Весенний чай в подарок

Сны в эту ночь сыграли с ним злую шутку. Арнольд проснулся еще затемно, широко распахнув глаза, полные ужаса. Дыхание со свистом разрывало грудь, тело бил озноб. Ему снилось детство в самых худших, самых отвратительных его проявлениях. Наиболее кошмарные воспоминания из прошлого настигли внезапно, ударив сильно и глухо, словно обухом топора. Пьяная мать, истязающая маленькую сестру, последние деньги, которые у него отбирают, лишая возможности приготовить ужин, а затем — голодный вечер и обиженные, полные незаслуженной вины глаза Сильвии, прижимающей к груди единственную оставшуюся у нее игрушку — старую плюшевую собаку. Он старается, он всеми силами хочет помочь, защитить, вырваться, но лишь бьется, как рыба на берегу, лишенный возможности выживать. Чувства — страх, беспомощность, тупая, бесполезная злость и отчаяние. А затем — изящная, словно кобра, рука, перекрывающая воздух в груди, глаза, смотрящие прямиком в душу, от которых не скрыться, яд, насквозь прожигающий кожу так, что она плавится, обдавая запахом паленой плоти. Больно, цепкие пальцы схватились за самое нутро и тянут, давят, желая отобрать то последнее, что осталось — жизнь, за которую он когда-то дико, с остервенением боролся… — Она ведь все равно тебе больше не нужна. Не может женский голос, нежный, любимый, звучать так жутко. — Нет! Крик, полный отчаяния, за которое было бы так стыдно. Но перед ним снова стояла лишь чернота комнаты, безмолвная и пустая. Глаза не сразу сфокусировались на потолке, все еще видя перед собой ее. А сердце колотилось так часто, что по коже бежал озноб, хотя было жарко. Кошмар. Это просто ночной кошмар. Очередной сгусток пережитых эмоций, оставляющий в горле горький табачный привкус пустоты и боли из-за безнаказанной несправедливости и проглоченной, бесполезной обиды. Арнольд проснулся и решил, что спать больше не хочет. Сварил кофе из запасов сестры, которая все еще не вышла из комнаты, затем закурил. Вышел на балкон, оценив, как рано утром сыро и неуютно на улице. Закрыл глаза, подставляя лицо весенней свежести. Горький кофе по-настоящему бодрил. Это ее любимый напиток, и вот, Сильвия тоже пьет его по утрам. Арнольд предпочитал чай, черный или зеленый, но перед началом работы все еще иногда выполнял этот ритуал и ставил на плиту турку. Знакомая горечь помогала проснуться, настраивала на работу, лишала угрызений совести. Островок зыбкой безопасности из прошлого, блеклый привет от полузабытой атмосферы. Черный крепкий кофе, без сахара, иногда — щепотка корицы. И кухня, просторная, пустынная, за круглым деревянным столом в ее центре всегда было так одиноко. Может быть, поэтому здесь так легко работалось. Вскоре на кухню вышла Сильвия. Младше его на полтора года, она уже поступила в медицинский колледж и теперь усердно училась. Вечерами часто уходила на подработку, хотя деньги у них и так теперь всегда были благодаря Арнольду. Казалось, она чувствовала, что заработок братца не очень законный, и потому стремилась обеспечить себя сама. На эту тему они, как правило, не говорили. Давняя традиция, возникла с тех пор, как Сильвия еще пыталась задавать вопросы, в ту самую пору, когда Миранда только-только появилась в его жизни. — Доброе утро, — сонно пожелала она и поставила и себе турку на плиту. Такая тонкая, трогательно уютная в мешковатой одежде, с растрепанной копной черных волос, небрежно собранных в пучок. Дома она выглядела как подросток-бунтарь, хотя на людях всегда — пример идеальной девушки, аккуратной, опрятной и вышколенной. У нее немало поклонников, но она ни с кем не желала заводить отношения. И на тему говорить отказывалась, подчеркивая, что интересует ее только учеба. Может, просто насмотрелась, к чему приводит влюбленность, на примере братца. Арнольд улыбнулся ей, оторвался даже от работы, чтобы поинтересоваться — как спала, все ли хорошо, как дела с учебой. Оставшиеся крохи ценного-светлого-важного, он берег их, как мог. — Я сегодня ухожу на весь день, — проговорила она, топчась у плиты, — сначала две пары в колледже, потом мы с подругой отправимся погулять и выбрать подарок