Путь в Ангбанд
20 октября 2022 г., 21:33
***
«Он поехал на север снова со всей скоростью к Проходу Сириона и, придя к окраинам Таур-ну-Фуин, он смотрел через пустошь Анфауглит и увидел вдалеке пики Тангородрима. Там он отпустил лошадь Куруфина и велел ей оставить теперь страх и служение и бегать свободно по зеленой траве в землях Сириона. Затем, будучи теперь одинок и на пороге последней опасности, он сделал Песнь Расставания, в похвалу Лютиэн и светил небес; ибо он считал, что теперь он должен сказать «прощай» равно и любви, и свету. Той песни эти слова были частью» [далее несколько строк из Лэйтиан лирического содержания, и опять «lissom», которое я уже успела возненавидеть]. Во-первых, я нифига не поняла эту занятную географию. Открываем карту и смотрим: как из Сирионского прохода можно попасть на окраины Таур-ну-Фуин, если держишь путь к Ангбанду? Зачем, а главное, нафига делать такой крюк?! Во-вторых, минимальная ширина Анфауглита — 240 км. Даже если считать Арду плоской (хотя ясно, что она круглая, хоть бы что там Профессор писал), человеческий глаз в принципе ничего из земных объектов через такие расстояния не увидит. В-третьих, ну да, конечно. Всякое животное просто мечтает о свободе и чтобы бегать вольно вдали от человека. Только некий Джеральд Даррелл, который, надо полагать, кое-что знал о животных, говорил таким жалеющим бедных зверюшек примерно следующее: животным нужны не воля и свобода, а пища и безопасность и временами партнер. Дайте ему все это, и оно никуда не уйдет. Тем более домашнее животное. А это пение Берена, увы, на приземленную меня всегда производило впечатление нелепого театра одного актера, когда человек выламывается как школоло и, за неимением зрителей, делает это сам перед собой. Это относится не только к Берену, а вообще ко всем литературным персонажам, которые наедине с собой производят такие картинные жесты. Базаров вот, например, бесил — он там, будучи влюбленным, чо-то по лесу ходил, глазами вращал, вздыхал и кулаком об кулак стучал, что ли. Я читала и думала: господи, взрослый же мужик! перед кем ты эту дешевую комедию ломаешь?! Снова о гнусной прозе жизни: а что он ел? Ведь животных он не ест, а кафешек по дороге нет (да и денег у Берена нет тоже). И даже если он и всю еду с собой забрал, Лютиэн без краюшки хлеба оставив, — то сколько у них той еды было с собой и какой? Они ведь по дороге не пахали, не сеяли, лембас не пекли. Мало того, перед ним Анфауглит, который канонически выжжен весь на сотни тысяч квадратных километров (так что бедной коняшке там есть нечего, потому Берен и не берет ее с собой). Не спрашивайте, каким итсмэджиком эта территория не зарастает хотя бы сорняками на протяжении уже девяти лет (лавовые поля не предлагать — если бы извержения были такой силы, что сотни тысяч километров меньше чем за год лавой залили, в Арде живого уже ничего бы не осталось). Так что на этом пути собирался есть и пить сам Берен? Запас воды на 250 км пути напрямик ему нести не в чем. «И он пел громко, не заботясь, что за ухо его услышит, ибо он был в отчаянии и не искал спасения. Но Лютиэн слышала его песню, и она запела в ответ, когда она шла через лес нежданно. Ибо Хуан, согласившись еще раз быть ее скакуном, нес ее быстро по следу Берена. Долго он размышлял в своем сердце, какой совет он мог придумать для облегчения опасности этих двоих, которых он любил. Он повернул в сторону поэтому к Сауронову острову, когда они бежали на север снова, и он взял оттуда ужасную волчью личину Драуглуина и летуче-мышью кожу Тхурингветиль. Она была вестницей Саурона и имела обыкновение летать в облике летучей мыши в Ангбанд; и ее большие пальчатые крылья были зазубрены на концах каждого сустава железным когтем. Одетые в эти ужасные одежды Хуан и Лютиэн бежали через Таур-ну-Фуин, и все существа бежали перед ними». Во-первых, по мелочи: а почему Берена не заботит, что его могут услышать? Если он видит свое дело настолько безнадежным, что готов погибнуть уже сейчас, зачем он вообще идет в Ангбанд?! Если у Берена цель дойти до Ангбанда и сдохнуть там, то до Ангбанда таки надо дойти. То есть какую-то осторожность и т.