Лебедь, рак и щука

             

***

             Финал этой феерической истории (прям даже жаль, что она заканчивается) мы найдем в начале следующей главы.              «Говорится, что Берен и Лютиэн вернулись в северные земли Средиземья и жили вместе какое-то время как живые мужчина и женщина; и они приняли снова свою смертную форму в Дориате. Те, кто видел их, были равно рады и напуганы; и Лютиэн пошла в Менегрот и исцелила зиму Тингола прикосновением своей руки. Но Мелиан посмотрела в ее глаза и прочла судьбу/рок, которая была написана там, и отвернулась; ибо она знала, что разлука за пределами конца света пришла между ними, и никакое горе потери не было тяжелее, чем горе Мелиан майэ в тот час. Затем Берен и Лютиэн ушли прочь одни, не боясь ни жажды, ни голода; и они прошли за реку Гелион в Оссирианд и жили там на Тол Галене, зеленом острове, на середине Адуранта, пока все вести о них не прекратились. Эльдар после назвали эту страну Дор Фирн-и-Гуинар, Земля Мертвых, что Живы; и там был рожден Диор Аранэль прекрасный, кто был потом известен как Диор Элухиль, что есть Наследник Тингола. Никакой смертный человек никогда больше не говорил с Береном, сыном Барахира; и никто не видел, как Берен или Лютиэн покинули мир, и не заметил, где в конце лежат их тела».              Ну-с, опять обширное поле для комментариев.       Прежде всего, из этого отрывка явствует, что в Средиземье БиЛ перенеслись душами, а в Дориате как-то так итсмэджиком получили тела. А как так это было? Какой волшебной силой и чьей волшебной силой было возможно сотворить два физических тела через тысячи километров от Валинора? Никак. Потому что БиЛ вернулись в Средиземье не душами бесплотными, а телами плотными. А как эти тела были доставлены через такое расстояние — канон таки отвечает на этот вопрос: тем же способом, каким в Средиземье переносились валар (например, Оромэ, когда охотился), а этот способ, как нам прямо сообщил Профессор, «никогда не будет раскрыт». Итсмэджик.       С одной стороны, испуг жителей Дориата понятен — «сам помер, а сам жить продолжаешь». С другой же — ну, эльфы же вроде как в курсе, что теоретически возвращение возможно. Хотя, конечно, они никак не могли ожидать, что возвращение состоится так быстро и здесь (а не где-то в Валиноре). А Берен и подавно не должен был возвращаться.       Снова с первой стороны: евангельский Лазарь, которого господь наш И. Христос воскресил, вообще возвращаться был не должен, на Земле о том и сказок-то не рассказывали. Однако же канонически никто от него с воплями не побежал, и дальше этот Лазарь, судя по всему, жил себе и жил вполне нормальной прежней жизнью. То есть народ как-то быстро привык. Так вот и тут должны были привыкнуть.       Тингол очень горевал, вот аж поседел весь (правда, он таким уже после трехсот лет стояния с Мелиан вернулся, но кому какое дело? Покрасился и поседел еще раз), и Лютиэн прикосновением его исцелила. На маменьку же смерть дочери, похоже, никакого впечатления не произвела, но очень огорчило воскрешение. Надо полагать, что особо огорчительным явилось то, что теперь она с дочерью расстанется вообще навсегда и совсем (отсюда заодно следует, что Мелиан в Исцеленную Арду и общий с людьми хор Второй Музыки не верит). Это можно понять. Наверное, из-за этого огорчения Мелиан за последующие 35 лет даже ни разу не взглянула на дорогую и единственную дочь. Ни сама ее не навестила, ни ее к себе в гости не пригласила. Така вот материнская любовь. Отцовская тоже.       Впрочем, легко можно понять и это. Умирала-то их дочь, а вернулась какая-то смертная. Внешне на покойную дочь похожая, но не она. И оснований любить эту подделку, никакого отношения к Тинголу и Мелиан не имеющую, у них не было никаких. А вот испытывать глубочайшую неприязнь, наоборот, оснований было предостаточно.       