Весенний чай в подарок

Некоторые вещи являются настолько очевидными, что кажется странным, что они остаются за чертой понимания других. Когда твой мир, черный и пустой ранее, сжимается до размера восприятия одного человека, который наполняет его красочным содержимым, нет смысла роптать. Что из того, что он познал боль? Самые причудливые ее грани, и густо-алые, как нежные лепестки увядающих цветов, и огненно-черные, могущие захлестнуть с головой. И не только боль. Человек, ворвавшийся в медленно умирающий мир Арнольда, придал смысл всему, что ранее казалось невыносимым. Мать, ненавидящая своих детей, готовая на все ради мужчины, который ее бросил. Наркотики, сгубившие ее, лишившие надежды на хоть сколько-то нормальное будущее. В детдом их не забрали только чудом — спасибо изворотливости Арнольда. Но тогда денег порой не было даже на самое необходимое, пособия не хватало, и мальчику пришлось постоянно перебиваться подработками. Два года — сплошной ад, борьба за выживание. Ему было только 15, а он чувствовал себя искалеченным, изломанным и опустошенным. А потом из тьмы вышла Миранда. Она казалась легким бризом на поверхности целого моря мучений. Старше его на два года, выше, с женственной фигурой и лукавым взглядом, она влюбляла в себя любого буквально парой фраз. В компании, куда она позвала и Арнольда, состоящей из трех парней лет по 20, все ее боготворили. А она ловко играла с каждым. От Мэтью ей были нужны деньги, его отец всегда их имеет. От Сола — помещение для работы и какой-никакой опыт в программировании. Гаррет, такой же прыткий, как и она, снабжал связями, Арнольд помнил его бегающий взгляд и вечно безумную улыбку. Он сидел на какой-то дорогущей гадости, а вот Миранда себе такого не позволяла. Она с самого начала метила выше, собиралась переступить через них всех, просто временно остановилась на этом этапе. В ней было что-то невероятное, непостижимое, она словно сошла откуда-то с телевизора или страниц журналов. Вот она, здесь, и вместе с тем далеко, за пределами реальности. Знает всегда чуточку больше, продуман каждый шаг наперед, врасплох ее не застать. Говорит одно, подразумевает другое, правду сообщает лишь частично, прикинув, как выгоднее. Если надо, легко сменит тему, даже понять не успеешь. Парой метких слов подтолкнет к нужному выводу. Это врожденный талант. Черные волосы, вьющиеся небрежными кольцами, подведенные карандашом голубые глаза, сережка в нижней губе. Едва заметная улыбка — намек, что ей известно больше, чем любому из них. Рубашки, синие, черные, сиреневые, клетчатые и с рюшами, но всегда с расстегнутой пуговицей сверху. Она хотела денег. Пресытившись жизнью, она ничем не дорожила, но умела, казалось, что угодно. Она нацелилась на то единственное, что могло ее еще как-то развлечь. Что сделало ее такой, Арнольд не знал, его захватило настоящее, а никак не прошлое, на котором висели десятки, сотни замков. — У нее талант, — говорил Сол восхищенно, — ну вы видели, что она творит? Она хакнула мою страницу, потому что я не поверил ей! — Да она чокнутая, — смеялся Гаррет, и смотрел на Миранду таким влюбленным взглядом, что Арнольд начинал ревновать. Он был самым младшим, и все же она его обучала. Сказала — потому что увидела в его глазах то же, что давно испытывала сама. И вместе с тем отправляла по мелким заданиям, где нужно что-то выведать, разузнать, подслушать, принести. — Малыш-шпион, — в шутку дразнила она. Арнольд учился и очень старался. Знал, что все трое парней его недолюбливали, но вот она… это Миранда соединяла всю их компанию, без нее бы все развалилось. Она научила Арнольда быть не только сильным, но и изворотливым, хитрым, а еще… поверить в то, что он может быть кому-то нужным. Ничего не требуя взамен, а лишь улыбаясь, открыла дорожки, по которым, не зная, куда двигаться, пройти было невозможно, а она провела за