. Дай мне хороший повод, чтобы остаться, и я подумаю. — Я хотел тебя увидеть. Он не врал, она это видит, но этого недостаточно для ее успокоения. Она знала, что Ханма — не тот, кто будет говорить подобное каждой, просто для того, чтобы заткнуть, знает — он не тот, кто позволяет себе что-то вроде этого часто. Но и он знает, что она эгостка, и в этом их звено. Она требует много и будет ещё больше — вытянет все, остервенело и дико. Жадно и ненасытно. — Слова остаются всего лишь словами, с эффектом плацебо — пустышки создающие иллюзию. Мне нет дела до них. — Шуджи знает её отношение к словам и знает её философию, они схожи с его, и это всегда всё упрощало. Но хорошему свойственно истекать временем, они оба это знают. — Хочешь, чтобы я тебе показал твою значимость для меня? — Он не знает как это делать по отношению к ней. Раньше достаточно было сказать пару слащавых фразочек, посветить смазливым личиком и вот, любая другая ощущает апогей чувств к нему. Но она сложнее, упрямее, горделивей, знает рамки и не позволит и слова лишнего в свой адрес опрокинуть. Знает как надавить влиянием и властью характера, знает как поставить точку и оставить последнее слово за собой. Она — приоритет, а не выбор, потому что знает — миром правят уверенные и наглые люди. Ей не нужно быть королевой, достаточно оставаться собой, потому что знает. Короли ничем не владеют. Они только царствуют.** А он. Он человек без маски для публики, но с маской для себя. Да такой устаявшейся, что принять ее за себя истинного куда проще, чем вступать на путь поисков затерянного давным-давно. Легче изучить и выскрести себе на подкорке сознания правила жизненной игры и нарушать их по другим вызубренным лазейкам в ходе познания сурового реализма. Везде есть закономерность и цикличность. Для всего этого не нашлось заботы искренности, кругом обман да ловкость. И он живёт всем этим, пропускает на дно трахей и внимает. Для него искренность — непозволительная роскошь, которой он не то, что разбрасываться себе не позволяет, он управлять этим, казалось бы, незамысловатым рычагом не очень-то умеет. Он пропитан ложью. И смотрит на мир он так же недоверчиво, как следовало относится бы к нему, через призму подозрения и поиска подвоха. И именно сейчас он не видит вариантов, не знает как выразить желаемое, здесь нужна не похоть, не флирт, цветы и цветастая работа ювелирков,

он просто.:

—.я не знаю, что для этого делать, это сложно? —Его слова всегда пропитаны уверенностью и чательным подбором. Не сказать, что он обделён красноречием, нет, оно часто выпутывало ситуацию в его пользу позволяя обходить механизмы. Но именно сейчас, сука, сейчас он чувствует дрожащий вакуум, спазмы сжатия, что дёргают за ниточки его выраженный кадык в горле и ощущает горечь словно исцарапанных гланд, что не сравнимо и толикой с ежедневно выкуриваемых сигарет, это было привычно, а сейчас что? Сейчас он смотрит на неё бесцветно, пусто и будто сквозь, но так цепко, что ощутить его можно тылом, находясь за пару десятков метров. Он не выглядит больно потерянным маргиналом, что мечется меж двух состояний в непонимании. Но смотрит долго и выжидающе, без обязательств на получение ответа, но всё равно пытаясь отыскать его где-то глубоко в её серости радужки. Смотрит на отзеркаленый до мелочей взгляд напротив и это немая глуш криков в симбиозе невидимой, раскаленной до шипения нити их сухих взглядов, высасывающих что-то изнутри взглядов. — Я бы сказала, что хотя бы эти попытки что-то значат, но это уж больно облегчит тебе жизнь. — Мне нравится твоя наивность. В этих словах нет конкретики, звучит слишком размашисто и туманно, как съезжающий взгляд, не способный зацепиться хоть за что-то. Но они понимают, понимают всё.

Всё.