ей на день рождения. Скорее всего, останусь у нее с ночевкой. — Вот как. Это сейчас она позволяет себе подобное. Совсем недавно Сильвия боялась из дома выйти лишний раз, опасаясь, что брату или станет хуже, или он с собой что-нибудь сделает. Никогда Арнольд не позволял себе лишнего с сестрой, вел себя спокойно и чуть отстраненно, особенно когда мир только залило липкой тьмой. Он держал бесценного близкого человека как можно дальше от самых неприятных своих переживаний, но ведь так легко было и оттолкнуть ее. Арнольд знал, что Сильвия плакала из-за него. Знал, что она тихо переживала и боялась сделать неверный шаг, видя, каким хрупким, тонким и ломким стал тот, кто обещал ее защищать. Возможно, какое-то время сама его защищала — его сестра была сущим ангелом, хотя себя, конечно, никогда таковой не считала. — А ты будешь дома сегодня? — поинтересовалась Сильвия. — Нет. Она едва заметно улыбнулась и кивнула. Сильвия может замечать многое, не задавая прямых вопросов. Например, то, что брат ее теперь часто с кем-то переписывается. Новый друг? Кто-то из прошлого? Она ведь могла спросить, но предпочитала наблюдать. — Тебя часто не бывает дома в последнее время, да? — поинтересовалась она аккуратно, подсаживаясь к нему за стол со своей чашкой кофе, а затем тонкой струйкой вливая в него сливки из пакетика. — Ты заметила, — он тоже не сдержал легкую улыбку. — Угу. Все в порядке? Нет. Не в порядке. Вряд ли когда-то будет. Но ее вопрос звучал иначе, и ему было что на это ответить. — Да, все хорошо. — Если это действительно так, — она отпила немного кофе — уютная, добрая, мягкая, но с таким острым, внимательным взглядом, — то я очень благодарна этому человеку. Ну а ты, братишка, куда круче, чем пытаешься казаться. Он тихо рассмеялся, прикрыв ладонью губы. А ведь могла бы и промолчать! Однако хорошо, что делать этого не стала. *** После завтрака, отправив сестру на пары, он начал собираться и сам. Арнольд ощущал себя странно — в какой-то мере ему было даже любопытно, как пройдет сегодняшний день. Какими он отзовется эмоциями, всколыхнет ли в душе хоть что-то, вызовет ли давно забытые воспоминания? Он не был в парке развлечения с детства, когда однажды попал туда случайно вместе с родителями приятеля. С тех пор прошло уже больше десяти лет. Что сегодня будет? Что еще придумал Энтони, ему ведь хватит и наглости, и запала на любую глупость. Вчера он удивил его дважды — один раз разочаровал, когда начал вещать банальности про весну — время обновлений. А второй раз… да зачем, почему он побежал за ним, когда с ним мило ворковала девушка, с которой ему явно комфортнее? Это читалось в глазах обоих, это сквозило в их голосах, словах, улыбках. Незаметная забота, бережные жесты, тепло внутри каждого, безграничное, светлое, давно выветрившееся из самого Арнольда. Энтони бы беречь эту солнечную девочку, так робко державшую его за руку, но он оставил ее за спиной и побежал вслед за ним. И потом брел рядом, улыбался, говорил милые, теплые вещи, словно не чувствовал, в какую пропасть его может затянуть. Это было так неправильно. Так сладко. Самое темное внутри ликовало. У Арнольда не было ни единой причины скрывать это от себя. Нить между ними разорвать — легче легкого, но вот… когда он это сделает? Сейчас оба ее понемногу укрепляли, и у каждого на то была своя причина. Плохо ли это? Пока не вызывает беспокойств — едва ли. Именно поведение этого дурня побудило принять решение там, в парке. Ну погуляют они вместе среди толпы детишек и шумных аттракционов, разве что-то из-за этого изменится к худшему? И вместе с тем… а сколько таких уступок он уже сделал? Начиная с того, что позволил вмешаться в свою жизнь? *** На улице разлилось весеннее тепло, успешно прогоняя остатки задержавшейся промозглости. Солнце начало едва ощутимо припекать, облака спешно покинули небо, открывая его бело-голубую глубину, нагоняющую мысли о лете. И с пальто, и с курткой пришлось расстаться, а в зеленой рубашке с черными разводами Арнольд ощущал себя непривычно оголенным, словно его лишили любимой брони. Энтони также преобразился, теперь на нем была