Весенний чай в подарок

Впервые в жизни ему настолько сильно не хотелось думать. Что-то происходит — ну и пусть, пока ему хорошо, пока хочется улыбаться, пока в жизни он получил что-то неожиданно теплое и доброе, почему бы не вцепиться в это обеими руками, закрыв глаза? Не думать. Позволить событиям происходить, а себе — наслаждаться результатом. И дело вовсе не в чувстве вины. Даже если упрямо отворачивать нос, вопрос все равно будет задан, в голове, неумолимыми раскаленными буквами. Кто ему Арнольд? Кем Энтони хочет, чтобы он ему был? С ним рядом переставали действовать установки, просыпалось что-то куда более глубинное и честное, идущее изнутри. Какие там планы, если бы Энтони им следовал, он не позволил бы себе так много. «Я ужасно безответственный. Я ведь должен был….» Как ни останавливай себя, а чувство совести все равно копошилось где-то очень рядом, близко, за соседней стеной, готовое навалиться резко и сильно, если появится надобность. Но ради чего все это? Кто ему Арнольд? Друг? Нет, тут оба бы поспорили. Дружба — это что-то доброе, теплое, вежливо-деликатное, без острых углов. Их с Арнольдом отношения в это понятие никак не вписывались. Приятель? Знакомый? До обидного мало, недостаточно, просто знакомому Энтони не рассказал бы так много, не впустил бы его так глубоко и не подошел бы сам так близко. Кем Энтони хочет, чтобы он ему был? Не друг, это точно. Во-первых, из-за всей этой лжи такого друга он просто не заслужил. А во-вторых, другом такой человек вряд ли смог бы ему стать. Слишком разные характеры и подходы буквально ко всему. Но и не враг, конечно. Кто-то, кому он хочет помочь? Это уже ближе, но мало, катастрофически недостаточно. Кто-то, ради кого он отдал бы даже то немногое, что у него сейчас было — покой, мирное тепло на душе и всю энергию, которая оставалась после работы. Но если подумать о том, что будет после, Энтони упирался в жесточайший блок, который не позволял ни прогнозировать, ни хотя бы просто спокойно взглянуть на свои действия Тут было сложнее. Но несправедливо было бы не признаться самому себе, что его очень влек к себе этот человек. Что Энтони уже попал под его обаяние. Может быть, во время этих прогулок под дождем, когда безобразно смешивались запахи сигаретного дыма, выпечки из булочных и мокрой земли, а еще звуки — неторопливых шагов, тренькания трамваев, скрипа ручки старого зонта. Или во время того похода в парк аттракционов, где Арнольд показал себя с неожиданной стороны. А может, только вчера, когда рядом оказалось так уютно, что совершенно внепланово развязался язык. Это уже не только для взваленной на его плечи миссии… для себя. Точнее, для себя в первую очередь. Он так хотел когда-то найти близких людей, завести друзей, быть искренним и не бояться, что человек отвернется, потому что ему поддерживать отношения станет уже невыгодно. Зачем-то же Арнольд это все делал, значит, ему тоже комфортно, приятно и хорошо рядом? И он тоже находит в обществе Энтони что-то для себя? Уже поздним вечером он написал сообщение — впервые такое глупое и не по делу. Помялся с минуту прежде, чем отправить, но затем все же нажал на кнопку. «Хороших тебе снов! Надеюсь, у тебя все в порядке». Прошли мучительно долгие семь минут, прежде, чем он получил ответ. «Спасибо. Это таким образом ты проверяешь, не спрыгнул ли я с крыши?» Ответ вызвал улыбку. Он ведь несерьезно, не так ли? Он просто шутит… «Нет, я хотел убедиться, что у тебя все в порядке!» «Как я и сказал — проверить, не спрыгнул ли». Сознание уже формировало картинку — как в этот момент могло бы выглядеть лицо Арнольда? Был ли он серьезен, набирая сообщение, или уголки его губ чуть приподнялись? А может, он открыто улыбался? Хотелось бы увидеть его улыбку — настоящую, искреннюю, теплую. Он ведь наверняка умеет так улыбаться. Подумав, Энтони написал более нейтральное сообщение: «Мы ведь завтра встретимся, ты помнишь?» «Да. Приходи на крышу. Можешь захватить с собой чай». На душе стало еще легче. Словно ему позволили что-то очень ценное и вместе с тем запретное — возможность искренне, от души порадоваться, поулыбаться и наслаждаться компанией другого человека. «Обязательно захвачу!» В груди только начавший расцветать бутон вдруг разом повернул к солнцу все свои хрупкие лепестки. Стало тепло и хорошо, кажется, даже появились новые силы, не хотелось сомневаться, что он справится со всеми своими проблемами. *** На следующий день работалось очень легко. Мысль о том, что скоро предстоит