Halloween F1tober

– 9:25, 9:29, – отец смотрел на секундомер, серебристый свисток болтался на шее. – 9:50, 10:06… 11:27. Эстебан, сидя на пластиковом стульчике у небольшого стола, бегло заглянул в его папку: первым двум ребятам в целом не так и много оставалось до III-го юношеского. Будут тренироваться регулярно до конца года – в следующем непременно сдадут. 400 метров это сложная дистанция, не достаточно короткая, чтобы сразу плыть во всю силу, и не достаточно длинная, как 800 или полторы тысячи, чтобы равномерно распределиться. Поднаторев и привыкнув, спринтеры, как правило, плавали её очень хорошо. Папа тоже, в типичной для себя манере, всех подбадривал. – Молодцы, ребята! Здорово! Хороший темп. После финиша мальчишки уплывали с дорожек, заныривая под полосатые сине-белые волногасители и друг за дружкой ловко взбираясь по железной лесенке. С криками они наперегонки неслись в душевые, радуясь, что тренировка закончилась, впереди выходные, и можно отдыхать, есть вкусности, которые родители принесут из магазина, и играть в компьютер почти до самой ночи. Эстебан тоже любил пятницы. По пятницам, вечером, в бассейне тренировалась университетская хоккейная команда. И приходил он. У Эстебана Окона в жизни было два великих эпизода, которые он определял как свои «пробуждения гомосексуальности». Первый, когда ему было 11, и он пересматривал все сезоны любимого мультсериала про Человека-паука. Питер Паркер как обычно сражался со злодеями и спасал Нью-Йорк от Зеленого Гоблина, Скорпиона и Ящера, и маленький Эсте был готов наблюдать за его трюками и геройствами часы напролёт, ровно до того момента, пока рядом не появлялась Мэри Джейн. В своем дурацком жёлтом джемпере. Он и сам не осознавал, что именно его так бесило, но серии с ее участием всегда были отталкивающими, и он их проматывал. Он только со временем понял, что ревновал Человека-паука. Второй – в 14, когда они с отцом смотрели трансляции олимпийских заплывов из Лондона, и он впервые как-то осознанно стал приглядываться к пловцам, и словил дикий краш на блистательного, ну просто невероятного Майкла Фелпса. Папа считал, что тот существенно сдал по сравнению с Пекином, но Эстебан остался под впечатлением, которое, наверное, он будет помнить всю жизнь. На работу к отцу в бассейн другие тренеры часто приносили различные пособия, методички, в том числе и глянцевые журналы про фитнес с полезными комплексами упражнений, и Эстебан однажды выкрал такой, немногим после Игр. На обложке был Майкл, с голым торсом, его кожа совершенно непристойно блестела. Эстебан прятал журнал в шкафу, в аккуратной стопке чистой одежды, среди футболок. Он давно уже перестал быть подростком, давно освоил все… «мануальные практики» времяпровождения с самим собой, перефантазировал о целой куче разных привлекательных парней, но это фото Фелпса, этот журнал – одна мысль о нем до сих пор бросала его в краску. Он каким-то поразительным образом умудрялся совмещать в себе оба этих эпизода одновременно. В отличие от Фелпса, плавание не было для него на первом месте, он играл в хоккей. В бесформенном красном джерси, под который надевался мощный нагрудник, в шлеме с визором, в коньках. Периодически Эстебан приходил на каток, – матч был мало ему интересен, зато он мог посмотреть на него. Парень бывал особенно счастлив, если удавалось угадать расположение трибуны и сесть ближе к его позиции – крайнего нападающего. Тот легко летал надо льдом, с шумом прорезая верхние слои наточенными лезвиями, стучал клюшкой в борьбе с соперниками за шайбу, круто забрасывал их по касательной со своего бокового фланга. Эстебан обожал дни, когда он забивал, и когда команда выигрывала. Все радовались и обнимались, и он казался на седьмом небе от счастья. Но подлинным праздником для него все равно оставались пятницы. Дни тренировок в бассейне, когда Эстебан мог понаблюдать за ним на дорожке, в приятной голубизне хлорированной воды, обрамлявшей его сильную фигуру, выделявшей его на своём фоне. У него на теле было две татуировки: загадочная надпись на незнакомом Эстебану языке и, чуть ниже и крупнее, рисунок паутинки. Тонкие, оплетавшие левую половину развитой грудной клетки нити, под которыми перекатывались рёбра. Из-за этой паутинки Эстебан иногда лишался сна. В последние недели, когда он шёл в душ и вдруг решал сделать его несколько более приятным, чем обычно, вид татуировки, его груди, соска, живота – сами всплывали у него перед глазами, и он кончал так быстро, едва успевая сжать зубы, обеззвучить свой стон, и удовлетворенно подставиться под тёплые струи воды, по-соучастнически смывавшей его наваждение. Сбросив первую горячую волну, все