руку, терпеливо все показывая. Все те махинации, что творила их компания, можно было назвать ужасными, но именно они позволили заработать достаточно денег, чтобы хватало на жизнь, причем безбедную — а впоследствии и на дорогостоящее лечение. Можно сказать, Миранда научила его жить. Но даже этого выражения было бы мало. Она дала больше, гораздо больше, она зажгла потухшее солнце в небе и раскрасила черно-белый небосвод яркими красками. — Особенные люди попадаются на пути редко, — говорила она, подмигивая Арнольду, — и если удалось с таким встретиться, это огромное везение. С ней нельзя было не согласиться. Но выстроенный ими мир затем легко рухнул, как карточный домик, коим и являлся. Миранда — лживая и подлая, с улыбкой творящая самые мерзкие вещи, распрощалась с ними всеми, потому что ей пора было двигаться дальше. Она взяла от них все, что они могли ей дать, выпила досуха. Его в том числе. Особенный. Наверное, потому с ним она поступила особенно жестоко. Мир опалило черным огнем ненависти. Но это было не самое худшее. Миранда поступила еще чудовищнее. Поднявшись выше, она вернулась лишь для того, чтобы скоропостижно погибнуть. Хлесткой пощечиной судьбы, безжалостными насмешками рока, неумолимым мечом возмездия за все те прегрешения, что творили они оба и в которых ни один не раскаивался. Тем смешнее выглядели слова мальчишки, взвалившего на свои плечи обязательства, которые ему никогда не выполнить. Что, ну что он собрался делать? Как? Насколько глупым нужно быть, чтобы попытаться! Ветер сегодня был тише, и Арнольд молча смотрел куда-то вдаль. Перед глазами снова стояло лицо с хитрой улыбкой и поблескивающим колечком в нижней губе. Уверенные движения, небрежная грация дикой кошки, знающей о своей силе, руки, всегда холодные и быстрые, вишневый лак на острых ноготках, едва уловимый запах свежего парфюма с нотками ягод. — Если не сможешь, если засомневаешься в себе и отвлечешься, все окажется напрасным, — учила она, указывая на график в мониторе, выискивая необходимые цифры, — а если тебя обнаружат, даже не надейся, что кто-то тебя отмажет. Короткое прикосновение к плечу, мимолетное, как ветер, словно его и не было. Может быть, жест поддержки, одобрения, а может, и жалости. — Даже ты? — смело задавал он вопрос. Что странного, он доверял ей — своему учителю, в которого он был влюблен почти с самого начала. Миранда смеялась. Словно перезвон хрустальных колокольчиков. От ее смеха было так хорошо и тепло на душе, хотелось видеть, как ей весело. — Старайся, малыш. Если будешь ценным для меня, я за тебя поборюсь. Ты же стоишь большего, чем кажется. Малыш. Его так раздражало, когда она прочерчивала линию между ними этим словом. Всего два года разницы, ему тогда уже исполнилось 18, это же мелочи! Он стал выше ее, выглядели они ровесниками. Если бы встретились сейчас, никакая разница бы не ощущалась. Они работали вместе три года. Арнольд закончил школу. А потом… все резко закончилось. Реальность как будто разделило молнией на «до» и «после». Между прежним Арнольдом и нынешним разверзлась целая пропасть. Тот хотел только быть полезным для своего учителя, нужным ей, жаждал ее признания, а потому старался, не покладая рук. Дешевенький ноутбук, который подарила ему Миранда, стал его самым лучшим другом. А ведь то, чему его обучали, не найдешь в книжках, интернете, не спросишь совета на форуме. — Тебе стоило бы пойти в университет, — однажды заявила Миранда, изучая его работу, — талант к программированию у тебя явно есть. Ты все схватываешь на лету Это еще совсем не признание, но почти комплимент. Арнольд улыбался и думал о том, почему же точно так не поступит и она. Миранда могла бы уже учиться на втором курсе, а с ее талантом и уверенностью вряд ли возникли бы проблемы с университетской программой. Никогда она не обещала, что будет с ним до конца, но многие ее