д. по дороге соблюдать. Иначе на кой черт туда вообще таскаться? А во-вторых — о-о-о! На нас выезжает очередной взвод роялей, громко клацая крышками!! Вот Хуан поворачивает на Тол-ин-Гаурхот, чтобы взять там какие-то шкуры, — а откуда он вообще знает об их существовании? Кто и когда рассказал ему о них?! На Тол-ин-Гаурхот он был вместе с Лютиэн — почему он, собака собакой, знает, а Лютиэн, вся такая полумайка-колдованка, нет? И где эти шкуры лежали там столько времени?! Со времени приключения на Тол-ин-Гаурхот прошло больше полугода — где в развалинах находились эти шкуры, почему они нисколько не повреждены погодой и животными, почему их не завалило и можно достать?! И там так удобно ровно две шкуры валялись? Или больше было, на выбор? И главное: да что это вообще за шкуры такие?! Что это?! Как это вообще работает?! Почему больше нигде, ни до, ни после, ни в Сильме, ни в Хоббите, ни в ВК, вообще нигде в каноне мы не найдем ничего хоть отдаленно похожего?! Откуда это вдруг взялось здесь?! И откуда Хуан знает, как это применять?! То есть что, Драуглуин сдох, а шкура его осталась нетленной и вдруг причиняет волчий облик всякому, кто ее наденет?! Да с чего вдруг?! И куда делась Тхурь?! Вот шкура ее тут, а где она сама? И кто она вообще такая?! Почему мы впервые (и в последние тоже) слышим здесь о ней?! Как будто она только для того и существовала, чтобы обеспечить Лютиэн шкурой (впрочем, так оно и есть). И почему что Драуглуин, что Тхурь не могут вернуться обратно в свои шкуры?! Почему шкуру Драуглуина надевает на себя Хуан?! Зачем это ему?! Причем эти внезапные шкуры по сути не нужны. Все они фактически нужны только для того, чтобы персонажи дошли до Ангбанда. Но они туда и без шкур дошли бы точно так же, потому что шкуры ни скорости им не добавляли, ни еды не предоставляли. А дальше Лютиэн разговаривает с Морготом в своем нормальном облике — так на кой черт ей эта шкура вообще?! Какие преимущества она ей дала?! А Берен точно так же мог явиться в своем нормальном облике — ну слуга и слуга, телохранитель, какой-то смертный прыщ. На него никто не обратил бы никакого внимания, его внешний вид никого не интересовал. Ну и на кой черт ему шкура? Тем более, волка, который, как прекрасно известно в Ангбанде, сдох еще в прошлом году. То есть при внимательном рассмотрении оказывается, что никакой роли в сюжете эти шкуры не играют. Так зачем они?! Ради чего автор нарушает правила собственного же мира?! Потому что если такие личины в Средиземье хоть редко, но встречаются, то почему их дальше нигде не видно? Почему эти шкуры фигурируют там, где нафиг не нужны и где спокойно можно обойтись без них, а там, где это действительно было бы надо, этих шкур даже на горизонте не видать? Вон Гэндальф выдал бы Фроде лисью шкуру — бежит себе лисичка, кто на нее внимание обратит? Бежит ночью, днем прячется, и еды с собой не надо — по дороге мышек ловит. Красота же! Но почему-то не выдает и даже не заикается. И почему остров стоит пустой и никем не занятый?! До Моргота же давно должны были дойти вести о случившемся. Так почему он не послал никаких сил, чтобы восстановить