Исцеление Берена и его отъезд
18 октября 2022 г., 20:32
***
Но погодите плакать о Берене. «и, вернувшись, он [Хуан] принес Лютиэн траву из леса. Этим листом она остановила кровь раны Берена и своим искусством и своей любовью она исцелила его; и так наконец они вернулись в Дориат». Это всем остальным проникающее ранение практически приговор в условиях сеттинга, но не Берену. Автору же нужен этот персонаж, поэтому персонаж ну непременно оживет. И вот Хуан приносит Лютиэн волшебную траву, которая кровь останавливает и раны исцеляет. А на полях Профессор имел черкнуть известное всем нам слово «ацэлас». Я не буду спрашивать, откуда этот/эта ацэлас тут вообще, если канонически написано в ВК, что в Средиземье ее нуменорцы занесли. Я в очередной раз поражусь отсутствию воображения у автора. Придумав что-то один раз, он больше не парился и таскал эту свою придумку везде, где только можно и где нельзя. Придумал ацэлас — и повсьому. Может, хоть какой-нибудь еще мацэлас, хоть для разнообразия? Нет! Ацэлас будет на все про все, трава от всех печалей, панацея. Даже странно, что при наличии ТАКОЙ чудодейственной травы, лечащей вообще все, от головной боли до тяжелых ранений и оккультных зараз, в Средиземье еще кто-то ухитряется болеть. И вот наконец-то наступает этот сладостный для хучи народу момент, когда Лютиэн Берена лечит-лечит. Судя по тому, с какой частотой навязший сюжет исцеления (не именно этого, а вообще) таскают по фанфикам (хрестоматийно уже, когда к героине попадает весь такой раненый герой — конечно, персонаж, по которому сама авторша тащится, как удав по огороду — и она его с упоением лечит, всего такого беспомощного и несчастного, а потом они непременно будут страстно совокупляться), что-то в нем определенно щекочет нежные места некоторых дам и девиц. Теперь они могут вдоволь пощекотаться, а если им этого мало, добрый Профессор поднесет им драму с исцелением еще раз. Потому что в этой великой истории великой любви все повторяется дважды. Скажите еще спасибо, что не трижды. В связи с этим вдруг чо-то так подумалось — а мне на фикбуке никогда на глаза не попадалось ничего про БиЛ в жанре НЦ. Нувыпонели. Не то чтобы я такое искала, б-же упаси, но если оно есть, не заметить же самого существования невозможно. Ну, как слэш Финрода со всеми подряд и вразбивку — даже если не читаешь слэш вообще, то, находясь на фикбуке, невозможно не видеть, что это таки пишут. Ну вот. А про БиЛ я не видела ничего. Ладно, чукча не читатель, и я на самом деле не видела подавляющего большинства работ. Но все же, все же... И вот я иду в поиск фикбука, выставляю пейринг и рейтинг, нажимаю «найти» — и... и мне выдают целое ничего. То есть две или три работы поиск все же нашел, но БиЛ там только мимо пробегали, а НЦ было не про них. Нипонил. Это что, главная пара канона, великая любовь, столько поклонников и сторонников — и никто не изобразил их неземную страсть в графическом виде?! Все фанаты этой пары столь целомудренны? Или на фикбуке поиск через задницу работает? Или... или что?! Это как так?!***
Исцеление Берена в Лэйтиан описано более развернуто: Теперь опустилась она, рыдая, рядом с Береном и искала остановить поток бурлящей крови, что быстро там текла. Одеяние с его груди она сбросила; из плеча вырвала стрелу острую; его рану слезами она омыла дочиста. Тогда пришел Хуан и принес лист, всех целебных трав предводитель, что вечнозеленым на лесной поляне рос с широким и седым стеблем. Силы всех трав знал Хуан, кто широкими лесными тропами следовал. Тотчас жгучую боль он быстро успокоил, пока Лютиэн бормотала в тени останавливающую кровь песню, которую эльфийские жены долгие годы пели в тех печальных образах