фразы звучали как задел на будущее. Потому он верил, ждал… тщетно. — Привет! Голос позади прозвучал так чужеродно, а его подчеркнутая жизнерадостность показалась совершенно неуместной. Пришел все-таки. Арнольда не было два дня. Ему не хотелось никого видеть, ни с кем общаться, он провел это время вдали от дома, но и не здесь, на крыше, где его мог ждать этот мальчишка. Он желал одиночества, потому отправился на побережье в часе езды от города, кормил уток хлебом, мочил босые ноги в холодном весеннем песке. Пил горький дешевый кофе в бумажных стаканчиках из единственного расположенного рядом кафе и наблюдал, как краснеющий диск солнца опускается в воду. Там не было людей, только внезапный уют уединения в приятном, соответствующем настроению месте. Он собирался и сегодня уехать за город — зачем упрощать жизнь тому, кто уже согласился на заведомо невыгодные для него правила. Однако в итоге почему-то оказался здесь. Был все-таки легкий интерес — что мальчишка предпримет в этот раз? На какие крайности еще подтолкнет его упрямство? Медленно, неохотно Арнольд обернулся и посмотрел на гостя. Тот немного неуверенно приближался к краю крыши, щурясь. В руках — два бумажных стаканчика с крышкой. — Как ты? Молчание. Взгляд Арнольда тоже был вопросительным. — Я вчера тебя искал. — Только вчера? Мальчишка пожал плечами. — Да. Позавчера я работал до позднего вечера, так вышло. А потом нужно было к другу, он просил помочь. А потом… ну, в общем, был занят. Легкомысленный. Снова никакого ответа. — А сегодня вроде бы теплее, да? Хотя ветер еще есть. Давно ты тут? Ведет себя так, словно они друзья — это еще более нелепо. Но понять его действия можно. Арнольд прекрасно знал, как нелегко с ним сейчас, и не намерен был делать ничего, чтобы эту ситуацию исправить. Надолго ли хватит терпения, интересно? Арнольд обернулся, уставился на него в упор, лениво размышляя. Есть ли у него какой-то план? Или он вообще не понимает, что делает? Насколько его поступки осознаны? — Нет. Парень стоял уже в шаге от него. Протянул один стакан. — Тут чай, зеленый со вкусом манго. Сахар я не добавлял, не знаю, любишь ли ты такое. Если нет, можешь взять этот, он с сахаром, но сам чай со вкусом вишни… Говорил торопливо, возможно, нервничал. Зачем ему все это? Тратит время, а теперь еще и деньги, ввязывается в спор, заведомо для себя невыгодный. Настолько благородный и добрый? Аж тошно. Но стакан с манговым чаем он взял. Попробовал. Вкусно — насколько это возможно. — Я подумал… мы же только тут видимся, да? Может, сходим куда-то? Погуляем? По взгляду он наверняка понял, что ляпнул откровенно лишнее. — Не хочешь… ясно. Тогда, может, хотя бы спустимся в кафе? Там пить чай удобнее. Просто тут такой ветер… — В прошлый раз был хуже. Что-то ты не жаловался. Парень умолк, и Арнольд от него отвернулся. Однако настроение, с которым он сюда пришел, уже исчезло, растворилось в ветре, осталась горестная пустота, легкое раздражение и… любопытство. Рассудив, что последняя эмоция самая безобидная, Арнольд прямо уставился на своего гостя, разглядывая его. — Я в прошлый раз не мерз, — наконец ответил тот. Тяжелый вздох. Арнольд скользнул взглядом по распахнутой куртке. Не по погоде явно, особенно тут, на крыше. — Так чего легко одеваешься? — Я нормально… Снова молчание. Бессмыслица, думал он, и любопытство постепенно растворялось в весеннем воздухе, возвращая былую пустоту. Миранда, помнится, не терпела бессмысленности. Даже в ее дурачествах причин было больше, чем в серьезных поступках самого Арнольда. Пока он ее не узнал лучше, пока не распробовал, каково это — быть жертвой толкового манипулятора, решившего раз и навсегда избавиться от ненужного балласта. — Послушай… Голос у мальчишки такой осторожный, хрупкий. Словно ему самому было страшно. Наверняка так и есть, Арнольд понимал, насколько невыносимым собеседником