контроль за таким важным проходом? А если этот проход его не интересует, зачем он его брал тогда? И почему этот очень важный проход, один из двух, по которым можно попасть в Белерианд с севера, нисколько не интересует нолдор? Ведь их там тоже нет. Враг покинул остров, а они даже не подумали его занять. Нинада насчет какого-то там «осквернения злом» (о котором мне правоверные тут как-то затирали), с которым якобы эльфы ну никак контактировать не могут, — во-первых, как же тогда эти же няшки канонически выгнали орков из Белерианда несколько лет спустя и вообще вернули себе все отнятое, кроме Анфауглита, который теперь «был пустыней, не владеемой ни одной из сторон» (с)? А во-вторых, не менее канонически, и мы это прочли всего парой страниц назад, после захоронения Финрода остров был очищен от зла. Так почему же нолдор не спешат занять этот стратегически важный объект?! И наконец как так вышло, что Хуан, который канонически неутомим и не нуждается в сне, сумел догнать Берена (который на коне, который таки устает и должен хоть иногда спать) только через почти тысячу километров?! Ведь на старте их разделяло всего несколько считанных часов. Анфауглит описан в Лэйтиан очень выразительно и художественно: «И так оно исчезло [«прошло»], могучее поле, и превратилось в пыль, в зыбучий песок и желтую ржавчину, в жаждущие дюны, где множество костей лежало сломанных среди голых камней. Дор-на-Фауглит, Земля Жажды, после называли ее, пустошь проклятая, воронами кишащая [они там скитались как призраки] без крыши могила многих прекрасных и многих храбрых. Там каменистые склоны смотрят от Смертоносной Ночной Тени, падающей к северу, от угрюмых сосен с крыльями обширными, черноперыми и мрачными, как множество мачт в черное* закутанных кораблей смерти, медленно несущихся на призрачных дуновениях». [черное* — это «sable», не только черный, но и темный, мрачный, траурный, а также геральдический черный] Каково, а!***
Догнали, значит, Лютиэн и Хуан Берена, напугали его своим преужасным видом, а потом шкуры сняли и снова радость у них сделалась и воркование. «некоторое время он молчал и был рад; но через промежуток [времени] он пытался еще раз отговорить Лютиэн от ее путешествия. «Трижды теперь я проклинаю мою клятву Тинголу, — сказал он, — и я хотел бы, чтобы он убил меня в Менегроте, нежели я должен привести тебя под тень Моргота». Тогда во второй раз Хуан говорил словами; и он советовал Берену, говоря: «От тени смерти ты не можешь больше спасти Лютиэн, ибо из-за своей любви она теперь подвластна ей. Ты можешь отвернуться от своей судьбы и вести ее в изгнание, ища мира напрасно, пока длится твоя жизнь. Но если ты не отречешься от своей судьбы, тогда либо Лютиэн, будучи покинутой, должна несомненно умереть в одиночестве, либо она должна с тобой бросить вызов судьбе, которая лежит перед тобой — безнадежной, но все же неопределенно. Дальнейшего совета я не могу дать и не могу [may — не позволено] я идти дальше по твоей дороге. Но мое сердце предчувствует, что то, что ты найдешь у Ворот, я сам увижу. Все остальное темно для меня; все же может быть, что наши три пути приведут обратно в Дориат, и мы можем встретиться перед концом». Надо сказать, что две попытки из трех ему отведенных Хуан потратил исключительно ни на что. Насчет этой второй я скажу то, что обычно говорю в таких случаях: это в реальном мире гадалки и прорицатели вещают такими расплывчатыми ниачом фразами, то ли дождик, то ли снег, то ли будет, то ли встретится тебе ночью пиковый король, — потому что в реальном мире никакого предвидения будущего нет, и все эти хироманты суть обманщики. Но если в