жизни войны и оружия, сотканных над ним. Тени падали с гор мрачных. Затем поднялся над темнеющим Север Серп Богов, и каждая звезда выглядывала в каменную ночь сияя, сверкая холодом и белизной. Но на земле зарево, искра красная, что прыгает внизу: под сплетенными ветвями рядом с костром из потрескивающих дров и шипящего шиповника Берен лежит в сонливости глубокой, ходит и бродит во сне. Бдительно склонившись над ним, бодрствует девица прекрасная; его жажду она утоляет, его лоб ласкает [ну, ухаживает, нувыпонели] и еле слышно напевает песню, более могущественную, чем в рунах или лекарских знаниях с тех пор бывали написаны. Медленно ночные стражи [часы, в смысле] проносятся. Туманное утро ползет серое от сумерек к неохотному дню. Тогда Берен проснулся и открыл глаза, и поднялся и воскликнул: «Под другими небесами, в землях более ужасных и неведомых, я блуждал долго, [как] я думал, один в глубокой тени, где мертвые живут; но всегда голос, который я хорошо знал, как колокольчики, как виолы, как арфы, как птицы, как музыка, движущаяся без слов, звал меня, звал меня сквозь ночь, чарующий, влек меня обратно к свету! Исцелилась рана, унялась боль! Теперь мы пришли к утру снова, новые странствия еще раз продолжают вести нас — к опасностям, где жизнь может быть выиграна, вряд ли для Берена; и для тебя ожидание в лесу я вижу, под деревьями Дориата, в то время как всегда следует за моим путем эхо твоей эльфийской песни, где холмы дики с виду, а дороги длинны. Какая слащавая викторианская картинка! Видит господь, я честно упрекаю себя в предвзятости и говорю себе, что, может, это потому, что меня персонажи бесят (хотя я же не родилась с неприязнью к ним! И если они меня таки бесят, то причиной тому исключительно текст), а вот если бы это было написано про кого-нибудь другого, я бы такими словами не ругалась, и мне бы, может, и нравилось. Я честно пытаюсь представить, будто это написано про кого-нибудь другого. Но меня все равно тошнит, потому что это в самом деле отвратительно викториански-слащаво, я терпеть эту сусальную слащавость не могу, даже на пазлах. И я рада, что подобная дрянь не написана про персонажей, которые мне симпатичны — потому что это было бы невыносимо. Такая викторианская дева, эфирный ангел, полный сострадания, сидит у ложа болящего, подносит ему воды и промокает платочком его чело. Все так красиво и так возвышенно. Такой свежий и затасканный в сентиментальной литературе образ! А утку из-под этого болящего кто выносит? Этот же светлый целомудренный ангел? Сентиментальная лакированная картинка упорно делает вид, что таких потребностей у героев не существует. Пить они пьют и даже есть едят, а куда деваются отходы жизнедеятельности, особенно когда человек лежит и встать не может — тут слащавая картинка стыдливо отводит глазки в сторону. Впрочем, и эфирный ангел тоже начисто лишен всяких физиологических потребностей. Невозможно представить себе, чтобы этот ангел хотя бы ел. Так кто, простите, Берена обихаживал? Даже если он итсмэджиком к утру ожил, не мог же он больше полусуток без туалета обходиться. И кто развел костер? Не, любая нормальная женщина справилась бы, но здесь не нормальная женщина. Здесь маленькая-нежненькая-хрупенькая Лютиэн, которая только и умеет, что танцевать, петь, всего бояться и падать в обморок. Невозможно представить ее за высеканием огня. Да и откуда ей это уметь, всей такой нежненькой? И на чем лежал Берен? Прямо на голой земле под открытым небом? Зимой, хоть бы даже и европейской? Ах, ну да, там же костер — он офигеть как греет же на открытом воздухе. Прямо даже и одеяла не надо. А дрова для костра откуда берутся? Ну, он же всю ночь горит, дрова прогорают, их