сейчас является. — Как тебя зовут? — спросил он наконец. Все это время такая мелочь оставалась неважной. — А… я Энтони. Можно Тони. — Арнольд. Он так робко и осторожно улыбнулся, словно ждал какой-то подвох. Может быть, не поверил, что имя настоящее. — Очень приятно. Отпив еще чаю, Арнольд устало вздохнул. Ветер усиливался и снова выдирал из прически пряди волос, пришлось потуже затянуть хвост. Он намеренно не замечал, с какой надеждой смотрит на него Энтони. Ему было что сказать, это видно, но он явно сдерживал бурный поток слов, в кои-то веки проявляя деликатность. Может быть, в ответ на любопытство Арнольда. Все-таки оба перестали быть безымянными незнакомцами. — Точно не хочешь в кафе? — негромко заговорил Энтони. — Не хочу. Арнольд подошел ближе, почти вплотную — и мальчишка не попятился, только поднял светлые брови. — Что ты надеешься сделать? — задал все-таки вопрос Арнольд. — Как ты себе представляешь невозможное? — Разве не для того мы существуем, чтобы невозможное обрело смысл? — тихо отозвался Энтони, сразу поняв, о чем речь. — Для тебя невозможное — это что? В зеленых глазах вспыхнуло нечто необычное. Как будто мало было его решительности ранее, и нужна была острая, горячая вера в то, что он творил. — Например, то, что мы тут стоим. И я пытаюсь убедить тебя, чтобы ты продолжил жить, повернулся к своим близким и перестал приходить сюда с таким лицом, словно тебя уже похоронили. Да, я вижу, как тебе больно и плохо. Вижу, что для тебя ничего не имеет смысла. И ты не пытаешься его искать, потому я делаю это за тебя. Удивительно, но в голосе его звучало такое искреннее отчаяние, что даже Арнольд задумался. Искать смысл за него. Как забавно это звучало. И ведь он наверняка даже не подумал о том, что для такого ему нужно Арнольда хорошо знать. Энтони обрел имя, но ничего более, он оставался просто упрямым мальчишкой, который по непонятной причине за ним увязался. — Ты был влюблен… да? Брови Арнольда сошлись на переносице. Вопрос вызвал искру внутри, опалил застарелой болью — той самой, которую он точно не собирался демонстрировать — Это не имеет совершенно никакого значения. — Нет, имеет. Это же важно. Я вот еще никогда не влюблялся. Хотя мне интересно, — Энтони как-то растерянно улыбнулся. Арнольд неохотно посмотрел на него. Стоял, как бездомный потерянный котенок, длинные рукава голубого свитера высовывались из-под куртки, обмотанный вокруг шеи шарф казался слишком грубым для него. Светлые волосы, растрепанные ветром, прилипли ко лбу. — Ни разу не влюблялся? — повторил Арнольд. На щеках Энтони едва заметно алел румянец. — Нет. — Сколько тебе лет? — Восемнадцать. — Неудачник, — Арнольд сам удивился тому, как мягко это прозвучало. Словно он подшучивал над старым другом. Наверное, больная тема. Отреагировал Энтони слишком бурно. — Что?! Нет, я просто с таким не тороплюсь! Это ведь очень серьезно. Да и не было пока человека, который бы мне настолько нравился. Я думаю, кого-то особенного найти не так просто. Разве нет? Он молчал целую вечность, и ответ дался невероятно тяжело, словно звуки приходилось исторгать из себя усилием воли. — Да. Прозвучало сухо, уверенно до категоричности. Арнольд ведь знал, о чем говорил. Сложно. Как она и говорила, особенные люди не встречаются каждый день, это близких, важных и ценных может быть сколько угодно. Родные, друзья, коллеги, знакомые. Да кто угодно. Но любому из них предстоит пройти огромный путь, чтобы пошатнуть свой статус, разбить стену равнодушия, перешагнуть позицию просто ценного, став единственным в своем роде. Что для этого нужно? Чтобы звезды правильно сошлись? Чтобы измученное сердце позволило окутать себя долгожданным теплом? Чтобы какие-то скрытые струны души заиграли совершенно новыми нотами, ранее недоступными? Как вообще возникает влюбленность, почему именно в конкретных