Весенний чай в подарок

Утро казалось пустым, как осеннее безоблачное небо. Был привычный ритуал чаепития, был компьютер, нехитрые и не очень законные манипуляции, ставшие уже давно единственным источником доходов. Сейчас он зарабатывал перепродажей дорогих автомобильных запчастей, не видев при этом ни одной из них. Все очень осторожно, чтобы не попасться, какая разница для клиента, готового платить немалые деньги, если в итоге сумма вырастет на 7-10, а то и 15%? Готовя себе завтрак, Арнольд размышлял, вспоминая вчерашний день. Зачем вообще ему нужна вся эта суета? Ах да, любопытство. Кажется, он все еще не полностью его удовлетворил. И это не то, о чем горячо разглагольствовал Энтони, утверждая, что нужно жить настоящим. Боль не ушла и не уйдет, она лишь была задвинута поглубже, как ящик в столе, полный бесценных бумаг. Стоит дать ей малейший шанс, и неумолимый комок в груди разрастается до размеров Вселенной, поглощая и самого Арнольда. Но сейчас свои эмоции он контролировал. Можно сказать, даже настроение его пришло в норму, насколько это возможно. Одевался Арнольд, думая об Энтони. Оценивая, размышляя, рассматривая издалека, словно дивное насекомое под стеклом, забавное и безопасное. Он глуп и прозорлив, делает крохотные шаги, чтобы не провалиться в кромешной для него тьме, но при этом безрассуден и рвется туда, где его ждут острые штыки. В его груди спрятано солнце, о котором он не подозревает, а оно может согреть любого, кто пожелает к нему потянуться. По-своему он привлекателен, и если бы они встретились раньше, возможно, им удалось бы подружиться. Что-то подсказывало, что Энтони могло захватить искусство, например, музыка. В прошлом, в далеком для себя мире, Арнольд играл на гитаре и сочинял короткие бритвенно острые стихи, для которых затем придумывал мелодии. Редкая отдушина в сложные времена, сейчас он уже не помнил, где бросил свой инструмент. Даже жаль, что внутри остались одни разбитые осколки. Нельзя подпускать мальчишку слишком близко — поранится о них. Два года прошло с тех пор, как все закончилось и Миранда ушла. Чем обернулся неземной восторг, одухотворенная красота, наделявшая смыслом каждый новый день? Усыпанные розовыми лепестками кости внезапно оказались просто полусгнившими зловонными останками, а медовая тягучая патока испарилась, оставив лишь едкий запах гнили и насмешливую память о том, что когда-то виделось ему долгожданным спасением. Наверное, так чувствуют себя наркоманы, очнувшись от забытья посреди серого, зловонного и неприглядного мира. Арнольд не знал и знать не хотел — разум себе он никогда не дурманил, даже алкоголь не любил. Возможно, из-за того, что пришлось наблюдать в детстве. Оказалось, что он до безобразия не подходил на ту роль, которую для себя выбрал. Это Миранда легкой птичкой плясала на чужих костях, свободно и непринужденно, словно не ведая, что под ногами — не бальный паркет. Они всегда были разными, только Миранда поняла это раньше него. Быть может, поэтому была безжалостной — смысл для нее имели лишь те, кто могут быть полезными. Даже свое последнее решение в отношении Арнольда, принятое из насмешливого самодовольства, она сопровождала легкой улыбкой и уже заранее смотрела в будущее. Свое. Арнольд был уверен в этом. *** На улице шел дождь, крупный и тоскливый. Он надоедливо барабанил по зонту сверху, лишая последних остатков уюта. Хотелось вернуться домой, обратно в плен к холодной полутьме с горящим монитором ноутбука и давно прирученной опасности его деятельности. Однако он все равно последовал к уже знакомому зданию. Не на крышу — так к нему на работу. Арнольд ощущал, что почти нашел какой-то ответ, что-то, пока недоступное, но уже стоящее рядом, так близко, в шаге от него. А потому испытывал потребность действовать, не слишком хорошо понимая причину. Пара часов пролетела на удивление быстро и легко. Спорить с мальчишкой было весело — он жадно все ловил, хватал испуганной рукой и отчаянно старался смазать, закруглить острые углы, выбелить, по его мнению, важные моменты, накинуть мягкое, пушистое одеяло, которого он и сам никогда не ведал. Откуда в нем все это? Путем расспросов удалось установить, что Энтони