Еще момент: почему-то Тингол весь горевал-поседел, когда Лютиэн покинула тело (читай умерла) и отправилась петь перед Намо, а на Мелиан смерть дочери как будто никакого впечатления не произвела. Зато теперь, когда Лютиэн вернулась смертной, Тингол исцелился от печали и седины своих, а Мелиан вся в невозможном горе. О, конечно, это потому, что она знает, что разлучилась с дочерью навсегда и никогда больше не встретится с ней. Но Тингол что, не знает этого? Он не в курсе основ ардынского мироустройства? Не может такого быть. Так почему Тингол не огорчен?       И почему Мелиан, хоть и огорчаясь за себя, не радуется за дочь? Ну если смерть — это такой зашибись классный Дар Илуватара, и участи смертных позавидуют не только эльфы, но и валар, то Лютиэн просто вытащила уникально счастливый билетик в этой лотерее, просто-таки джекпот сорвала. Так радоваться надо, что дочь такую завидную судьбу приобрела.       Фраза насчет «ни один смертный не говорил» повторяется и повторяется в разных местах канона с завидным постоянством. Чем это так важно? О чем это должно, извиняюсь за тавтологию, говорить? Нам в такой форме сообщают, что никто из людей не мог от него узнать, как там на том свете? Но Берен эльфам точно так же мог эту информацию рассказать. Можно подумать прям, что только люди говорить умеют, а эльфы не умеют.              Далее следующий вопрос из категории вечных: почему Оссирианд? Почему БиЛ переселяются на 1300 км по прямой от Менегрота, аж в Оссирианд, а в нем на самый его дальний край? Кто их там ждет, кто им там рад? Кто, в конце концов, их там содержит?       Да что их вообще туда понесло?! Это чужая и далекая страна. В условиях сеттинга и соответствующих коммуникаций все равно что другая планета. Персонажи ведь не читали Сильм и карт не видали! Лютиэн ничего об Оссирианде не знает, Берен знает и того меньше, и вряд ли даже такое название слышал когда-нибудь. Для Лютиэн Оссирианд чужой, для Берена и подавно. Их абсолютно ничего не связывает с этой территорией. Так за каким чертом их понесло в эту чужую неизвестность? Добираться до которой надо было через владения злобных Феанорингов. И чтобы поселиться на этом острове, сперва надо было вообще знать, что этот остров существует.       Правоверные обожают повторять в качестве объяснения мантру «Мертвым не место среди живых». Над этим можно только посмеяться. Потому что а Оссирианд что, зомбями населен? Там не такие же живые?! Так почему среди дориатских живых паре не место, а среди оссириандских живых нормально?!       И вообще, если «мертвым не место среди живых», то чо их вообще тогда в Средиземье отправляли? Там куда ни пойди, все живые. Тогда надо было чету в Валиноре оставлять, пусть живут, пока не помрут. А если и там их оставить нельзя, потому что они-де смертные, тогда, получается, им воскрешенным на земле нигде места нет, незачем и воскрешать. Умерли так умерли.       Ах, дориатские эльфы их боялись? Во-первых, привыкли бы. Побоялись-побоялись бы и привыкли. Во-вторых, Дориат — это самый минимум полтораста тысяч квадратных километров. Это как полторы Исландии. Или Саратовская и Воронежская области вместе взятые. Или прикиньте в масштабах привычных для себя регионов. Причем с крайне редким населением. И что, на такой офигенной территории нельзя выделить место для жительства сих?! Да БиЛ в Дориате могли жить и в жизни ни с кем из дориатцев не встречаться!       Да парочка могла отправиться и в Нарготронд. Там Ородрет, который Тинголу такой же или почти такой же родственник, как и Финрод. А обижаться на Берена канонически в Нарготронде никто не обижается, на него там только злые Феаноринги обижались, а их там теперь нет. Ну и шли бы туда, выделил бы Ородрет уголок по-родственному.       Опять-таки, снаружи сюжета все понятно, откуда эти ноги растут: еще в Лостах Профессор решил уйти их в закат. Ну вот так вот ушли БиЛ куда-то в прекрасные леса рука об руку. Для отдельно взятой сказки все нормально — ну ушли и ушли. Может, вообще духами-феями стали нематериальными. Но когда эта история вштуковалась в весь остальной мир и всю остальную историю, и ее финал не совпадал с общим финалом, тут и возникла очередная фигня.       