людей? Такая, болезненная, отчаянная, какую сам не можешь вытолкнуть из груди, потому что она уже пустила корни в сердце и оперировать давным-давно поздно. Энтони молча смотрел куда-то под ноги, тоже, похоже, задумавшись о своем. Он медленно поднес к губам стаканчик, но так и не отпил из него. На лицо набежала тень — на эти светлые, совершенно невинные щеки и открытый взгляд. — Знаешь… я тебе завидую, — очень тихо проговорил Энтони. — Почему? — удивленно поднял брови Арнольд. — Ты знаешь, каково это — любить так, что от этого можно умереть. Звучало сказочно сладко, до приторной оскомины. Арнольд поморщился и запил этот отвратительный привкус чаем. Манго он никогда не любил, но сейчас напиток показался ему таким приятным, словно после ледяного вечера на улице забежал домой и схватил в руки кружку со свежезаваренным какао. Отблеск искры, яркое пятно из чужой жизни, далекое для него, но близкое, понятное для Энтони. Они словно из разных миров и только чуть-чуть соприкасались оболочками. — Ты еще слишком ребенок, — бросил Арнольд. — Зато ты мыслишь, как старик. Все, хватит. Он же даже не понимает, о чем говорит. Арнольд беззвучно вздохнул, повернулся к нему, подошел ближе, остановившись в полушаге. Заметил, как широко распахнулись его глаза — лучистые, лишенные той мути, что застилала взор самому Арнольду — Я еще раз спрошу тебя — зачем? Почему ты это делаешь? Ведь ты уже должен осознать всю тщетность своих стараний. Мне не нужна твоя помощь, откуда ты только взялся? И ведь он не отстранился, выдержал взгляд. Прикусил губу, словно искренне сострадал, и наконец ответил. — Просто такой, как ты, должен жить дальше. Делать что-то, увлекаться чем-нибудь, шагать вперед. Гулять по городу, заводить знакомых, сидеть в кафе и библиотеках. Ты умный. Необычный. В тебе есть что-то такое… в общем, ты обаятельный. Я уверен, что ты еще обязательно сможешь влюбиться и твоя избранница будет очень счастлива. Опять банальности, словно прочитанные из конспекта. Его слова вызвали раздражение, но его сперва удалось сдержать. — Мне это не нужно. Я тебе уже говорил. Но Энтони категорично помотал головой. Он сложил на груди руки, серьезный, сосредоточенный, напряженный. — Тебе сейчас так кажется. Но потом пройдет время, ты переживешь острую стадию боли, она перестанет тебя так сильно задевать, и тогда сможешь наконец жить нормально. — Это не твое дело, — теперь в голосе Арнольда звучало предостережение. Энтони прикусил губу, обиженно и почти отчаянно. — Ну уж нет. И если ты не можешь понять это сам… — Тогда что? — Арнольд жестко его перебил, и глаза сузились. — Покажешь мне сам? Ты ни на что не способен. Заткнись уже и уходи! — Нет, ты должен это понимать! Для тебя такие вещи, может быть, сейчас и кажутся неуместными, неправильными, но нужно лишь немного подождать, и все постепенно начнет меняться. В мире так много людей, которые достойны твоей любви… — Я тебе сказал заткнуться, а не лезть в мою жизнь! — не выдержал он. Но мальчишка опасности не почувствовал и продолжил так же эмоционально, бесстрашно выдавать вещи, на которые не могло быть иной реакции, кроме как злости и раздражения. Арнольд не позволял такого никому, просто потому что никому никогда не открывался. Даже ей. — Нет! Потому что ты не понимаешь, а я хочу донести до тебя. Жизнь твоя продолжается, в ней осталось много прекрасного, просто оно пока для тебя кажется неважным. Но стоит хоть немного оправиться, перестать зацикливаться, как ты это увидишь. И не только то, что уже есть. Мир открыт, все перед тобой, нужно лишь набраться сил, сделать шаг и взять то, что тебе по нраву. И ты получишь свое, понимаешь? — Мне не нужно ничего понимать. Хватит уже! Голос прозвучал грозно и громко, ударил наотмашь, и где-то внутри взорвался огненный фейерверк, готовый сжечь и эмоции, и боль, и растерянное выражение лица Энтони. Все перестало иметь значение