Весенний чай в подарок

Очередное утро снова началось с чашки кофе с щепоткой корицы. Насыщенный пряный вкус бодрил и настраивал на перемены — во всяком случае, на то, что в этот день что-то пойдет не так, как должно по плану. Уже пошло. Арнольд хмуро пил горький напиток, наблюдая, как утренние солнечные лучи ползут по столу, пробираясь к оставленной на нем со вчера чашке. Чай тут всегда пили только они с сестрой вдвоем. Когда в последний раз в этот дом приходили гости? Были ли они когда-нибудь у Арнольда? Он снова проснулся очень рано — разбудил кошмар, они что-то зачастили. Поднялся, посмотрел на сладко спящего на диване мальчишку, ткнувшегося носом в подушку — постоял так минут пять, наверное, — слишком уж чужеродной и странной была картина. Затем отправился на кухню пить кофе. Сильвия вечером написала, что вернется лишь во второй половине дня. Как бы она, должно быть, удивилась, застав в квартире спящего незнакомца. Нельзя такое допустить — лишних вопросов отчаянно хотелось избежать. Кофе сегодня показался ему куда вкуснее и насыщеннее. И пилось легче, чем вчера, он даже не морщился. Наверное, потому, что добавил к напитку, помимо приправы, еще сахар и сливки по примеру сестры. Вкус стал мягким и приятным. Но мысли не прояснил и раздражение не снял. Оставлять Энтони с ночевкой не планировалось. Сначала они пили чай, затем разговорились — так, ни о чем, темы появились сами, ни одна из них не казалась важной. Почему вообще такому мальчишке интересно обсуждать поэзию, которую он никогда не читал? Почему глаза его загорелись, когда Арнольд предложил исполнить одну из старых песен, слова которой пришлось несколько минут вспоминать? Фальшивое «ну ладно, послушаю» он распознал бы безошибочно, а Энтони даже не в чем было упрекнуть. — О чем бы ты написал, если бы сейчас еще создавал песни? — спросил он зачем-то. И вынудил задуматься. О чем? О густой черной жиже океана, затопляющей одинокий парусник вдали от берега? О бездонной пропасти, пожирающей саму себя? — О солнце, — проговорил он, — со слепяще яркими лучами, которые не спрашивают, не щадят, а падают на голову обжигающим столпом света. — Кого могут обжечь солнечные лучи? — Энтони зачарованно его слушал, но обмануться себе не позволял. — Создания ночи, — пожал плечами Арнольд, — ведь это художественный вымысел. Удивительно, но Энтони не задавал вопросов. «Было опасно и я сделал все, чтобы избежать неприятностей» — этих сухих, совершенно непонятных слов ему оказалось достаточно. Где же упрямое желание докопаться до правды? А потом внезапно стало поздно. Да и мальчишка выглядел бледным, он старательно не показывал этого, но, похоже, у него кружилась голова и он чувствовал себя неважно. Вызвать такси и отправить его домой было бы верным решением, но Арнольд настоял на том, чтобы он остался ночевать у него. А сегодня вспоминал вчерашнее решение с непониманием и недоумением. И не знал, как к этому относиться. Слабость он себе не позволял, но это… можно ли считать слабостью? Часы показывали уже девять утра. Пожалуй, хватит ему тут спать. Приготовив еще одну чашку кофе, Арнольд взял ее в руки и отправился к дивану. К тому моменту Энтони уже перевернулся на спину, прижав к груди одеяло, и болезненно морщился. Губы его приоткрылись и подрагивали. Подойдя ближе, Арнольд безошибочно определил нечто знакомое. Ему снился кошмар. Он присел на диван рядом, размышляя, как поскорее его разбудить. Пощечина, как в машине, явно не подходила, к тому же, разбуди кто так самого Арнольда после кошмара, он не простил бы его. Как бы ему самому хотелось, чтобы его в такой момент разбудили? Он поставил кофе на столик, потянулся к Энтони. Коснулся рукой волос, погладил, убрал взмокшую челку со лба. Мальчишка тяжело дышал и жмурился, а после прикосновения заметался. В уголках его глаз выступили слезы. — Эй, — тихо позвал Арнольд, решив поскорее с этим покончить, — проснись. Это лишь кошмар. Конечно, не подействовало. — За что… — беспорядочно заговорил он, — я же ничего не… И дернулся, так сильно, что подскочил на диване, неожиданно и очень испуганно. Открыл глаза, и Арнольда поразило, сколько в них ужаса. Что же ему привиделось? Подобные сны не рождаются просто так. Должно быть, ему порядком