новая встреча, грела душу, хотя вместе с тем и вызывала беспокойство. Но чувство было приятным, теплым, от него просто хотелось активно действовать, делать что-то полезное, не тратить время впустую. И Энтони старался от души, работал на всех парах, довольно улыбаясь посетителям и пару раз отвешивая внезапные комплименты девушкам. — Может, оставить вам мой номерок? — подмигнула одна из них. — Э-э-э?.. Не сразу дошло, а когда понял, смутился и поубавил пыл. Все, что он делал, диктовало настроение, и он даже не подумал, что его инициатива со стороны выглядела неоднозначно. Он отнюдь не флиртовал, лишь делился теплом, как умел. — Лучше просто улыбнитесь, — он подмигнул посетительнице и оставил на столице счет. Романтика? Нет уж, сейчас было не до нее. *** На крыше сегодня было особенно красиво. Работал Энтони до вечера, и сейчас как раз настало то неповторимое в своей волшебности время, когда солнце начало клониться к закату, но еще не коснулось линии горизонта. Свет уже сгустился, стал кремово-розовым, насыщенным, нежные отблески размазало по бетону, стеклу, их отражал весь город. В теплых лучах легко растворялось любое волнение, и Энтони поднимался на крышу, держа в руках два стаканчика с чаем и любуясь видом из окна. Арнольд уже привычно стоял у края, глядя куда-то вдаль. Как часто он видел его таким вот, потеряно-задумчивым? О чем думал он в такие моменты, одолевали ли его сожаления, а может, он погружался в воспоминания? Они никогда не обсуждали Миранду, Арнольд даже не намекал на подобное, чтобы можно было зацепиться и начать задавать вопросы. Вероятно, доверия между ними пока не хватало, или о личном рассказывать было для него слишком больно. Это разумно — в его состоянии лучше беречь силы и не бередить старые раны. Хорошо уже то, что грусть его сделалась фоновой, пусть она и не прошла, но не застилала ему глаза черной пеленой, не оседала на плечах непосильной тяжестью, от которой он не может и не желает сбежать. И еще важное. Арнольд больше не выглядел незнакомцем. — Привет, — Энтони приблизился, а когда Арнольд обернулся, дружелюбно ему улыбнулся, — правда, сегодня город кажется каким-то особенно красивым? Глаза на миг сверкнули, взгляд сделался резким и острым, но лицо его выглядело спокойным. — Город всегда остается беспристрастным, что бы ни происходило. Он живет своей жизнью, отдельно от чувств и эмоций. Потому он одинаков для всех. Лишь те, кто чувствует себя счастливым, видит особенные краски. Говоря это, Арнольд снова повернулся к горизонту. Волосы он распустил, и легкий вечерний ветер трепал смолянистые прядки. Походил он сейчас или на грустного художника, или на призрака, который потерялся между мирами и не может вернуться домой. — А на самом деле этих красок нет? Ты так считаешь? Это выдумки счастливых людей? Ответа не было несколько секунд. Энтони решил уже, что его и не будет, но Арнольд все-таки обернулся, посмотрел на него. Тяжелая грусть в его взгляде почти исчезла. — Может быть, и есть. Я не помню. Это походило на шутку — злую и не самую удачную, но все же. Да и в голосе Арнольда звучали едва ощутимые теплые нотки. Все чаще казалось, что он попросту троллит, безобидно и с каким-то уже привычным обаянием, зная, что Энтони обязательно купится. И ведь он снова был прав. С беззвучным вздохом Энтони шагнул к нему и протянул один из стаканов. — Тут с мятой. А тут со вкусом яблока и корицы. Но ты ведь будешь с мятой? — Не забыл? — уголки губ дернулись в полуулыбке, и Арнольд взял предложенный чай, тут же отпил. — Неплохо. Но мяты слишком много. — Да тебе невозможно угодить! — искренне возмутился Энтони. Не сразу он заметил, что Арнольд улыбается. Не совсем так, как это хотелось увидеть, но это не было усмешкой или горькой полуулыбкой. Его действительно повеселила реакция Энтони. Тепло, и без того разлившееся в груди, затопило с головой. Внезапно накрыло странным пониманием — не было на свете места, где бы он хотел оказаться сейчас больше, чем здесь, на крыше, в компании Арнольда. На миг такая мысль обескуражила, но почти сразу вызвала другую — ничего в этом нет удивительного. — Не угождай, — раздался до странного мягкий, теплый голос, снова такой, как там, в комнате, в неоднозначной тишине, — будь собой. Говори и делай то, чего тебе хочется. — Я и так это делаю, — пожал плечами Энтони. Это была чистая правда. Они провели на крыше пару часов. Солнце успело сесть, а город — загореться ночными огнями. Не все это время они говорили, молчание