надо подкладывать. Причем в этом костре даже не дрова, а хворост — потому что рубить толстые ветви Лютиэн нечем, у нее нет топора. Она может только собирать хворост, который горит быстро. Так кто обеспечивает дрова для этого костра, пока светлый сострадательный ангел вытирает лобик раненому? Хуан таскает? Или хворост приходит сам? В предыдущей сцене стрела воткнулась Берену в грудь («breast»), а теперь Лютиэн извлекает ее из плеча. Переползла, наверное (стрела, в смысле, а не Лютиэн). Ну, плечо — это одно из самых опасных мест в романах и фанфиках. Туда обожают ранить героев. Потому что ранение в руку там или в ногу — ну, это фигня и несерьезно (такое ощущение, что авторам и авторшам ни разу в жизни не доводилось даже пальчик на кухне порезать), перевязал, встал и пошел как ни в чем не бывало. И когда нужно, чтобы герой был ранен прям серьезно, но чтобы после этого все-таки выжил без итсмэджика, то куда? Не в живот же — это же приговор в несовременных условиях. И не в грудь — это тоже практически приговор. А в плечо — вот! самое то! И драматично, и живописно, и ничего страшного, выживет (ну, по мнению авторов). Так что если вы попали в фэнтези — берегите плечи. Дальнейшее в Сильме изложено одной короткой фразой. После «и так наконец они вернулись в Дориат» читаем: «Там [в Дориате] Берен, разрываемый между своей клятвой и своей любовью, и зная, что Лютиэн теперь в безопасности, поднялся однажды утром прежде солнца и поручил ее заботе Хуана; затем в великой муке он ушел, пока она еще спала на траве». В Лэйтиан же все это намного более развернуто. Итак, ожил наш герой, исцеленный любовью, и заговорил. А Лютиэн ему отвечает: «Нет, теперь не только мы имеем врагом темного Моргота, но с горем, с войнами и распрями Эльфийскости твой поиск [квест] связан; и смерть, не меньше, для тебя и меня, ибо Хуан смелый конец судьбы прошлого предсказал, все это, я предвижу, последует быстро, если ты будешь продолжать. Твоя рука не поднимет и не положит на колени Тингола ужасный и пылающий драгоценный камень, огонь Феанора, никогда, никогда! И зачем тогда идти? Почему не отворачиваемся мы от страха и горя [к] под деревьями ходить и бродить без крова, со всем миром как домом, через горы, рядом с морями, под солнечным светом, под ветром?» Так долго они говорили с тяжелыми сердцами; и все же ни все ее эльфийские искусства, ни гибкие руки, ни сияющие глаза, как трепещущие звезды в дождливом небе, ни нежные губы, ни чарующий голос его намерения не склонили или не поколебали его выбор. Никогда в Дориат он не путешествовал бы, кроме как крепко охраняемый, чтобы оставить ее там; никогда в Нарготронд не пошел бы с ней, чтобы туда не пришли война и горе; и никогда бы в мире нехоженном/бездорожном скитаться не допустил ей, измученной, босой, без крова и без покоя, которую он привлек любовью из скрытых королевств, которые она знала. «Ибо Моргота сила/власть теперь проснулась; уже холм и долина содрогаются, охота началась, добыча пуглива: дева потерявшаяся, эльфийское дитя. Теперь орки и призраки бродят и вглядываются от дерева к дереву, и наполнены страхом каждая тень и лощина. Тебя они ищут! При мысли об этом моя надежда слабеет, мое сердце леденеет. Я проклинаю свою клятву, я проклинаю судьбу, которая соединила нас обоих и запутала твои ноги в мою печальную судьбу бегства и скитания во мраке! Теперь давай поторопимся, и прежде чем день наступит [«падет»], примем наш быстрейший путь, пока через границы твоей земли под буком и дубом мы не остановимся в Дориате, прекрасном Дориате, куда никакое зло не находит пути, бессильное пройти слушающий листья, что свисают на этих лесных опушках». Тогда к его воле она казалась