оставшееся время Эстебан просто вспоминал его лицо. У него были яркие карие глаза и тёмные брови, густые волосы, прямо как описывали в романах – «цвета воронова крыла» – может быть, это холодные отблески воды придавали им такой оттенок, когда он вылезал и снимал с головы очки и тугую резиновую шапочку. Если его товарищи по команде о чем-то перешучивались, он всегда улыбался, открыто и подкупающе, заразительно. Его звали Лэнс Стролл. Как и Фелпс, пусть непрофессионально, но он занимался в бассейне, был спортсменом, и у него на груди была паутинка. Ни разу не обмолвившись с ним ни единым словом, Эстебан был безнадежно влюблён в него. Он не пытался ничего с этим сделать, просто приглядывал за ним со своей спасательской точки, с пластикового креслица трибуны, со скамейки в университетской столовой. Ему казалось, что они принадлежали каким-то разным мирам, в определенном смысле, так же, как и со Спайдерменом, как и с олимпийскими чемпионами. Лэнс Стролл был его третьим «гомосексуальным пробуждением», просто, впервые, не с экрана. Однако Эстебан был уверен, что в его случае это мало что меняло. «Когда-нибудь», – размышлял он. – «Он станет супер-знаменитым хоккеистом, и я куплю себе фанатский джерси с его фамилией и буду смеяться сам над собой». Звонкий свисток хоккейного тренера вырвал его из потока мыслей. – Всё, парни, – он два раза хлопнул в ладоши. – Можете переодеваться. Стролл, ты остаёшься. Ещё 500 метров. – 500 метров? – Лэнс приподнял плавательные очки на лоб и тряхнул головой, – в ухо попала вода. – За что? – Ты знаешь, за что, – отрезал тренер ровным тоном. Лэнс, выпуская много-много прозрачных пузырей, обреченно опустился под воду. Однокомандники повылезали из бассейна, подтягивая себя на сильных, накаченных руках. – Давай, дружище, не утопни, – они со смехом дружно поплелись в сторону мужской раздевалки. Их наставник, крепко сжимая в руке планшет с закрепленными листами бумаги с таблицами результатов, ушёл вместе с ними, и Лэнс и Эстебан остались в большом, гулком и шумном из-за насосов помещении одни. Окон услышал, что его наказали за что-то, и он жутко сочувствовал ему, хотя и не подавал виду. Он притворялся, будто бы был увлечен чем-то в телефоне. Лэнс же тем временем подплыл к бортику и, положив на него руки локтями в стороны, тихо позвал его: – Эй, пс-с, извини! – парень, худой, как деревянный человечек, по которым в художественных классах учились рисовать, поднял в ответ на его голос глаза. – Ты не мог бы помочь мне? Кроме Эстебана вокруг никого не было, но он всё равно с подозрением посмотрел по сторонам, не веря, что тот обращался к нему. – Ты мне? – спросил он, как дурак, и сам же мысленно дал себе подзатыльник за нелепость этой фразы. – Да, – Лэнс кивнул. – Как тебя зовут? Несколько секунд Эстебан молчал, вспоминая. – Эстебан. – Я Лэнс, очень приятно, – он улыбнулся, этой своей добродушной улыбкой. Эстебан порадовался, что он сидел, колени у него знатно помягчели. – Ты мог бы засечь время на секундомере, пожалуйста? Пока я проплыву 500 метров? И сказать мне потом, чтобы я записал? Не находя слов и еле дыша, Эстебан моргал. – Тренер всегда нам замеряет, но мы, в общем, повздорили немного. Он зол на меня, поэтому ушёл, – тут он, явно смутившись, опустил взгляд. Эстебан радовался, что он задрал на шапочку очки. – Короче, если тебе не трудно. Мало что в мире представлялось Эстебану менее трудным, чем это. Подойдя к бассейну с торца, он встал рядом со стартовой прыжковой вышкой с черным прорезиненным покрытием и открыл на телефоне секундомер. – Из скольки вам надо выплыть? – он старался улыбнуться так же дружелюбно, как Лэнс улыбался ему. Тот отпустил бортик и потянул очки обратно на глаза. – С учетом, сколько мы уже проплыли, давай попробуем из 11-ти минут. Эстебан показал ему большой палец. Как минимум 11 минут неприкрытой слежки за ним. И он заговорил с ним! Настроение у Эстебана упрыгнуло сразу в космос. Его пальцы коснулись кафельной стенки через 10 минут и 2 секунды. Недооценил себя почти на минуту. Финишировав и услышав результат, он с довольным лицом подсадил себя на бортик и, часто-часто дыша, вылез из бассейна. Эстебан смотрел на его мокрую вздымавшуюся грудь, на татуировки. Вблизи он казался еще более притягательным. Где-то внутри, в потаенных уголках желаний, ему хотелось прочертить черные линии языком. – Спасибо большое, Эстебан, – он коснулся его руки. – Я пойду, догонять своих. Хорошего вечера! Он не догадывался, что сам же уже был причиной, по которой этот вечер априори был хорошим. Да что там – лучшим. – Пока, – Эстебан трепетно помахал ему, и Лэнс помахал тоже. Поездка домой с отцом со