об Энтони еще неизвестно. Все события прошлого он подавал вскользь, общими фразами, осторожными и тщательно выверенными, но, похоже, причиной тому было не отсутствие важных событий, а нежелание их освещать. — Эй… Энтони перевел взгляд на него, наконец-то начал, похоже, приходить в себя. Глаза мокрые, губы дрожат, по щеке сбежала крупная слезинка. И он… подался вперед, схватил Арнольда за плечи, сильно, очень крепко, а затем прижался к нему, спрятал лицо на его плече. Пальцы его комкали рубашку где-то на спине, другой рукой он обхватил его за шею. И это оказалось так неожиданно, что ввело Арнольда в ступор. Защита? Возможность обнять? Ему это было нужно? А затем он понял, что Энтони дрожит. Дрожит так сильно, что не может держать себя в руках. Дыхание его все еще было сбито, но плакать, кажется, он перестал. Однако ощущение дезориентации еще оставалось. И это состояние было настолько знакомым, что Арнольд невольно вздрогнул. Неверными движениями, словно боясь сломать или испортить, поднял руки, обнимая, погладил по плечам, провел ладонью по спине. Это помогло, Энтони начал успокаиваться, хоть рук и не разжимал. Арнольд не возражал, он сам испытал на удивление сильное желание помочь, унять его дрожь, не дать поглотить страху и отчаянию. И вдруг сознал желание, с которым ранее отчаянно боролся, с которым не желал мириться, видя в нем позорную слабость. Желание, чтобы однажды после кошмара его обняли точно так же. Каким бы черствым, бесчувственным ни пытался быть, эмоции все равно прорастали робкими соцветиями сквозь толщу битого стекла. — Ты в безопасности, что бы тебе ни снилось, — спокойно проговорил Арнольд, поглаживая золотые прядки на виске. Энтони буквально обмяк на несколько секунд, застыл в таком положении и наконец отстранился, смущенно вытирая глаза. — Извини меня, пожалуйста, — пробормотал он очень смущенно, — мне не следовало оставаться. — Тебе снился кошмар, — напомнил Арнольд, — такое бывает с каждым. Но не у каждого — настолько сильно, перекрывая реальность и вынуждая искать защиты. Этого говорить он уже не стал, как и не стал убирать руки с его плеч. — Да, пожалуй, — Энтони опустил глаза, совсем как ребенок, чувствующий свою вину. — Но это был необычный кошмар, — сделал вывод Арнольд, — в прошло случилось что-то, сильно тебя задевающее. До сих пор оно вгоняет тебя в ужас. И получил удивленный взгляд. — Ты… как ты узнал? Он едва подавил ухмылку. — Они давно тебе снятся? Как часто? — Последний был на прошлой неделе. — Чаще, чем мне. Это подобие признания удивило Энтони и, кажется, вызвало в нем еще больше доверия. В этот момент он был чрезвычайно слаб, зависим, но ничего дурного Арнольд не добивался. Ему искренне хотелось помочь. Почему-то. Зачем-то. Притащил же мальчишку к себе домой, напоил чаем, постелил ему спать. Все остальное… тоже важно. — Ты… — Хочешь рассказать? — перебил его Арнольд. Говорили вполголоса, почти шепотом. Момент был очень хрупкий и, казалось, когда он завершится, стыдно станет обоим. Потому оба спешили успеть побольше, пока могут. — А будет ли тебе это интересно? — с сомнением спросил Энтони. — Стал бы я иначе задавать вопрос? Энтони все же отстранился. Помятый, с взлохмаченными золотисто-персиковыми волосами, следом от подушки на щеке, в нелепой совершенно не идущей ему черной футболке с широкими рукавами, которую дал ему Арнольд. Он вызывал мысли о потерявшемся котенке. Откуда столько неуверенности в себе? Совсем недавно он был смелым до навязчивости и производил совсем иное впечатление. Куда делось это сейчас? Почему он стесняется эмоций, боится проявить лишние и прячется сам от себя? Энтони поднял на него глаза, очень смятенный и, похоже, смущенный. «Можно?» — безмолвно спрашивал его взгляд. «Я ему нужен». Мысль вдруг так поразила, что ее даже не сразу удалось воспринять как реальность. И все же он видел, отчетливо и убежденно, и понимал, что сыграть такое ему не удалось бы — да и незачем ведь. Как брошенный котенок, ласковый именно потому, что терять совсем нечего. И пугливый потому, что ничего не осталось. — Это все после детского дома, — сбивчиво проговорил Энтони, опустив глаза, — я ведь говорил, что детство у меня было не самым лучшим. — Я помню. Что с тобой там