Арде предвидение вроде как есть, то почему тамошние провидцы ничего конкретного провидеть не могут, а все их провидения оказываются таковыми только после того, как событие произошло? Почему никто из них ни разу не сказал конкретно, что тогда-то и там-то будет то-то и то-то? Вот и тут: то, что ты увидишь у Ворот... — блин, если ты знаешь, что там находится, то какая религия мешает тебе сказать прямо, что там? Какого ты вокруг да около ходишь, кокетун блохастый? Снаружи сюжета понятно — автор старательно изображает интригу: ой, что же это там такое у ворот будет? А кем из-за этого получается Хуан — ой, да пофиг. А сюжета внутри? Нет, в самом деле! Персоны, которые ему так дороги, что ради них он оставил службу хозяину и даже на хозяина стал кидаться, — эти персоны сейчас идут в страшно-опасный Ангбанд, и вместо того, чтобы предупредить их (ведь предупрежден — вооружен) хотя бы об одной конкретной опасности на их пути, Хуан производит какие-то туманные фразы ниачом. Это что вообще такое?! «Дальнейшего совета я дать не могу» — да ты, блин, никакого не дал! Ну и зачем все это? На что потрачена вторая из трех попыток? Берен и Лютиэн что, без Хуана не в состоянии были бы решить свои проблемы и договориться? Не, я понимаю, конечно, что автор нагоняет драмы и играет это отговаривание Береном Лютиэн уже в третий раз. Но так-то, без автора, они же не могли препираться бесконечно. И если бы автор от них отстал, то рано или поздно они бы поговорили словами через рот как нормальные люди и пришли бы к надобному результату. Так зачем Хуан здесь сейчас вещает? И почему у него вдруг приступ предвидения? Он кто такой вообще, чтобы предвидеть? А третий раз Хуан просто со всеми попрощается — ну очень нужная попытка, чо там. Из речей Хуана, видимо, надо сделать вывод, что Лютиэн, одна оставшись (в смысле, если Берен ее с собой в Ангбанд не возьмет), непременно умрет, — это она от несчастной любви умрет, без Берена жить не сможет. Само собой, что ни один мужчина в прекрасном мире Средиземья™ не собирается умирать из-за потери возлюбленной. Но это потому, что, согласно Профессору, у мужчин есть дела и интересы, а у женщин ничего нет, кроме помыслов о Святых Штанах и желания родить от них детей. Еще я тут пытаюсь сформулировать внятно мысль примерно такую: почему вообще Хуан? Во всех смыслах. Зачем он нужен в сюжете — именно говорящий, в смысле, пес, а не просто большая собака? Какая была необходимость наделять речью именно его? И какая необходимость наделять этими речами кого бы то ни было вообще? И внутри сюжета, и снаружи. Вот внутри сюжета ему кем-то (кем?) отмерено заговорить трижды — но если он вообще в принципе способен разговаривать, что мешает ему говорить просто так, всю дорогу, когда захочется? А если это некие высшие силы в него слова вкладывают, а Хуан просто пасть открывает, не понимая, что именно он произносит (не будем сейчас касаться неприспособленности собак к членораздельной речи), то почему именно Хуану и вообще кому бы то ни было? Впрочем, снаружи канона понятно, почему Хуан. Этой нежненькой-хрупенькой Лютиэн ведь не обойтись без помощников — не может же быть, чтобы это слабое и беспомощное существо (напоминаю, что в Лостах мальчик Даэрон бегает намного быстрее взрослой — ну, по крайней мере, по паспорту — Лютиэн. При том, что он дудит на флейте, а она танцовщица) было способно действовать самостоятельно. Но давать ей в помощники мужчину нельзя — это же неприлично, чтобы девица шаталась в компании мужчины, который ей не жених и не родственник! К тому же дружба между М и Ж, согласно Профессору, невозможна. И женщину в помощницы давать тоже