Перед возвращением в Дориат Берену «казалось также неподходящим, чтобы некто столь царственная и прекрасная, как Лютиэн, жила бы всегда в лесах, как грубые охотники среди людей, без дома или почести, или красивых вещей, которые суть удовольствие королевам эльдалиэ». А теперь он с этой же Лютиэн как ни в чем не бывало уходит всегда жить в такие же дикие леса, как грубые охотники, так же без почестей и красивых вещей, ну вот разве что какой-то дом у них там все-таки будет, но тоже отнюдь не дворец. И сейчас это Берену никак не мешает и нигде не жмет. Вот там казалось неподходящим, а тут уже подходящим. Или, раз Лютиэн теперь смертная, а не королева эльдалиэ, то и так перетопчется, не барыня?       Опять же, допустим, воскресший Берен Тинголу ни в какое место не уперся — Тингол его и живым не шибко-то жаловал. Допустим, что к воскресшей «Лютиэн» Тингол тоже не питает никаких чувств, кроме дурных — и я это более чем охотно понимаю: явившаяся из ниоткуда смертная девка, напоминающая покойную дочь, действительно вызовет только отвращение. Но! Тем не менее, как бы Тингол к ним ни относился, факт остается фактом: они добыли для него невероятно уникальный и ценный камень, который Тингол так желал. Так уже хотя бы в качестве платы за это Тингол по-хорошему должен бы был поселить их где-то в дориатском углу и выделить им содержание. Не обеднял бы раз в месяц им туда телегу с провиантом поставлять и сколько-то текстиля на одежду.       Но он ничего такого делать не собирался — потому что очевидно, что за 1300 км по прямой возить содержание никто бы не стал.       И опять и снова: а как БиЛ там жили? Вдвоем в лесу прожить нереально. Потому что БиЛ не первобытные йети. Как бы они ни были приспособлены, они ходят в одежде и пользуются металлическими орудиями, а каменных топоров ни Берен, ни Лютиэн делать не умеют (и даже не знают, что это возможно — даже школьного курса истории им никто не читал, и о существовании каменных орудий они и понятия не имеют). Так где они все это будут брать? Даже если лес там ну необыкновенно изобильный, так что в любое время года и суток пошел на охоту — и через полчаса добыл пищу, то одежда и обувь, а также ножи и топоры на деревьях не растут. А уже имеющиеся снашиваются от употребления. Мало того, помимо металлических, нужны еще и керамические предметы обихода. Не в ладонях же БиЛ еду-то готовили. И где они брали горшки? Притащили с собой за полторы тыщи километров запас, чтобы на всю жизнь хватило? Кто будет вещать на тему «а они сами их лепили и сами обжигали» — ну, идите да попробуйте слепить и обжечь сами, не имея никакого опыта, а я посмотрю, с какой попытки у вас это получится. Да еще с учетом того, что времени на эксперименты у вас особо нет, потому что бо́льшая часть времени и сил тратится на жизнеобеспечение.       А ребенок родился — Лютиэн одна под кустом рожала? Нет, конечно, куда деваться, пришлось. Но нафиг все это надо? Что, если бы они жили в другом месте, более культурном, их любовь была бы не такая великая?       Допустим, опять же, что им обоим невероятно повезло, и за все годы своей уединенной жизни они ничем ни разу не болели и никаких серьезных травм не получали (а что бы они делали, если бы кто-то из них, скажем, ногу сломал?). Но от старости никак уж было не отвертеться. И вот старичок со старушкой — силы уже не те, здоровье уже не то — как выживали вдвоем в глухом лесу?       Ясно, что никак. Ясно, что прожитье в диком лесу вдвоем — это бред. То есть в изоляции они прожить не могут. А без нее — кто обеспечивал их всем этими вещами? И почему?       Я уж не говорю о том, что Профессору и в голову бы не пришло, чтобы приличная женщина (а Лютиэн приличная, а не какая-нибудь там третьесословная деревенщина или из рабочей семьи) сама мыла посуду, стирала белье и колола дрова. У приличных женщин по умолчанию все это делают слуги, а миссис только сидит вышивает. Ну, в крайнем случае слугами командует. И чтобы вот эта нежненькая-сладенькая-хрупенькая Лютиэн воду носила и печку топила?! Смеетесь, что ли?       