случилось? — Арнольд говорил спокойно, размеренно, как мог бы говорить психолог. — Много разного. Неприятного. Такого, о чем не хочется даже лишний раз вспоминать. — И сейчас тоже? Несколько секунд Энтони смятенно молчал, похоже, принимая решение. Затем вздохнул, беззвучно, но очень тяжело, и сел наконец на диване, полностью отстранившись от Арнольда. Смотрел он вроде бы и прямо перед собой — но, казалось, не видел ничего, кроме картинок из прошлого. Судя по сошедшимся на переносице бровям — неприятных. — Я не был послушным мальчиком, — заговорил Энтони, и далее слова полились из него так же легко, как и чувства, столь очевидные, что даже не нуждались в названии, — сорванец, каких еще поискать. Часто делал то, за что меня наказывали. Выбирался ночью из комнаты, чтобы украсть на кухне яблоко или кусочек хлеба — нас плохо кормили, а за провинности лишали ужина. Тогда у меня еще были друзья, я с ними делился. Или днем забирался в библиотеку, чтобы украсть книгу со сказками и почитать их младшим девочкам. Они так радовались! Но потом меня вычислили. Один наш воспитатель… он очень меня за мои проделки невзлюбил. В первый раз он просто избил и запер меня в чулане на два дня. А потом… потом было хуже. Энтони умолк на несколько секунд и провел ладонью по щекам, словно стирая несуществующие слезы. Он сел поудобнее, поднял на диван согнутые в коленях ноги и обхватил их. Все еще не глядя на Арнольда, он продолжил: — Не знаю, как так вышло. Может, потому, что я был плохим ребенком. Потому что не мог смириться с несправедливостью и все равно продолжил таскать еду с кухни, выбегать ночью из комнаты, даже выпустил наказанную девочку из чулана. Когда я исправился, стало уже поздно. Знаешь, что он сделал? Он и еще несколько воспитателей. Они подговорили других детей против меня. Наказывали за то, что те со мной общаются. Заставляли бить меня. Те, кто еще вчера со мной дружил, кому я помогал и с кем строил планы на будущее, сегодня вдруг плевали в меня, отбирали мою еду и пинали ногами. У меня не осталось ни одного друга, только враги. И тут началось самое худшее. Воспитатель стал бить меня почти каждый день. Его глаза в те моменты… я никогда не забуду, как он на меня смотрел. Ты жалкий, вот что говорил его взгляд. Ты никчемный, тебе никто не поможет. Я отобрал у тебя всех, и ты сам в этом виноват. Наверное, я действительно был виноват, я не могу сейчас судить… мне просто очень хотелось справедливости, понимаешь? Арнольд понимал, Арнольд чувствовал его эмоции, как собственные, и пока не спешил удивляться. Зато видел теперь чуточку больше — вот куда слился весь неиссякаемый поток его живой энергии, вот как вспыхнул и потух его огонек, вот почему сейчас он колеблется между двумя противоположными полюсами. Личность не стереть, но ее можно загнать в кандалы, придавить тяжелым камнем. — Ты просто был ребенком, который оставался собой до последнего, — Арнольд и сам не заметил, что произнес это вслух. Немного помолчав, Энтони кивнул. — Да. Но я не был готов к тому, что мою жизнь сделают невыносимой. Что меня будут оставлять без еды на два-три дня. Что меня будут бить головой о стену. Что меня лишат всех моих друзей, потому что осмелился выступить против, — голос Энтони стал надрывным, хрупким. — Ты сломался, — вздохнул Арнольд. В подтверждении этих слов он не нуждался. Он слишком хорошо это понимал. Его ведь и самого ломали, но куда изощреннее. Это словно удар обухом топора по затылку и мучительное вырезание узоров ножом по коже. — Я считал свою жизнь невыносимой. У меня не оставалось ничего, все, что у меня появилось, что хоть как-то поддерживает во мне желание жить, я обрел после того, как выпустился. Вот почему ему так важны и ценны обыденные мелочи. Прогулки по улице, чай в стакане, теплый шарф-подарок, парк с аттракционами. Вот почему он вцепился в самого Арнольда — ему не с чем было сравнить. Он нуждался в том числе и в людях. В коллегах, о которых он часто говорит. В Лотти, которая видит в нем больше, чем улыбчивого мальчика. — Все хорошо, — вздохнул Арнольд и, протянув руку, покровительственно потрепал его по волосам — мягкие, — все уже закончилось. Ты в безопасности. Сны… они тоже пройдут. Твои воспитатели — ублюдки, но ты оказался