прожил отнюдь не радостное детство. В приюте такого не бывает, а над ним там еще и издевались. И какие-то вещи его явно сильно задели — настолько, что он не мог о них говорить. Старые раны лечить сложно. Но тогда тем более — откуда в нем все это взялось? Непонимание раздражало. Потому Арнольд был сдержанным, непривычно для себя осторожным. Не приближался, опасаясь того, что может за этим последовать, лишь изучал, намеренно подводя к тем вопросам, которые были для него ключевыми. С каким человеком, в конце концов, он связался? Ответ под конец он все же себе дал — с забавным, но очень глупым, полным отвратительного альтруизма и с совершенно растоптанной самооценкой. И при этом он источал нелогичный, неправильный оптимизм на уровне детского наивного упрямства. Он серьезен? Может, он только с Арнольдом такой мальчик-зайчик? Такие люди ведь часто лицемерят. И что вообще делать с этим человеком, активно набивающимся ему в друзья? Это же очевидно — лишить всех иллюзий. Рано или поздно такое все равно случится. Чтобы не смел больше совершать такие ошибки, не навязывался тем, кто готов его использовать, не несся с упертостью безумца в самое пекло бездны. Ну кто же ему виноват? Энтони еще повезло, что он не был знаком с Мирандой. Простачков она щелкала, как орехи, перемалывая их кости и безразлично оставляла за спиной то, что осталось. *** Сегодня дождя не было. С неба светило чрезмерно яркое солнце, от которого даже в тонкой приталенной куртке становилось жарко. Арнольд шел, опустив голову, не желая встречаться взглядом с прохожими, а также видеть постепенно расцветающий город. Жаль, что сейчас стояла не осень, ноябрьские голые деревья и серое небо выглядели бы намного уместнее. На крыше тоже было солнечно. Каждый раз, ступая на гладкую бетонную поверхность, Арнольд думал о том, что она наверняка часто сюда приходила. Ей не мог не понравиться этот великолепный вид, легко дарующий ощущение безграничной власти. Если в этом здании находился ее офис, что мешало ей подниматься сюда каждый день? Если бы они могли еще хотя бы раз встретиться. Все те слова, что копились десятками, сотнями, тысячами, они бы не повисли безнадежным, мертвым грузом, от которого никогда уже не избавиться. О чем она думала? Что тяготило ее в последние дни? Какими были мысли, когда пришло понимание — даже ее кому-то удалось переиграть? Изменилась ли Миранда, появилось ли в ней что-то человечное, что она не стала бы за ненадобностью топтать туфелькой на высокой шпильке? Вспоминала ли она те годы, когда все они были вместе — странная, чудаковатая компания, в которой ни у одного не было чистых помыслов? Мэтью с его дурацкими шутками. Сол с постоянным недовольством. А он сам? Хоть что-то она о нем думала? Несколько минут Арнольд просто гулял по крыше, осматриваясь по сторонам. Тут было тихо и ветренно, как всегда. Он бросал тоскливые взгляды вниз, на живой город, отделенный от него незримым стеклом. Он сидел на холодной перекладине, прислонившись спиной к стене бортика, закрыв глаза, и слушал ветер. Он перебирал в уме бесценные осколки памяти, но с ними легче не становилось — напротив, и пришлось бросить эту затею. Мальчишки все не было. Арнольд прождал пару часов, и в нем копилось раздражение, которое делалось все более явным с каждой минутой. Конечно, Энтони не обязан сюда приходить. Он и сам говорил, что у него есть дела. Да, он боится что его новый друг натворит глупостей, что разбитое сердце и пережитое горе станут для него смертельным приговором. Он даже пошел на сомнительное пари, не имея шансов выиграть. Конечно, упрекать его в чем бы то ни было глупо. И тем не менее, прямо сейчас Арнольд испытывал неприятное чувство неоправданных ожиданий. Минуты шли, солнце медленно плыло по небосводу. Скука все ощутимее давила на плечи, и мысли незаметно наполнялись знакомым мраком. Долгие, размазанные до тонкого слоя минуты, наполненные пустым ничем, потонуть в них он мог бы и дома. Беззвучный вздох показался ему слишком тяжелым. Арнольд спрятал лицо, закрыв его ладонью. Возникло внезапное желание, которое не посещало его очень давно — взять в руки гитару и облечь эмоции тонкой, пронзительной мелодией, ударить