Но если у БиЛ на том острове усадьба с домом и утварью, и слуги, и вообще нормальные хозяйство и обиход, то на какие шиши?       А если у БиЛ все же как-то так были усадьба и хозяйство, то как так могло быть, что канонически никто не знает, когда они мир покинули и где их тела лежат? Они бы умерли как положено, среди своих домашних, и были бы похоронены как полагается.              И совсем эпилог:              «В те дни Маэдрос, сын Феанора, возвысил свое сердце, понимая, что Моргот не был неприступным; ибо деяния Берена и Лютиэн были петы во многих песнях по всему Белерианду».              Прежде всего, непонятно, отчего бы Маэдрос так вдохновился песнями о деяниях. Какой такой урон Морготу нанесли БиЛ? Щечку поцарапали? Ну, сперли сильмарилл — ну и что? Сам Моргот жив-здоров, Ангбанд его силен и мощен. Ну и? Чем вдохновляться-то? Что тут вдохновительного для военных побед?       Блин, вот сейчас пока это писала, просто ощутила как внове, КАК эти песни должны были выглядеть со стороны и какое впечатление производить. Ну правда, ну естественная реакция должна была быть не «уау! круто!», а «а почему Моргот жив?!» Я знаю, что об этом стопиццот раз говорили, и я тоже говорила, но тут я прям как-то изнутри посмотрела на это дело. Не так, как видим мы, читатели, а как это должны видеть персонажи, обитатели Белерианда, там, внутри сюжета. Я только не знаю, как словами это ощущение точно передать. Тот же Маэдрос, слушая про то, как БиЛ, имея нож, стоят над спящим Морготом — как он это должен был воспринимать? Да самое мягкое — это приложить к челу единственную длань и сказать... ну, что Лавров сказал однажды. На «дебилы» начинается.       Ну опять и снова, и снова и опять: ну представьте, что во время Второй Мировой некто проник в личные апартаменты Гитлера, усыпил его самого и спер у него из личного сейфа какие-то сверхсекретные документы, а потом удрал — блин, ну любой и всякий, кто слушал бы такую историю, возопил бы в изумлении: «Да что ж ты Гитлера-то не убил?! Ну если ты ухитрился проникнуть внутрь, все это сделать и уйти так, что тебя никто не видел, не заподозрил и не поймал, то почему, черт возьми, ты оставил его в живых, даже если у тебя не было такого задания?!» А теперь представьте, какие чувства испытывали бы те, кто непосредственно пережил Вторую Мировую, неважно, на фронте или в тылу. Они не восхваляли бы героизм этого некта, они в лучшем случае посылали бы ему проклятия, а в худшем мечтали бы убить своими руками. Но как героя не прославляли бы точно.       А тут прям да, прям весь Белерианд, страдающий от войн с этим Морготом, поет-распевает песни о героях, которые имели все возможности убить архизлодея и архиврага, но даже не подумали этого сделать.       Впрочем, с чего я взяла, что песни были хвалебные? В каноне ведь этого не сказано. Может, они были как раз наоборот.       И непонятно, почему БиЛ никто не трогает на протяжении всех 40 лет. Хотя, во-первых, их просто обязаны были убить злобные Феаноринги — независимо от того, что сильмарилла у БиЛ не было, Клятва в самом деле велит им сурово мстить уже за то, что они его взяли. Но Феаноринги за 40 лет даже не почесались!! А как же Клятва?! Где она шатается?! Не надо насчет «а пока Лютиэн носила сильмарилл, никто не осмеливался» — потому что во-первых, это даже не смешно. Скажи какая сила сильная — смертная тетка, а потом и бабка с сильмариллом в кармане. А во-вторых, канонически она носила его дай бог последние полгода жизни. Так почему никто не трогал ее предыдущие 39,5 лет? И почему никто не трогал Берена, у которого даже и отпугивающего сильмарилла нет?       А во-вторых, почему БиЛ совершенно не боятся Моргота?! Ведь Моргот знает, что сильмарилл сперли именно они. Моргот знает, где они живут. Живые они или мертвые, ему пофигу, достанем и из грядущего, не впервой. Шпионы и эмиссары Моргота канонически повсюду. Так почему же, черт возьми, ни Моргот даже не думает отомстить им, ни они сами нисколько не боятся его мести?!              