тоже оказалось вполне комфортным и приятным. Арнольд курил и тихо напевал свою старую песню. Голос его был слабым, но очень мелодичным, а слова показались Энтони мрачновато-романтичными. Легко угадывалось, кому они были предназначены. — Ты ведь писал это девушке? — рискнул он все же спросить. — Да, — просто отозвался Арнольд, — но она об этих строках ничего не знала. В горле пересохло. Тема становилась опасной, но слишком долго они к ней подбирались, чтобы сейчас упустить. — Почему? Некоторое время Арнольд молчал. Энтони повернул голову, всматриваясь в его лицо. Половина его оставалась в тени, а половина казалась болезненно бледной. Взгляд же снова будто бы подернуло дымкой. — Не отвечай, если тебе трудно, — тут же опомнился Энтони. Он почти пожалел, что рискнул. — Да нет, — спокойно отозвался Арнольд, — не трудно. Этому человеку не нужны были мои песни. Они стали бы чем-то лишним. Я не хотел рисковать. Рисковать! В груди болезненно сдавило, и Энтони понял, что не может больше расспрашивать. Это было неправильно и до жути лицемерно. — Я понял, — глухо проговорил он. Поймал внимательный взгляд Арнольда — что ты мог понять по таким ответам, говорил он. Но ничего возражать не стал. Расстались они тепло и по-дружески. — Мы ведь встретимся завтра? — на всякий случай уточнил Энтони. — Да, — просто согласился Арнольд. Этого оказалось достаточно. *** Пока ехал в забитом вагоне метро, невидящими глазами глядя перед собой, пока шел по тротуару к дому, пока поднимался по лестнице к своей квартире, Энтони размышлял. Сперва о Миранде и ее отношении к Арнольду, затем о его чувствах к ней, потом о собственном ощущении тепла и наконец о том, что сам считал работой. Кажется, он все-таки ее выполнил? Только у двери Энтони остановился, нахмурившись. Из почтового ящика выглядывал белый уголок письма. От кого? Разве кто-то должен был написать? Удивленный, он взял конверт в руки. Напечатанный на большом белом прямоугольнике адрес оказался смутно знакомым. Ох, точно! Это же тот медицинский центр, где он сдавал анализы! Пара недель, значит, уже прошла? Он и не заметил. Энтони захватил конверт с собой, вошел в квартиру, разулся и направился в комнату. Только ощутив, как бешено колотится сердце, он понял, насколько волнуется. Энтони потоптался немного и присел за стол. Конверт в руке уже нагрелся и выглядел таким нестрашным. Там же наверняка все хорошо?. Не знать… не верить, не желать принимать, если вдруг что не так… разве не этого он хотел? Сейчас все до странного хорошо, и ужасно хотелось еще наслаждаться этим чувством, без забот, без волнений, без страха… «Зачем я вообще пошел в больницу. Как будто у меня есть деньги на возможное лечение, — вздохнул Энтони. Но жалеть было уже поздно. Он медленно разорвал бумагу, развернул листок. И нахмурился, вчитываясь в мелкие, но отчетливо напечатанные буквы. По мере чтения лицо его менялось, а руки неприятно холодели. Что значит — необратимые последствия… почему вдруг — осложнения… как понять — не всегда поддается лечению… что все это значит? Энтони подскочил из-за стола, тяжело дыша, отбросил бумажку от себя, словно та оказалась пропитана ядом. Нет, нет же, такое невозможно. Не сейчас, не в его случае. Ошибка какая-то, они ведь такое допускают. Он не хочет верить, он не принимает такого. Понадобилось несколько минут яростного отрицания, и Энтони осторожно поднял бумажку, вчитался в строки еще раз. Вот как. Понятно. Ничто не проходит без следа, значит. И то, что в детстве его так часто били по голове, тоже не прошло. Сейчас настало время платить. Ему предстоит отдать все, что у него есть — счета бывшего воспитателя оказались слишком велики. Какие глупости. Какие жестокие, невыносимые предположения. Бумажку захотелось разорвать в клочья, не видеть ее, забыть о прочитанном, вернуться к сегодняшнему беззаботному теплу. Было ведь так хорошо! А что теперь? Инстинктивно Энтони схватил телефон и уже собирался набрать номер Арнольда, но вовремя остановился. Ну уж нет, не так, не сейчас. Он не настолько эгоист. Да и что ему сказать? Прости, я тут немножко умираю, но ты живи, потому что у тебя только все начало налаживаться? Живи ради моего спокойствия? Устало и отчаянно Энтони опустился за стол, смял жестокий кусок бумаги, выкинул со стола. Положил голову на прохладную поверхность, чтобы остудить жар. Как же сильно не хотелось думать… — Я не хочу умирать… — беззвучно и отчаянно прошептал он. На самом деле эти слова захотелось выкрикнуть во все горло.