склоненной. Быстро в Дориат они пошли и пересекли его границы. Там они оставались, отдыхая на глубокой и мшистой поляне; там лежали они, укрытые от ветра под могучими буками шелковистокожими, и пели о любви, которая все еще будет, хоть бы земля погрузилась под воду, и разделенная здесь навеки, встретится на Западном Берегу. Однажды утром, [в то время] как спящей она лежала на мху, как будто день слишком горьким был для нежного цветка, [чтобы] раскрыться в бессолнечный час, Берен встал и поцеловал ее волосы, и заплакал, и тихо оставил ее там. «Добрый Хуан, — сказал он, — охраняй ее хорошо! В безлистном поле ни асфодель, в колючих зарослях никогда роза покинутая [не бывают] столь хрупки* и благоухающи. Охраняй ее от ветра и мороза и скрывай от рук, которые хватают и отбрасывают в сторону; храни ее от блужданий и горя, ибо гордыня и судьба теперь заставляют меня идти». Лошадь он взял и уехал прочь, не дерзая повернуться; но весь тот день с сердцем как камень он спешил вперед и шел тропами в сторону Севера». Особенно обратило на себя мое внимание слово — вон оно выделено звездочкой — «frail» в качестве одной из характеристик Лютиэн. С этим словом знакомы даже те, кто в английском ни бум-бум — по всем известной цитате из «Гамлета»: «Frailty, thy name is woman». В переводах это выглядит как «О женщины, ничтожество вам имя!» / «Слабость — имя твое, женщина!» / «Бренность, ты зовешься: женщина!» / «Непостоянство — имя тебе, женщина!» / «О женщины, вам имя — вероломство!» И т.д. Ничего, в общем, хорошего. Словарь дает следующие значения для слова «frail»: 1. легко склоняемый ко злу; 2. хрупкий, слабый, болезненный; 3. легкий, небольшой, несущественный; бренный, преходящий». Значит, говорите, эпос? Значит, говорите, крутая выживаторша Лютиэн? Хлебнувшая суровой военной правды побольше прочих, говорите? Ну-ну. Опять имеем преизобильный отрывок, в котором не знаешь, за что первое хвататься, и комментарии сулят быть обширными. Прям даже не подряд, прям даже вразнобой и как придется. Кажется, я поняла, откуда растут ноги у бледной-холодной, горько-сладкой, цветкоподобной и с задержкой умственного развития Эовин. Лютиэн точно такая же: хрупкий-эфирный цветочек подрубленный и умственно-отсталый. Чем-то нравился Профессору этот образ бледно-холодной неразбуженной во всех смыслах девицы недалекого ума. Ведь здесь же (и в разговоре до наезда злыдней-Феанорингов) беседует Берен с существом в сотню раз старше себя! Берену 33, Лютиэн за 3300. Она прожила больше веков, чем он годов. А он разговаривает с ней как с несовершеннолетней отроковицей, дальше порога пансиона не ступавшей. И если она в свои 3300 с гаком лет такова, то это действительно умственная отсталость. И вот эта пугливая робкая потерявшаяся дева — героиня эпоса?! Ведущая за собой вдохновительница и тогдалие?! Да вы что, издеваетесь, что ли? В надцатый раз повторения глазонек, в которых звездный свет трепещет, нежных рученек и прочего уже успели задолбать не на шутку. А от слова «lissom» меня уже тошнит. Я его уже ненавижу, оно уже достало, так же, как в ширском финале ВК слово «ruffians». Блин, автор, ты что, других слов не знаешь? Выбрал какое-то одно любимое и давай обсасывать его по всем углам. Задолбал, блин! В скобках: нет, это не только Профессору свойственно. И у других авторов я это ненавижу точно так же. Дориат по факту действительно проходной двор. Вон взяли и зашли свободно, и никакой Завесы в глаза не видали. И вряд ли у Лютиэн в кармане ключ от этой Завесы лежал. А потом чета так романтично располагается на лесном мху, и Лютиэн так живописно и романтично почивает на этом же мху зеленом. Ага. Иди попробуй лечь и поспать так даже