***

             Мы шли по сказочным дорогам,       Нас добрый ветер подгонял,       И понемногу, понемногу       Пришли к концу, и вот финал.              Вот и закончилась центральная история Сильма о великой и неземной любви. Осталось только подвести неутешительные итоги.       Как говорил Охотник в «Обыкновенном чуде», хочешь указать на ошибки, то сначала похвали, мерзавец! (с) Ладно, с того и начнем.       Написано хорошо. В смысле, правильные слова поставлены на нужные места. Уж что Профессору было дано, как мало кому на земле нашей грешной, того не отнять. Сильно подозреваю, что исключительно благодаря этой одаренности автора и его таланту приставлять слова одно к другому священный канон и держится так уверенно на плаву. Правильно поставленные друг к другу слова производят такое чарующее воздействие, что не всякий обращает внимание на остальное, и уж совсем мало кто особо въедливый и вредный заметит, что сюжет великой истории великой любви может с полным правом носить гордое звание идиотского. Потому что все, абсолютно все его участники, включая местного господа бога где-то за кадром, ведут себя в лучшем случае необъяснимо, а в худшем — как идиоты. Потому что весь сюжет движется вперед только необъяснимыми поступками или идиотизмом персонажей. На протяжении всей истории только считанные на пальцах одной руки разы отдельные герои говорят что-то разумное, а делать что-то разумное не делает никто вообще. Более того, все без исключения порой вообще не задумываются, почему они делают то, что делают, зачем им вообще это нужно, и что они хотят получить. Но даже если герои имеют какую-то внятную, хотя и отдаленную, цель и вроде бы движутся к ней, они совершенно не задумываются о том, как именно они собираются этой цели достичь. Потому что почтенный автор напрочь не различал внешнюю реальность и внутрисюжетную. Оттого всякий раз герои поступают у него так, как будто вместе с автором знают дальнейший сюжет.       И это не баг, это фича. Это у Профессора везде. Арагорн не думает, что он будет делать, когда с парочкой подельников догонит две сотни вооруженных орков, — все равно ведь не догонит. Гэндальф не посвящает Отряд в свои планы относительно проникновения в Мордор, да и планов этих у него нет — а зачем, если никто, кроме Фроды и Сэма, туда не дойдет, а этих ждет рояль по кличке Голлум. Гномы и Бильбо не задумываются, как и на чем они потащат обратно через полконтинента добычу, — а зачем, если никто из гномов назад и не пойдет, а доля Бильбо пойдет на, кхм, общее благо.       Вот и здесь то же самое: Финрод отправляется помогать Берену, не имея никаких планов — а зачем, если все равно не дойдет? Берен уезжает, чтобы добывать сильмарилл, тоже планов не имея, — а зачем, если все равно Лютиэн его догонит и все сделает? Ни Берен, ни Лютиэн не задумываются, как они будут убегать из Ангбанда — а зачем, если все равно прилетят орлы? И проч., и проч., и проч.       Спору нет, бывает, когда сюжет — не главное и потому может позволить себе быть идиотским. В опере, например. Подавляющее большинство опер имеют совершенно идиотские сюжеты (порой даже такие, что и персонажи канона по сравнению с ними выглядят титанами логики и разума). Но кто слушает/смотрит оперу ради сюжета?! Ради музыки, ради исполнительского мастерства — да, а сюжет так, не более чем набор эпизодов и ситуаций, чтобы музыке и пению было какие эмоции передавать.       Однако к литературе требования все-таки другие. В литературном произведении сюжет все-таки важен. А тут он оказывается идиотским. И никакой этажысказкой, этажыэпосом этого не оправдаешь по не раз названным выше причинам.       