нельзя — женщина существо слабое и беспомощное. Ну вот волшебная собака — это можно, это прилично. Но почему Хуан внутри канона — этого я не знаю и даже предположить не могу. «Тогда Берен понял, что Лютиэн не могла быть отделена от судьбы/рока, что лежала на них обоих, и он не искал больше отговаривать ее. Советом Хуана и искусствами Лютиэн он был облачен теперь в оболочку Драуглуина, и она — в крылатую шкуру Тхурингветили. Берен стал во всем как вервольф с виду, за исключением того, что в его глазах сиял дух суровый действительно, но чистый; и ужас был в его взгляде, когда он увидел сбоку от себя существо, похожее на летучую мышь, облеченное складчатыми крыльями. Затем, воя под луной, он прыгнул с холма, и летучая мышь кружилась и порхала над ним». Вообще говоря, это переодевание в шкуры происходит еще из Лостов. Там дело было так: после разорения дома Тевильдо (что потом превратилось в разорение Тол-ин-Гаурхот) наши голубки вместе с Хуаном гуляли себе по лесам и упивались любовью. Но через некоторое время Лютиэн начала тосковать по дому, по мамочке и братику. «Наконец она сказала Берену и Хуану: «Я должна вернуться домой», и теперь это Берена сердце было омрачено печалью, ибо он любил ту жизнь в лесах с собаками (ибо к тому времени многие другие присоединились к Хуану), но не если бы Тинувиэль не было там». И Берен начал говорить, что с ней в Дориат он вернуться не может, потому что у него сильмарилла нет, а добыть сильмарилл он уже тоже не может, потому что... ну потому что понятно, да еще и рожу свою он перед Мелькором уже засветил, так что его в момент повяжут, как только он попадется на глаза. И теперь бедняжка Лютиэн уже разрывалась сердцем своим, потому что и бросать Берена ей не хотелось, и жить в лесу, как дикая, не хотелось тоже. И сидела она такая печальная-печальная, и тут Берен и говорит ей: «Тинувиэль, одну только вещь мы можем сделать — идти добывать сильмарилл». Он офигеть какой последовательный, этот Берен! Вот только что он рассказывал, что не может его добыть, и тут же предлагает идти его добывать. Лютиэн стала советоваться с Хуаном (очевидно, что у пса больше мозгов, чем у кого-либо из этой компании), но Хуан никакого совета и помощи не дал, говоря, что это безумие. Но Лютиэн все же удалось выпросить у него шкуру «очень могучего кота» Ойкерои, которого Хуан вон тогда убил и шкуру таскал с собой в качестве трофея (не спрашивайте, как пес умудрился ее содрать). «Теперь Тинувиэль применила свое умение и магию фейри, и она зашивает Берена в эту шкуру и делает его подобием большого кота, и она учит его, как сидеть и растягиваться, шагать и прыгать и рысить наподобие кота, пока даже усы Хуана щетинились при виде, и тогда Берен и Тинувиэль смеялись. Никогда однако не мог Берен научиться визжать, или выть, или мурлыкать, как любой кот, который когда-либо ходил, и не могла Тинувиэль пробудить огонь в мертвых глазах кошачьей шкуры, — «Но мы должны мириться с этим, — сказала она, — и ты имеешь вид очень благородного кота, если ты только придержишь свой язык». Затем они попрощались с Хуаном и отправились в чертоги Мелько путешествиями с передышками, ибо Берен был в великом дискомфорте и грелся внутри меха Ойкерои, и сердце Тинувиэль стало легче на какое-то время, чем когда-либо прежде, и она ударяла Берена или дергала его за хвост, и Берен сердился, потому что не мог хлестнуть им в ответ так яростно, как он хотел». Ну ладно. Переоделись, значит, наши герои в волка и летучую мышь и побежали к Ангбанду. Что они ели по дороге, как всегда, покрыто мраком. Еще большим мраком покрыт ответ на вопрос, зачем они вообще переодевались.