легкая клетчатая толстовка, в карманы которой он сунул руки, и джинсы. Стоял и улыбался — тепло, широко и очень глупо, неотличимый от прочей толпы довольных посетителей. — Привет! — махнул он Арнольду рукой. — Ты быстро! Смотри, погода отличная! Спасибо, что пришел! Снова несет какой-то бред с самого начала — набор случайных слов, глупых фраз, которые, вероятно, использует со всеми. Нет в нем ничего необычного, уникального, и Арнольд снова и снова себе это повторял. — Глупо меня за такое благодарить, ведь я сам вызвался, — отозвался он, — идем. Покажешь мне то, что намеревался. — Ага! Откровенно говоря, идти в парк совсем не хотелось. Там было пестро, многолюдно и шумно, в нос поочередно били запахи сладкой ваты, выпечки, женских духов и пыли. Но большая часть аттракционов располагалась в тени деревьев, которая давала блаженную прохладу. Они шли по наименее людной части, Энтони уже пробрался к одному из ларьков, купил себе мороженое и теперь бездумно болтал о каких-то пустяках. Все это можно было исправно пропускать мимо ушей и размышлять о своем. Например, вернуться к утреннему сну и задуматься о том, почему он увидел нечто подобное. — …и тогда я решил, что рано или поздно сюда попаду, — звучал где-то на фоне голос мальчишки, и он невольно к нему прислушался, — хоть я, конечно, уже далеко не ребенок, но мне всегда было так интересно побывать в парке аттракционов! Арнольд повернул к нему голову, выражая хотя бы толику заинтересованности. — Хочешь сказать, что никогда тут еще не был? — А я тебе о чем рассказываю! — недовольно насупился Энтони. — Ты меня не слушаешь, что ли? — У нас не было уговора, что я слушаю всю твою болтовню, — усмехнулся Арнольд. — А это уже нечестно! Как мне тогда тебя переубеждать… — Не знаю. Это твои проблемы, — пожал плечами он, снова невольно улыбаясь. От возмущения Энтони даже раскраснелся. — Ну нет, это несправедливо! — возмутился он. Арнольд пожал плечами и нахально хмыкнул. — Несправедливо на самом деле то, что мы не договорились о сроках. Не шло никакой речи о том, сколько у тебя времени. — Мы можем договориться прямо сейчас, — развел руками Энтони, едва не уронив свое мороженое. — Еще чего. Обойдешься. Они медленно продвигались куда-то вглубь парка, мимо разноцветных кафе, и Арнольд поймал себя на мысли, что не испытывает ни единой негативной эмоции. Ни раздражения, неизбежного в таком скоплении народа, ни желания поскорее отсюда уйти. Никакого ощущения бессмысленности, подавленности, перекрывающей все грусти. И дело не в том, что ему стало вдруг весело или понравились парки аттракционов. Он всего лишь испытывал любопытство, и оно позволяло делать шаг за шагом. Зато Энтони, похоже, вознамерился ему отомстить. Потому что в следующее мгновение схватил его за руку и потянул к одному из аттракционов. — Идем, — проговорил он, — давай покатаемся на горках. Горки! Но ведь это совсем для малышей? Вслух этого он так и не сказал и позволил утащить себя к кассе. Они купили билет, встали в очередь. Энтони болтал о какой-то забавной ерунде, а Арнольд вслушивался в его голос, но никак не слова. В нем было что-то от весны — нет, не той, что ласковая, нежная и долгожданная. Весны, которая падает на голову, когда ее не ждешь, когда сердце замерзло, а лучи назойливо лезут в лицо, вынуждая вынырнуть из уютного мрака, проснуться, увидеть все самые потаенные уголки души, безжалостно освещенные солнцем, ужаснуться. Если бы Арнольд еще сочинял музыку, он посвятил бы Энтони песню, так и назвав бы ее — «Весеннее солнце». И, конечно, этому придурку бы она не понравилась, но он все равно отыскать бы в ней то, что ему хотелось. Энтони и сейчас явно наслаждался их прогулкой. Глаза его горели, он, не стесняясь, радовался, словно был одним из тех ребятишек, которых тут выгуливали родители. Смотрел внимательно, с восторгом, желая приобщиться к как можно большему числу развлечений. На горках они прокатились довольно быстро, затем отправились на другой аттракцион, после него постреляли в тире, а затем пошли на еще одни горки. Арнольд все ждал, когда же иссякнет эта батарейка, но об этом не шло и