С великой любовью тоже не все гладко. Настолько не гладко, что приходится приложить немало бесплодных усилий, чтобы ее заметить. Правоверные любят ахать над красивыми картинками, когда БиЛ гуляют по лесам, а вокруг бабочки порхают, птички поют и цветы распускаются, и все это вместе взятое задействовано силою их неземной любви. Но любовь — это не ускоритель цветения лютиков и ромашек. Впрочем, что я в ней понимаю, в любви-то? Посмотрим, что говорят на эту тему древние и мудрые.       Какие там виды любви выделяли греки? Прямо по списку:       — людус. Да не, не оно. Людус — это игра, а тут все серьезно, как надгробие.       — мания. Не, тоже не оно. Иначе Берен не уехал бы, бросив Лютиэн в лесу, и Лютиэн не сидела бы мирно в Дориате, пока не узнала, что Берен где-то там в плену у Саурона.       — прагма. Не, точно не оно! Берен никаких выгод вроде бы не изыскивает, а Лютиэн при всем желании не могла бы найти какой бы то ни было выгоды в смертном бомже.       — филия. Снова не оно. Филия — это любовь-дружба, а тут дружеских отношений нет и близко.       — сторге. Может, хоть это оно? Неа, опять мимо. Сторге — это спокойная семейная любовь-привязанность, от нее не расцветают птички. Она не может появиться с первого взгляда, ей нужно время.       — эрос. Ну-ка, ну-ка… Вот же Берен выслеживает по лесам приглянувшуюся ему девицу и прямо сравнивается с фавном. Надо полагать, тут все люди грамотные, и никому не надо объяснять, с какими целями фавны подкарауливали по лесам девиц. Но, если речь о великой любви, даже эрос должен быть взаимным. А вот это слякотное нежненько-хрупенькое существо с дрожащими ручками и слезными глазками — неужели кто-то может себе представить, чтобы оно было способно на влечение?! Помилуйте, оно в принципе не понимает, для чего это нужно. Эрос с участием такого существа — это какая-то педофилия, никак не великая любовь.       — агапэ. Ну уж тут-то точно! Да больше ничего и не осталось в списке, поэтому даже методом исключения… не получается опять ничего. Потому что (заодно и к вопросу об эросе) в историях великих, ткскть, любовей участники событий идут против системы. Все эти великие истории любви строятся на конфликте между чувствами героев и общественными условностями/обычаями/традициями. Возможно, именно потому эти истории и великие. Иногда они заканчиваются хорошо, а иногда нет, но герои в любом случае выбирают в пользу чувства. Изольда — жена дяди Тристана, и с т.з. общественной морали им запрещено любить друг друга; Лейлу выдают замуж не за Маджнуна, и им тоже нельзя друг друга любить; семейства Ромео и Джульетты пребывают в состоянии перманентной кровной мести и т.д. Однако герои не приводят свои чувства в соответствие с требованиями общества. Ромео и Джульетта не пытаются предварительно помирить свои семейства, Тристан не пытается ну там, например, убить своего дядю, чтобы жениться на вдове, Лейла не добивается развода.       А герои великой канонической любви таки действуют ровно наоборот — они именно что пытаются получить общественное одобрение. И в ситуации выбора между чувствами и общественными условностями Берен выбирает... внезапно общественные условности. Он, видите ли, что-то там обещал Тинголу, и это важнее, чем чувства к Лютиэн и чувства Лютиэн к нему. И вообще ему одобрение папы требуется (не римского, папы Лютиэн).       Причем что интересно: в том, что не касается любовной сферы, положительные герои канона сплошь и рядом плюют на предписания, и это преподносится как их особенная добродетель. Эомер должен поступать так-то и так-то, но он делает ровно наоборот: позволяет косому трио идти дальше и даже дает им коней. Такая же картина с Фарамиром, такая же картина с Берегондом, который вообще бросает пост и нарушает т.