намного сильнее их. Ты ведь сам это понимаешь. Энтони очень легко с ним согласился. — Да, сейчас я наконец живу нормальной жизнью. Правда, здоровье еще не восстановилось. «…бил головой о стену». Неудивительно. — Скоро ведь придут результаты твоего обследования? — Да, как раз их жду. Но мне правда намного легче, и потому я хотел бы помочь тебе. В груди что-то сдавило, так сильно, что стало трудно дышать. — Ты идиот, — удалось пробормотать — совершенно честно, искренне. Энтони снова улыбнулся. Смотрел в глаза, смущенный, довольный, неожиданно красивый и очень близкий. Лицо его, блеклое до этого момента, словно засияло изнутри. — Наверное. Было в нем что-то невероятно притягивающее, но вместе с тем и отталкивающее — понимание. Почувствовать его оказалось так легко, что это вызвало недоумение. Когда что-то слишком очевидно и просто, невольно ищешь подвох. И, как доказала ему жизнь, он обязательно находится. Ничего не происходит просто так, и за бескорыстными поступками чаще всего скрывается замаскированная алчность. Именно поэтому он был так внимателен к Энтони, так осторожен и предупредителен, чтобы ему поверить. Но было так правильно сидеть рядом на диване, соприкасаясь плечами, чувствовать его тепло и слушать рассказы — теперь о работе, о коллегах, снова о чае — да о чем угодно. — Я сделал тебе кофе, — вспомнил Арнольд, когда очередной рассказ затих, и нужно было наполнить чем-то неловкую тишину, — он уже, наверное, остыл. — Да? Спасибо! — Энтони принял протянутую ему кружку, сразу же сделал большой глоток. — Вкусно… я не очень люблю кофе, но этот мне нравится. — Я и сам не люблю кофе, предпочитаю чай, — признался Арнольд, а затем поднялся на ноги, не отводя взгляда. Когда этот безалаберный ребенок успел стать таким честным и доверчивым? Всегда был таким? — Идем на кухню, — пригласил Арнольд. — Да! Уже там, за столом, Энтони забеспокоился, вспомнив, что сегодня ему на работу — благо, во второй половине дня. И все же это значило, что стоит поторопиться. Арнольд приготовил завтрак, накормил им своего гостя, они снова выпили чай — все так уютно, по-домашнему, комфортно, и при том очень естественно. Энтони удивительно легко вписался в атмосферу его жилья и быта, живой, понимающий и готовый поддержать, не делающий ничего лишнего и легко ему доверяющий. Но тот факт, что он жертвовал собственным комфортом и благополучием, все еще вызывал смешанные чувства. А еще возможная опасность. Вчера произошло нечто тревожное. Вопросы Энтони больше не задавал, но ведь они были. И отвечать на них Арнольд не собирался. Все потому, что тогда пришлось бы рассказать и о том, чем он промышляет, и о том, чем это чревато. Пожелал бы тогда Энтони иметь с ним дело? Попрощались они уже очень скоро, сразу после завтрака. Скоро работа, надо забежать домой за сменной одеждой, надо успеть вовремя, надо не заставлять хорошего друга ждать его. Хороший мальчик, ответственный и серьезный. — Спасибо, — мягко поблагодарил Энтони, когда его провели до двери и вызвали такси — за свой счет, разумеется, договорившись, что водитель потом отвезет его и на работу. — За что? — уточнил Арнольд. И, похоже, заставил задуматься. — Ты так много для меня сделал… ты знаешь, что я никому еще не рассказывал о том, что со мной происходило в детском доме? — Даже той девчонке? — Лотти? — Энтони удивленно поднял брови. — Нет, конечно. Зачем ее пугать? У нее и без меня проблем хватает. Она же теперь студентка! «Ты дурак», — снова хотелось ему заявить, но Арнольд промолчал. — А со мной? Не жалеешь о своей откровенности? — Конечно, нет! Мне стало намного легче. Потому и благодарю тебя. Он умолк, глядя прямо в глаза. До странного счастливый, глаза так и горели, лицо такое живое, как маленькое солнце, потерявшееся в запустелой квартире. — Без проблем. Но Энтони не уходил. Он замялся, но все-таки спросил. — Завтра мы ведь встретимся? Усмешка была достаточно теплой, чтобы не оказаться обидной. — Да. Встретимся. — Хорошо. Тогда буду ждать завтра! Пока! Закрывая за ним дверь, Арнольд сперва улыбался, а затем хмурился. Ему было слишком хорошо. Никогда ранее это чувство не проходило для него безнаказанно. Получится ли в этот раз без расплаты? А если нет, то какой она может быть?