летом. Такое ощущение, что автор даже на земле не сидел никогда. В очередной раз элементарный здравый смысл приносится в жертву красявой картинке. Именно красявой, для надкроватных ковриков в деревне — они, эти коврики, обожали подобные сюжеты. Берен, значит, весь такой положительный и заботливый, не попустит любимой своей скитаться по миру голой и босой. Во-первых, откуда вдруг нагота и босота, и неприкаянность, и бездомность? Ведь только что же нам писали, как чета упивалась любовью своей неземной, и цветы под ногами расцветали, и птички под холмами пели. В этакой-то идиллии ни одежды, ни обуви не надо, и под каждым под кустом готов и стол, и дом. И вдруг-внезапно голая-босая, бездомная, без сна и отдыха. Это как так? А во-вторых и в-главных: а как же Берен жениться-то собирался?! Как он видел себе совместную жизнь после женитьбы?! Ну вот женится он на драгоценной своей — и? И куда он пойдет с молодой женой? Как и чем он обеспечит ей дом, одежду и обувь? Канонически это насквозь благородный герой, так что подозревать его в охоте за приданым нельзя и в намерении сесть на шею тестю с тещей тоже. Так и как Берен жену содержать собирался, чтоб она не голая и не босая, и не бездомная-неприкаянная была? И если у него есть какие-то виды на обеспечение будущей семьи, то почему он сейчас не может все это реализовать и таким образом предоставить своей ненаглядной одежду-обувь, стол и дом? Вот он заламывает руки: «ах, я не допущу, чтобы она скиталась голая и босая!» — и поэтому? Может, «поэтому я обеспечу ей все это»? Нет! «Поэтому я верну ее папе и маме»! Офигеть! Теперь же еще один такой момент, который вообще-то довольно большой и который старательно предпочитают не замечать или даже вовсе отрицают. Вот наш благородный герой хочет, чтобы Лютиэн вернулась домой к папе с мамой. И что, вот так все просто?! Вот она сбежала из дома, где-то шаталась минимум полгода, а потом как ни в чем не бывало вернется домой и ачотакова? Почему-то все правоверные и, насколько я понимаю, подавляющая часть лево- и в любую-другую-сторону-верных убеждены, что в мире Арды (по крайней мере, на светлой его стороне) все устроено прям полностью в соответствии с современной повесточкой и даже лучше. Что женщина в Арде может совершенно свободно собой распоряжаться во всех смыслах, и никто, ну вот прям никто, даже не подумает чего-то нехорошего. Что она может бывать где угодно, с кем угодно и заниматься чем угодно, и это не только не вызовет ни у кого ни малейшего осуждения, но даже и вопросов не вызовет тоже. Что ее поведение не регулируется вообще ничем, никакими писаными и неписаными правилами и моралью, и зависит исключительно от ее желания, и вообще ее тело — исключительно ее дело. Что репутация ее нисколько от вышеперечисленного не пострадает... да о чем я? В этом прекрасном мире для женщин само понятие «репутация» отсутствует. И в данном конкретном случае незамужняя дочь, живущая полностью на родительском обеспечении, может удрать из дома, никому ничего не сказав, где-то с кем-то шататься по миру, а потом вернуться домой на родительскую шею, и папа с мамой, конечно, примут ее с распростертыми и даже ни словом не попеняют. А с фига ли, дорогие и не очень товарищи? С фига ли вы все это себе вообразили? Впрочем, ответ я знаю. Он банален: потому что вам так хочется. Хочется вам, чтобы там было легко и свободно, и беспрепятственно, не то что в реальном мире, где общественные ограничения таки существуют, и чтобы суровая действительность не мешала полету фантазии (адепты повесточки — отдельная тема. Там клиника вообще потому что). Дружный хор: Профессор же был за равноправие!!11расрас В Законах и обычаях написано!!11расрас... И