речи. «Какой же ты еще ребенок», — так и подмывало сказать, но слова почему-то не желали срываться с губ. Наблюдать и делать выводы было куда интереснее. И думать. Потому что мысли вдруг перестали душить и пугать. Кроме некоторых, очень непривычных. Был бы Энтони таким же довольным, если бы отправился сюда с той рыжей девчонкой? — Тебе весело? Вот это все — тебе тут нравится? — все же спросил Арнольд, когда они сидели на лавке в тени после очередного аттракциона. Энтони осторожно, робко ему улыбнулся. В такие моменты лицо его выглядело по-настоящему красивым. Улыбка шла ему, чудесным образом заливая простенькие черты благородством. — Конечно. Тут, оказывается, так чудесно, столько всего. Мы и половину, наверное, еще не обошли, — он вдруг умолк, лицо его посерьезнело, словно он вспомнил о чем-то важном, о чем надолго забыл, — ох, прости, я тебя утомил? Арнольд хмыкнул. — Так ты подумал об этом только сейчас? Взгляд Энтони тут же отвел, брови его виновато сошлись на переносице. — Ну да. Я немного увлекся. Мило. Это было невероятно мило, и Арнольд обвинил бы его в намеренном флирте, если бы не был так четко уверен — Энтони с ним сейчас искренен. — Ты сожалеешь, что пришел сюда со мной? — задал вместо этого он вопрос. И натолкнулся на удивленный чуть растерянный взгляд. — Жалею? Нет, конечно. Говорю же, мне тут нравится. Но я пока веду себя так эгоистично. Возможно, я все же смогу найти что-то такое, что будет тебе интересно. Пока, правда, не знаю, что это. Ты, кстати, не голоден? Может, хочешь зайти в кафе и выпить чаю? Подозрения оправдались — он и в самом деле не задумывался ни о чем лишнем. Восторг, веселье, чувство вины — все это было настоящим. Как и сожаления по поводу этих эмоций. Откуда у него столько сил и энергии быть таким? Арнольд видел в нем две крайности. Поведение Энтони постоянно между ними варьировалось. Вопиющая наивность, дешевая простота пополам с бравадой и никому не нужным оптимизмом. И нечто другое, более трогательное, неожиданное, свежее, как дуновение прохладного ветра на дне затхлого ущелья. Это его доброта, самоотверженность, которая, казалось, не имеет никакого смысла, но, тем не менее, она существует. Все это было дивным, новым и потому отчасти пугающим, относиться к такому можно было лишь с недоверием и скептицизмом, отгораживаясь с опаской. А еще… — Идем, — Арнольд поднялся с лавки и направился к кассам. Одна идея у него уже появилась. — Куда? — удивился Энтони, но послушно за ним последовал. — Домой, конечно, — пошутил Арнольд, — а как сам думаешь? Мы опробовали еще не все аттракционы. — Ну да, но у меня не было цели… ты чем-то заинтересовался? Он умолк, когда в руку его лег билет на колесо обозрения. Почему бы и нет? Конструкция тут была огромная, а колесо считалось одним из самых высоких в стране. К тому же, там не трясет и относительно спокойно. Можно отдохнуть от шума и детских криков. — Тебе хочется туда? — тихо спросил Энтони, на что получил лишь неопределенное пожатие плечами. — Идем. В кабинке колеса обозрения было даже чуть прохладнее, но куда более ценной для Арнольда оказалась тишина. Он опустил веки, расположившись поудобнее, и пока Энтони восторгался тем, как тут уютно, «как круто и продумано все сделано». Кабинка тем временем мягко качнулась и размеренно поплыла вверх, отгороженная от мира надежным стеклом. Арнольд беззвучно вздохнул и с ленивым любопытством посмотрел вниз — земля медленно удалялась, уже виднелась крыша помещения, где они купили билет. — Будет, что вспомнить потом, — продолжал болтать Энтони. Мелькнула мысль, что ни разу Арнольд не видел, чтобы он так часто и искренне улыбался. Это было мило и совсем ему непонятно. Что же такого необычного в парке развлечений? Особенно когда тебе уже не 10-12 лет. — Толпу детей, крики зазывал и жару? — хмыкнул он. — Да хотя бы это! — он развел руками. — Смотри, вот, мы тут, обоим сейчас относительно хорошо, мы никуда не торопимся и катаемся на аттракционе. Это не так уж и плохо, разве нет? Слова его вызывали странный покой, какое-то нереалистичное умиротворение. Может, не только слова, но и его голос или