стороны походила на сотни других таких же поездок, но Эстебан чувствовал себя невозможно иначе. Как будто более реальным. Словно он поднёс руку к стеклу, по которому бежали капельки, и то вдруг растаяло, и капельки щекотно намочили ему ладонь. Теперь, когда Лэнс приходил с командой в бассейн, он всегда издалека легонько махал Эстебану рукой. Еще через несколько недель, он внезапно подсел к нему в столовой на обеденном перерыве между парами. – Можно? – он уже поставил свой поднос и спрашивал скорее из вежливости. Оторвавшись от еды и увидев, кто перед ним, Эстебан подавился крем-супом из цветной капусты и закашлялся. Лэнс виновато и бережно похлопал его по спине. – Ой, прости, – похлопывания сменились мягким поглаживанием, и Эстебан закашлял сильнее. – Напугал тебя? Тот резко замотал головой, поспешно вытирая рот и лицо салфеткой. – Порядок, – он застенчиво улыбнулся. Лэнс еще тогда, в бассейне, совершенно запал на его искреннюю улыбку до ушей с морщинками вокруг глаз. – Конечно, конечно можно. Садись. Они разговорились, обсуждая всё подряд: преподов, занятия, надвигавшуюся сессию. Членам спортивных команд, как правило, шли навстречу, и на зачетных курсах оценивали достаточно лояльно. Лэнс с уверенностью подтвердил это: – Да, если нет никаких дисциплинарных косяков, тренер пишет на тебя рекомендацию, это очень помогает. Эстебан нахмурился. Естественно, он помнил, что послужило импульсом к началу их общения, хотя и до сих пор не был в курсе каких-либо подробностей. – А за что тебя тогда наказали? – с некоторой тревогой спросил он. Вдруг это был серьезный «дисциплинарный косяк»? – В бассейне? – Да, ерунда, – Лэнс сдвинул густые брови и поджал губы, – Я подрался во время матча. С одним придурком, – он отпил из чёрной спортивной бутылки. – Считается, что это вообще ничего, включиться в массовую потасовку в хоккее. Но мистер Далтон, наш тренер, сильно против такого. Эстебан понимал, о чем речь, хотя ему и тяжело было себе представить, как может хотеться ударить Лэнса. Соперничество и прямое противоборство, конечно, растравливало. Возможно, поэтому он не особо любил эти довольно агрессивные виды. – Почему ты с ним подрался? – его голос прозвучал расстроенно, и Стролла это бесконечно умилило. – Потому что он назвал меня… – он быстро умолк, оборвав сам себя, сложив руки на груди. – Неважно. Эстебан погрустнел: они только-только начали узнавать друг друга получше, и он уже, по всей видимости, перешел какую-то границу. Лэнс спрятался, закрылся от него, как улитка порой вжимала рожки в раковинку от надвигавшегося пальца. – Извини, я не хотел, – робко попытался он, но Лэнс успокоил его. – Нет, не в смысле, что я не хочу тебе рассказывать, – они посмотрели друг другу в глаза. – Просто не хочу повторять при тебе это слово. Это было грубое, гомофобное ругательство. Я не должен был реагировать, но я дал слабину, к сожалению. Меня оно сильно задело. Лэнс продолжал поддерживать зрительный контакт, напористо, словно проверяя его реакцию. Словно это был какой-то тест. Какая-то изощрённая шкала Кинси, по диаметру зрачков. Эстебан сглотнул. У него было ощущение, что сердце заколотилось в горле. – Мне очень жаль, – сперва отговорился он, набирая в грудь воздуха для продолжения. Он мог больше ничего не добавлять, мог удержаться за этот краешек обычных форм сочувствия, мог сделать вид, что в этом не было двойной игры, никакого намека, что он ничего не считал. Но затем он протянул к нему свою длинную руку через стол и, опустив ладонь на предплечье, твёрдо произнёс: – Что бы он ни сказал, Лэнс, он был не прав. И… – он несильно сдавил его пальцами. – И вообще. Нахуй гомофобов. Уголок губ Лэнса стремительно пополз вверх. Через пару минут он уже задорно посмеивался. – Так вот ты какой, – он многозначительно приподнял и опустил свои зашибенные брови. – Эстебан Окон. Эстебан убрал руку и слегка прикусил нижнюю губу, глупо улыбаясь в ответ. Они притихли, задумавшись каждый о своём, и вместе с тем об одном и том же. Эстебан снова стал слышать галдевшую вокруг столовую: разговоры, разговоры, разговоры… Он и не заметил, что его так вырубило из окружавшей обстановки. Про себя он называл это «эффект Лэнса». – Придёшь в воскресенье на матч? – Стролл бросил ему этот вопрос, как спасательный круг, помогая перевести тему. Или не помогая. – Видел тебя на последних играх. Паника, вероятно, отразилась на лице Эстебана, потому что Лэнс лукаво заухмылялся. – Приду, – наконец жалко пробубнил он, как можно скорее отправляя в рот ложку с остывшим супом. Когда Лэнс выходил на лёд, он сразу же искал его в толпе глазами. И всегда легонько махал ему рукой. Он махал тоже.