плевать, что в Законах и обычаях этого не написано, и что эти Законы декларируют равенство М и Ж только в одной мелкой частности. И плевать на Профессорские же заявления хоть в тех же письмах. Потому что если факты не укладываются в теорию, тем хуже для фактов. Не, ребята, я не против, каждый мочит как он хочет. Но при этом отдавайте же себе отчет, что это только лично вам желательные и удобные фантазии, а не канон. А в каноне, вот в этой же истории великой любви Лютиэн не может даже официально замуж по собственному желанию — ее папа как ни в чем не бывало ставит жениху условия, а доченька молчит в тряпочку, не смея возразить. И это речь о законном браке, общественно одобряемом деянии! О праве крутить любовь с кем захочется вне рамок брака никто даже не заикается. Да и вообще, а с чего вдруг Тингол так гневается, узнав о романе дочери? Почему Лютиэн с него аж клятву берет? Почему Берена тащат в Менегрот и начинают с ним разборки? Если в этом прекрасном мире женщина вся такая свободная и независимая, и может свободно где хочет и с кем хочет, из-за чего вся эта бесильня? Тингол что, не в курсе, как обстоят дела с положением и правами женщин в окружающем его мире?! Если бы там все было так прекрасно, Тингол должен был не более чем поинтересоваться, как родитель: «А с кем ты, доченька, время проводишь? Хоть бы с нами его познакомила». А вся такая повесточка-стайл доченька ответила бы: «Все нормально, папа́, когда сочту нужным, тогда и познакомлю». А потом Лютиэн, вся такая свободная и независимая, планирует побег. Внезапно оказывается, что ее свободные и независимые передвижения ограничены. А потом, узнав об этом, папа запирает ее, всю такую свободную и независимую, и это описывается как естественный поступок, а не ужасное противоправное деяние преступного отца. Да в этом прекрасном и равноправном мире вообще стоит женщине оказаться за пределами дома без защиты мужчины, ее немедленно ждут серьезные неприятности, причем определенного рода. Арэдель оказывается в насильном браке с Эолом. Лютиэн вон Келегорм хочет к браку принудить. Ниенор — и та добегалась одна. Да, в жены-то ее взяли по любви и согласию, но упс! это сделал родной брат. Да, бо́льшую часть этого я уже говорила, но не лишне напомнить факты. И после этого грезить о свободе-равноправии-независимости?! Да в своем ли вы уме, мечтатели?! И в этом мире незамужняя дочь может месяцами шататься по миру с мужиком, который ей не только не муж, но даже и не официальный жених, а потом как ни в чем не бывало вернуться домой, и никто не посмотрит на нее косо?! Да вы что, с ума сошли, что ли?! И если отец, во власти которого она находится, запер ее только потому, что она захотела покинуть Дориат, то что он сделает после того, как она вернется от своих похождений? Но это была длинная присказка, а теперь будет короткая сказка. Берен живет в этом же мире и все его условности знает. Более того, он человек, а людям никакие Законы повесточки даже не декларировали, так что фантазерам о феминизме и повесточке даже с натяжкой ушей на пятки опираться не на что в своих фантазиях. И вот в этих исходных Берен на полном серьезе хочет вернуть Лютиэн отцу?! Вернемся же к разговорам наших неземно-влюбленных, в том числе и тому, который был перед наездом злыдней-Феанорингов (я ведь еще обещала вернуться к нему). Что мы видим? Идут, значит, влюбленные себе, идут, под холмами цветочки, под ногами птички. Приходят в окрестности Дориата, и вдруг... И вдруг Берен заявляет: «всё, подруга, ты направо, я налево». Что для Лютиэн оказывается полнейшим сюрпризом. То есть этот идеальный возлюбленный до сих пор не потрудился как бы то ни было обозначить свои планы и виды