даже просто его присутствие. Будто бы оказался в коконе, до ужаса хрупком, но уютном, словно вернулся домой после долгого отсутствия. Волна непривычных эмоций поочередно то усыпляла бдительность, то напротив, вызывала тревогу, и сейчас они сделались особенно заметными. — Что люди находят в подобных развлечениях? — задал он вопрос, чтобы отвлечься. — Разве не чудесно оказаться с дорогим человеком в такой кабинке, подняться высоко-высоко, осмотреть весь город, а потом делиться впечатлениями? — Меня должно все это как-то впечатлить? — Арнольд фыркнул. — Нет. Но, быть может, поднять настроение, заставить о чем-то задуматься. Почему бы и нет? — О чем думаешь сейчас ты? — решил он перевести разговор подальше от опасной темы. Видимо, вопрос заставил Энтони задуматься. Он закусил губу, пригладил растрепавшиеся пшеничные прядки волос, посмотрел куда-то вниз, за стекло. Он казался потерянным и при этом до странного расслабленным. Губы сложились в легкую полуулыбку — если не приглядываться, можно и не заметить. — Все это очень похоже на свидание, разве нет? — мягко проговорил он. Его слова несказанно удивили. Эту тему он ранее тщательно игнорировал, избегал даже мысленно. Энтони же вообще предпочитал не трепаться лишний раз о личном, учитывая, что вопрос этот его задевал. Не влюблялся, девственник, может, даже никогда не целовался… неудивительно. Ну так почему свидание? Неужели он думал об Арнольде в таком качестве? Это было бы забавно, но совершенно бессмысленно. — Я никогда не ходил на свидания, — внезапно для себя признался Арнольд. И заметил удивленный взгляд. Ведь были разговоры о влюбленности, нет, о любви, за которую можно умереть, и теперь его слова, должно быть, звучали на их фоне крайне глупо и странно. Но вопросы задавать Энтони не стал. По взгляду было понятно — не потому что забыл, а потому, что хватило деликатности. — Я тоже не ходил, — проговорил Энтони, — только слышал. Могу предполагать, как это может быть. Что вообще отличает свидание от простой прогулки с другом? Хотелось рассмеяться, но мягко, так, чтобы не обидеть. Арнольд позволил себе только легкую улыбку. — Наверное, увлеченность друг другом. — Точно. Конечно, никаких свиданий с Мирандой не было и быть не могло. Она говорила, как он ей дорог — но это и все. Их отношения были совершенно другими, далекими от романтики. Правила игры никто не объяснял, но они были четкими и начали действовать сразу же, как только пришлось в них включиться. — Значит, что-то общее у нас есть, — улыбнулся Энтони. Былая антипатия к нему вдруг стала такой незначительной, а может, он и вовсе ее придумал. Недовольство, желание что-то доказать, подмять, раздавить, удовлетворить собственное раздражение, уничтожив этот самый раздражитель — темные, гнетущие чувства тоже растворились, момент поглотил их, растопил всеобъемлющим светом. Не поддаться стало трудно, но ощущение его неправильности прошло, так и не возникнув. Была ли вообще эта тьма? Может, он ее придумал? Арнольд поднял руку, заправил за ухо Энтони золотистую прядку, заметив, как широко распахнулись его глаза. Отстранится, может, возмутится, скажет что-нибудь? Нет, ничего подобного, он просто смотрел, не отводя взгляда, словно оказался вдруг заворожен. — Так вот что чувствовали жертвы Медузы Горгоны, — прошептал Арнольд очень тихо, совсем не скрывая усмешку в голосе. — Что?.. — Взгляни на себя. Ты застыл, как каменная статуя. — Ох… У Арнольда сердце колотилось так громко, что он был уверен, это может услышать и Энтони. В груди трепыхалось что-то до пугающе радостное, словно узнал отличную новость, но пока ни с кем ею не поделился. — Ты боишься меня? — спросил вдруг Арнольд. Вопрос был необдуманный, сорвавшийся с губ торопливо и бессмысленно. Такой же поспешный, как и движения ранее. Его даже можно было не задавать — ответ слишком очевиден. — Нет. Это не страх. — А что тогда? Энтони наконец отвел взгляд. Лицо его приобрело пунцовый оттенок еще раньше, а теперь совсем залилось краской. Снова возникла мысль — какой же он мальчишка. Недостаток опыта в чувствах, переживаниях, понимании других людей чувствовался