о. присягу. И все это, типа, хорошо, и так и должно быть, и так и надо делать, и это правильно, когда делают не как положено, а как... ну, скажем, как сердце, прости господи, подсказывает.       Но только не когда речь идет о любви! Все неземные любови в каноне осуществляются исключительно общественно одобряемым способом. Никто из канонических великих влюбленных не удрал в ночь по родству бродяжьей души (вместе не удрал, я имею в виду), никому их великая любовь не выше принятых условностей.       Впрочем, чувства Лютиэн, чувства главной героини величайшей любви, настолько не прописаны, что, может, и есть среди них что-то такое, на агапэ похожее. Но исключительно в одностороннем порядке. Что на великую любовь опять же не тянет, поскольку взаимности в этом деле опять же не просматривается. И по моему мнению, у Лютиэн восьмой вид любви, которого нет в древнегреческом списке, зато есть у индусов: любовь-обязанность. Когда жена обязана служить мужу как богу, независимо от того, какие чувства к нему испытывает. Причем служить добровольно и с песней. И если это и есть Великая Любовь, лучше держаться от нее подальше.       А хорошего что-нибудь в этой истории есть? Да есть, конечно. Как не быть.       Во-первых, этот балаган служит хорошей разрядкой между двумя серьезными главами, повествующими о Дагор Браголлах и Нирнаэт Арноэдиад. Их, эти главы, и так-то тяжело читать, настолько переполнены они смертями и трагедиями, а будь все это еще и подряд — это было бы совсем невыносимо.       А во-вторых… во-вторых, начну издалека: вот, например, роман Томаса Манна «Иосиф и его братья», который я уже несколько десятилетий люблю нежной любовью (до сих пор помню, как увидела в книжном на полке, подумала: «на библейский, поди, сюжет», открыла где-то на середине и после пары строк поняла, что держу в руках книгу уникальную, штучную. И до сих пор помню свою радость: боже мой, хороших книг так мало, они так редки, а я сейчас нашла одну из таких! О, счастье!). Но можно ли написать по этому роману фанфик? Нет. Потому что все персонажи раскрыты, они ведут себя совершенно сообразно своим характерам, история же рассказана полностью, от начала до конца, без пробелов и белых пятен, она логична и завершена. Все настолько идеально, что нигде нет ни малейшей шероховатости, за которую можно было бы зацепиться. Тут не напишешь ни пропущенной сцены — потому что там нет пропущенных сцен, ни АУ-шки — потому что вариантов типа «а что было бы, если бы персонаж свернул направо, а не налево» тоже нет: характер и мотивы персонажа прописаны так тщательно и логично, что ты понимаешь, что направо свернуть персонаж попросту не мог. Тут не вывернешь в духе «Мелькор был хорошим» — потому что заявленная авторская оценка персонажей и событий не расходится с показанным. Тут можно восхищаться, но переписать за автора нельзя, потому что автор уже все сделал сам.       А теперь посмотрите на эту историю (и вообще на канон наш священный) — сплошные дыры, неувязки, противоречия, персонажи ведут себя как идиоты, автор заявляет одно, а показывает совсем другое, кругом двойные стандарты... Раздолье для фикрайтера! Посмеяться? Сколько угодно. Додать персонажам ума? Да на здоровье. Вместо «персонаж пошел направо» он пошел налево (во всех смыслах)? Пожалуйста. ООС? Да это, может, и не ООС вовсе. Бездна вариантов, писать не переписать.       Тем он и хорош, наш священный канон.