на дальнейшую жизнь. Даже если они шли от Тол-ин-Гаурхот напрямик (что заведомо невозможно, там горы по дороге), они проделали уже минимум 350 км пути. С учетом реальной местности там все 700 легко наберутся. Это почти два месяца. Но Берен за эти два месяца не сказал ничего. Так, наверное, любовью упивался. Но почему тогда даже в этом бездумном упоении любовью он привел Лютиэн именно к Дориату, а не куда-нибудь еще? Значит, шел и вел он вполне целенаправленно. Но о планах своих не проронил ни слова. Насколько я помню, правоверные вовсю ратуют за здоровые отношения и все такое. Ну и хде? Где эти здоровые отношения-то? При этом Лютиэн идет себе и идет и даже не спрашивает, а куда, собссно, лежит наш путь, куда мы идем и как ты, дорогой, видишь себе дальнейшую жизнь. Она, что ли, совсем дура? Какое бы ни было упоение любовью, но спросить о цели путешествия — это естественно. Но она не спрашивает. Или Берен ей врет. И теперь она услышала горькую правду. Как?! Почему?! Ачотакова? Вот твой Дориат, он безопасный, найдешь дорогу домой. Между нами, минимальное расстояние между Миндебом (к которому чета пришла — это написано в Лэйтиан чуть раньше) и Менегротом — 260 км по прямой. Этот путь, по мнению Берена, маленькая-нежненькая Лютиэн спокойно проделает одна. Кто ее будет кормить по дороге — ну, наковыряет корешков каких-нибудь. Где-нибудь еды попросит — чать, царская дочь, подадут ей. Не пропадет, в общем. И это святой канон, дорогие мои правоверные. И это идеальный возлюбленный, который, по словам некоторых, «готов на все ради любимой женщины» (с). А вот Лютиэн и впрямь светлый Профессорский идеал женщины — помощницы мужчины. Знаете, кого она напоминает? Всех этих Сит, Дамаянти, Савитри и прочих идеальных женщин индийских эпосов. Да, вспомнила! Мы же вот сейчас увидим ситуацию, прямо-таки почти на 100% совпадающую с «Налой и Дамаянти» (или «Налем и Дамаянти», зависит от перевода: вообще-то он Нала, но у нас во времена Жуковского было принято писать «Наль»). Но я о том чуть дальше скажу. Так вот об идеальных индийских женах, служащих мужу как богу, — они таковы же, как тут Лютиэн: ни слова упрека. Они не упрекнут своего драгоценного, даже будучи наедине с собой, даже в мыслях. Они будут плакать, рыдать и беспокоиться больше о нем, чем о себе. Точно так же поступает и Лютиэн. Сходство просто удивительно! И вот автор, выписывающий таких идеально сервильных героинь, — кто-то в здравом уме может считать его сторонником равноправия и в его сочинениях равноправие видеть?! Лютиэн вся в горе, но ни слова укора. Уже не милы ей ни родной дом, ни родичи, ничто ей не мило без Берена своего. Но Берен даже провожать ее туда не собирается. Я, мол, твоему отцу поклялся не возвращаться и тыры-пыры. Врет и ведь знает, что врет. Он поклялся, что при следующей встрече в его руке будет сильмарилл, это записано. То есть он спокойно может проводить драгоценную свою Лютиэн до порога Менегрота, повернуться и уйти, но он этого делать не собирается. И потом дальше, в следующем отрывке, который я привела уже в этой главе, он прямо говорит, что иначе как под стражей в Дориат не пойдет. А и в самом деле, что он там забыл? Один раз еле ноги унес — на кой черт туда снова соваться? А Лютиэн тогда домой не пойде-е-ет... Лютиэн пла-а-а-кать будет... тьфу, пакость. С одной стороны, ее можно понять. Но с другой — неужели нельзя о себе в первом лице говорить и не играть в Голлума? Но Берен кремень: не мешай расставаться!! Ну, добавил потом красивых слов, чтоб не хныкала так уж сильно. И посреди этой сцены их и застукали злые Феаноринги. Значит, наехали Феаноринги, Берен получил вещички, нож, коня и стрелу в грудь, Хуан принес травы