пальцами по струнам, высвобождая самое темное, самое искренне. Дверца на крышу тихо скрипнула. Шаги по бетону были такие осторожные, словно отдавали чувством вины. Он пришел. На душе отлегло. Сердце сильно ударилось о ребра — дождался, наконец-то. — Привет? — нерешительно проговорил Энтони, проходя к нему, удивленно хлопая глазами. — А почему ты сидишь на полу… — Тебя забыл спросить, где мне сидеть, — фыркнул Арнольд, внимательно всматриваясь в полное беспокойства лицо. Энтони под его взглядом сконфуженно опустил глаза, вжал голову в плечи. Закушенная губа явно говорила о чувстве вины. — Прости, я немного задержался. По работе пришлось, а потом ко мне пришла подруга, я кое с чем ей помог. Уже все в порядке. Он говорил это с улыбкой, словно она способна была отменить все его промахи. Знал, ну конечно, что может полагаться на свое обаяние, и понимание этого вызвало волну раздражения. Потому что возникло неприятное ощущение — купился. Арнольд резко поднялся, распрямил спину. Отвечать не хотелось, потому он, сунув руки в карманы куртки, прошелся к противоположному краю крыши. Внизу виднелись две стоявшие рядом высотки, сквер с только начавшими зеленеть деревьями сбоку, оживленная трасса и торговый центр через дорогу в форме безвкусной зеркальной коробки с аляповатым конусом сверху. — Я тебе чай принес, — снова заговорил Энтони, остановившись рядом, — в этот раз с жасмином, ромашкой и розой. Я попробовал сегодня такой на работе и мне показалось, что по вкусу он очень напоминает весну. Надеюсь, тебе понравится. Он протянул стакан с воткнутой в него трубочкой, и машинально Арнольд его принял. Забавно, как отчаянно Энтони старался связать настоящее, соединить внешние его проявления с чувствами и эмоциями. Это то самое, за что, по его мнению, можно зацепиться? Во всех действиях должен быть смысл, даже с хаотичными метаниями Энтони. — Я понял, что фруктовые вкусы ты не любишь, — продолжал тот, — манговый, кажется, ты забраковал. А вот чистый чай вчера пил с удовольствием. Потому, возможно, с травяными вкусами тебе тоже понравится. Перед тем, как ответить, Арнольд попробовал напиток. Все еще сладко, но вкус показался деликатно нежным и в самом деле очень весенним. Такие нравятся сестре. — Этот лучше, — кивнул он с нарочитым равнодушием. — И я тут еще кое-что принес… Энтони умолк, принялся копаться в сумке, холщовой, переброшенной через плечо, украшенной дурацким значком с песиком — наверняка подарок какой-нибудь девчонки, купившейся на улыбку. Пока не достал два пестрых флаера. Он гордо продемонстрировал их Арнольду, не сдержав улыбку. — Это билеты на несколько аттракционов в городском парке. Я получил их на работе. Так вышло. Что-то вроде поощрения сотрудников. Так вот, я подумал, что мы могли бы… Сначала не верилось. Он что, в самом деле решил позвать его… Арнольд усмехнулся, и получилось жестко, иронично, колко. — Отправиться кататься вместе на карусели рядом с кучей детворы? Ты хочешь устроить комедию там, где без этого можно было бы обойтись? Расстроился — Арнольд заметил это и невольно позлорадствовал. — Ты меня разочаровываешь, — подлил он масла в огонь. — Но там не только для детей аттракционы. Там еще есть кафе, к примеру. Тир. Есть большое колесо обозрения, самое высокое в городе! — Выше, чем этот дом? — усмехнулся Арнольд. — Почему ты спра… — Энтони умолк на полуслове и мрачно нахмурился, — ладно, я понял. Мы никуда не пойдем. Повисла тишина. Она была почти досадной. Холодный ветер показался каким-то особенно злым, будто он стал способным выдувать любое возможное тепло. Но ведь тепла и не было? Так о чем сожалеть? Он прямо посмотрел в лицо Энтони. Плотная маска, которая давно сидела, как влитая, дала сбой — потому что он сам так решил. Пусть смотрит и видит, что снова, в который раз уже, совершает ошибку. Но Энтони пил чай и виновато улыбался. — Извини, что сказал глупость. Этого места, конечно, достаточно. И помни, в кафе тебе тоже будут рады, приходи. Мне кажется, тебе понравилось, разве нет? В следующий раз закажешь не только чай. Он так тараторил, что от него почти разболелась голова. — Придурок, — фыркнул Арнольд, и сам удивился, как мягко это прозвучало.