так явно, что это снова казалось забавным. С ним можно улыбаться до бесконечности, он и не поймет причину. — Непонимание? Недоумение? Я… правда не могу тебя понять, — ответил все же Энтони. Доверительный голос, слишком очевидное смущение, но вместе с тем проявленное доверие подкупало. Арнольд цеплялся за чужие эмоции, не замечая, какими важными они вдруг стали. Сам ведь давно их не испытывал, и вот сейчас словно ожил в чужих глазах. Не испытывал… не позволял себе испытывать. Закрылся, потому что сам так решил, потому что не видел иного выхода. И это было правильно, как наказание за ошибку, о которой никто мог и не знать, но собственную память ведь не обмануть. — Какой жалкий, — мягко усмехнулся Арнольд, нечаянно допустив неточность — о ком он говорил? Но все же добавил затем тихо, проникновенно, — я тоже. Голова кружилась. Не от высоты, не от мерного покачивания кабинки и мелькающих за толстым стеклом крыш зданий. Неправильное место, может быть, и идея ужасная, сейчас он видел это, а тогда — поддался порыву. Здесь слишком тихо, уединенно, спокойно. Атмосфера теплой беззаботности. Ошибкой было приводить сюда мальчишку. — Мне кажется, ты намного лучше, чем о себе думаешь, — внезапно проговорил Энтони. И он делал только хуже, но, конечно, о том не догадывался. — Это не так, — сразу, быстро, скороговоркой. — Поверь мне. Я просто… понял, что хочу, чтобы ты был счастлив. Ты чудесный, ты достоин этого. Сожаление и стыд смешались, расцвели в груди колючей розой, запирая воздух, и Арнольд безвольно обмяк на своем сидении. Он не желал видеть, слышать тоже не хотелось. Секунды поползли маленькими бесконечностями. Можно отгородиться от чудовищного, и это будет правильно. Но как заставить себя отгородиться от теплого, светлого, приятного? Словно яд разлился там, где о нем никто и помыслить не мог, затек в самое святилище, отравив незаметно и очень сладко. — Ты в порядке? — осторожно поинтересовался Энтони. — Конечно. Может, чуть устал. Мы уже опускаемся? Отлично. — Тебе… все-таки не понравилось? Ты сожалеешь? Арнольда его слова удивили, он поднял глаза, всматриваясь в это лицо. Искреннее беспокойство уже не раздражало. — О чем сожалеть? Я сам сюда тебя позвал. Не неси чушь. Но ты прав, я устал. Этот аттракцион был последним. Может быть, лишним. Они сидели в тишине, слушая только, как шумит ветер и поскрипывает металл у них над головами. Магия редела, но никак не желала рассеиваться окончательно. — Нет, — проговорил вдруг Энтони тихо, но решительно. А когда Арнольд поднял на него глаза, их взгляды столкнулись, и он повторил: — нет. Не лишним. Оба уже ступили на землю и могли неторопливо направиться к выходу, но именно в этот момент случилось нечто, кардинально нарушившее планы. Где-то между лопатками холодком коснулся чужой взгляд. Арнольд почти поймал его, обернувшись — резкий, наблюдающий, затерянный в толпе, а потому практически неразличимый. Поймал — и тут же потерял. Если человек и был, то он удивительно мастерски скрылся. Но остался след, мутный, тяжелый, словно масляное пятно на стекле. Сердце в груди сильно заколотилось. Переживания вмиг переменились, но он постарался взять себя в руки. Невозможно. За ним не стали бы следить тут, в людном месте. И он осторожен. Он не допускает ошибок. Однако… — Уходи из парка немедленно, — тем не менее, сказал он Энтони. Настроение его не осталось без внимания. Зеленые глаза вмиг посерьезнели. — Что случилось? — Ничего. Но тебе нужно уйти прямо сейчас. Не иди за мной, не оглядывайся. Отправляйся по людной части парка к выходу, а оттуда сразу в метро. На лице Энтони отчетливо читалась тревога, и неудивительно. Но объяснять ему было нечего. По крайней мере, здесь. — Почему? Что ты мне не рассказал? — То, что все равно тебя не касается. Ты меня слышал? Уходи! К счастью, больше повторять не пришлось. Энтони умел ловить настроение, ровно как и умел быть послушным — иногда. — До встречи, — бросил но на прощание, задержал взгляд, а затем растворился, исчез, как мираж в пустыне, оставляя Арнольда одного в сжимающейся толпе. «Если она еще будет — встреча», — мелькнуло в голове.