по сравнению с этим удивительно сильным чувством. Даже чувство стыда и собственного достоинства. Он резко рванул вперед, схватил Энтони за одежду, дернул в сторону, отталкивая. Не ожидавший подобного, тот споткнулся, стакан с чаем выпал из его рук, расплескивая горячую жидкость, и парень тяжело привалился спиной к бетонной стене единственного здесь строения. В больших глазах мелькнул страх — о, как же хотелось его увидеть, и вот, наконец, Арнольд свое получил. Кем считал его этот простофиля? Грустным мальчишкой-подростком, который ходит на крышу пострадать о неудавшейся любви? Достаточно с ним поговорить и все наладится? — Пытаешься строить из себя такого умного? Понимающего гораздо больше меня, поучающего, доброго? Но что на деле ты знаешь? Ты, жалкий отброс, который еще даже не жил! Все твои нравоучения, все истины, о которых ты вещаешь с умным видом, — лишь общепринятые нормы, о которых ты сам не имеешь ни малейшего понятия! Он оттолкнул Энтони в сторону, отчего тот едва не растянулся по бетонной поверхности. От злости так и трясло, дыхание стало тяжелым и хриплым, кулаки сжимались так сильно, что ногти впивались в кожу. Мальчишку хотелось ударить, испугать, чтобы сбежал сейчас же. Чтобы взглянул наконец в лицо той пропасти, вокруг которой так легкомысленно бродил, даже не додумываясь опускать глаза. Наверное, он долго шел к такому срыву, нужна была лишь искра для приготовленного пороха. Энтони выполнил эту роль очень мастерски, сам о том не подозревая. Злость прошла на удивление быстро, утекла мутной водой, словно кто-то открыл слив. Все так же тяжело дыша, Арнольд выпрямился, расправил плечи. К лицу постепенно вернулось более-менее спокойное выражение. Но на Энтони он продолжал смотреть с презрением. Однако тот не спешил его винить. Медленно, настороженно, не спуская с него взгляда, поднялся на ноги. Глаза его смотрели внимательно, только страх в них так и не появился. — Ну? — совершенно холодным голосом спросил Арнольд. — Теперь желание возиться с таким, как я, у тебя прошло? Несколько секунд Энтони молчал. Затем отряхнул куртку, поправил волосы и… покачал головой. — Мы ведь уже поспорили, — проговорил он, — а мне, в конце концов, нужен новый шарф. Такая реакция должна была разозлить, спровоцировать новый приступ злости. Вызвать что-то тяжелое, убийственно-презрительное. Но почему-то не вызвало. Энтони показался ему вдруг невыносимо смешным. С этим его упорством, с непонятной стойкостью, с мелочами, являющимися совершенно нелепыми в своей неважности, незначительности, с наивностью, которая поочередно то злила, то вызывала недоумение, то заставляла испытывать за него стыд. А злость уже выплеснулась, разлилась удивительно маленькой лужицей, чтобы выкорчевать себя всю. Неужели ее было так мало? Или все дело в тех слезах, что он уже пролил ранее черными безнадежными ночами? Стало словно бы немного легче. Будто лопнул мыльный пузырь, который долгое время мешал. — Надеюсь, тебе стало лучше, — словно прочитав его мысли, проговорил Энтони. Арнольд бросил на него косой взгляд. — Из-за тебя? Много на себя берешь. Тот пожал плечами и подошел ближе, явно намереваясь что-то сказать, но Арнольд покачал головой. — Уходи. Я хочу побыть один. — Но мы даже толком не поговорили. — Мы поговорили достаточно. Он бросил на мальчишку взгляд, который должен был остудить его пыл, но, кажется, его даже не заметили. — Может быть, пойдем в кафе, где я работаю? Хочешь еще чай? — предложил он, и глаза его снова засияли теплом и дружелюбием. Откуда его столько? Где он черпает силы? Где его гордость, в конце концов? — Нет. Я хочу, чтобы ты убрался отсюда. На лице Энтони мелькнуло недовольство, но быстро растаяло. Он гордо поднял голову, спокойно окинул его взглядом, запахнул на себе куртку плотнее. — Хорошо. Тогда до следующего раза? Конечно, отвечать он не посчитал нужным.