Весенний чай в подарок

Просыпаться в больнице было странно и страшно. Ничего не понятно, туман перед глазами вдруг просто развеивается, и ты осознаешь, что лежишь на кровати, над тобой незнакомый потолок, в сгибе локтя катетер от капельницы, а память ничем помочь не может. Что произошло? Почему он тут? Энтони беспомощно водил взглядом по сторонам, отмечая скудное убранство палаты — три кровати со столиком и шкафчик — пока не увидел медсестру, которая, поняв, что пациент проснулся, поспешила к нему. — Не поднимайтесь! Вам нужно полежать и отдохнуть, — велела она, — вы что-нибудь помните? Несколько секунд он молчал, пытаясь найти ответ на этот вопрос, но в голове его оставалось пусто. Обрывки ситуаций с работы, плохие новости о здоровье, прогулка в парке, филармония… не то. Должно быть, если немного напрячься, все получится, но пока он ощущал лишь растерянность. — Не очень. — Возможно, это из-за приступа. Уверена, скоро вы все вспомните. Как вы себя сейчас чувствуете? — Эм-м-м… — Энтони помялся, пытаясь понять, что вообще может ответить на этот вопрос, — голова немного кружится. — Не болит? — Нет. — Хорошо. Доктор сказал, что если болеть не будет, вас можно отпустить домой после капельницы. Но лучше вам позвонить близкому человеку, чтобы вас забрал. Близкому человеку… в памяти сразу же вспыхнул только один образ, и Энтони уже хотел потянуться за телефоном, чтобы набрать номер, когда его словно молнией поразило, и он застыл на месте, затаив дыхание. В один-единственный момент он вспомнил все, что произошло ранее, что предшествовало обмороку. Поездку в дом за ноутбуком. Мрачную пустую квартиру. Встречу с Арнольдом. Шок и ужас, от которых он никак не мог оправиться. Разговор, неловкие, нелепые попытки оправдаться. Слова, такие резкие, что каждое било с особой силой и жестокостью. Боль. Крах. Он больше не может ему позвонить. Он предал этого человека и получил по заслугам. Теперь Арнольду нет никакого дела до его проблем, они его больше просто не касаются. Энтони безвольно откинулся обратно на кровать. Дышать стало трудно, в горле появился ком. Все, что произошло там, у квартиры, это так… так… жестоко. Какой же стыд, какой отвратительный обман, какая несправедливая, неправильная боль. Арнольд ничем такого не заслужил. Энтони на миг подумал о том, каково ему было узнать правду, и в уголках глаз появились первые капельки влаги. В груди сдавило, он начал задыхаться. Закрыл лицо ладонью, чтобы не показывать эмоции. Близкий человек, друг, единомышленник, тот, кому он обещал помочь и кто в итоге помогал ему… он не захочет с ним больше иметь дела. И будет совершенно прав. Что-то ценное, чем он совсем недавно обладал, просто утекло меж пальцев, словно его и не было. Больше ничего не изменить, ничего не сделать. Энтони сам сделал выбор, когда не сумел рассказать правду сразу. В больнице пришлось провести еще несколько часов — долгих, пустых, наполненных болью и сожалением. Никому звонить Энтони не стал (да ему и некому было), а, убедившись, что чувствует себя достаточно хорошо, чтобы не свалиться в ближайшую канаву по дороге, покинул больницу. Медсестра ему рассказала, что его госпитализировали этим утром. Жильцы дома нашли его без сознания у одной из квартир, вызвали врачей. Опытные медики сразу определили суть его проблемы. Энтони уже поговорил с врачом, описал ситуацию, сказал, что ждет результаты обследования, которые должны прийти в скором времени. Потому ему вкололи поддерживающий препарат, напоили таблетками и отпустили. Дорога показалась ему бесконечной. Стоял уже вечер, окна домов уютно поблескивали желтым, за ними была жизнь, тепло, люди… в уме стояла картинка, как они с Арнольдом совсем недавно бродили по улицам, обсуждая что-то незначительное. Никогда еще вечерние прогулки не были такими уютными. Тогда неважно было, что происходит вокруг, все казалось приятным дополнением, уместной декорацией. И время это было таким близким, что разум никак не желал относить его к прошлому. Сегодня вечером они собирались в филармонию. А завтра хотели сходить в этническое кафе и попробовать чай из шишек. Если бы Энтони не был таким трусом… Если бы не его нерешительность, если бы он все-таки рассказал правду… теперь все, что ему оставалось — это сожалеть и сокрушаться. Несколько раз Энтони в порыве отчаяния доставал телефон, торопливо находил нужный контакт… а потом смотрел на него, несколько секунд разглядывал цифры и буквы и в результате убрал телефон обратно. Он не может ему позвонить. Он сейчас не способен сказать что-либо внятное. Скорее всего, это снова будет набор неясных междометий и обрывков слов. Это лишь ухудшит ситуацию, хотя, казалось, куда хуже. А если Арнольд уже внес его в черный список, будет еще больнее. Позвонить он так и не решился, а когда кое-как добрался домой, упал без сил на кровать. Малодушно расплакался, ненавидя себя всей душой и кусая ткань от бессилия. Он не мог больше никак справляться с глубоким отчаянием, от которого исчезали любые внятные доводы и объяснения. Его душила обида, которая регулярно перемежалась болезненным самобичеванием. Сам виноват. Так ему и надо. Именно это и заслужил. О каких оправданиях, о каком прощении может идти речь? Однако, когда первый шок прошел, стало очевидно, что сделать что-то необходимо. Он с самого начала это понимал, но никак не решался, боясь все только усугубить звонком. Но если не звонок, тогда что? Правильно, сообщение. Энтони не знал, прочитают ли его, получит ли его вообще адресат, ведь он мог сразу заблокировать номер, но писал долго и внимательно. Целью себе поставил пояснить в подробностях и понятно, как все происходило на самом деле. Он не знал, откуда Арнольд узнал правду, но сейчас и не это было самым важным. Писал Энтони уже на следующий день, когда вышел на работу. Долго прокручивал в голове возможные формулировки, отвергал новые и новые варианты, а когда наконец осознал, что готов, более того, ему не терпится высказаться, попросил перерыв на полчаса. В это время он достал телефон и стал внимательно, скрупулезно писать, подбирая каждое слово. Сообщение содержало подробный рассказ о знакомстве, о тех событиях, что ему предшествовали, и о том, как он согласился выполнять столь необычное задание. Не утаил ничего, пусть узнает всю правду. Перечитал, беззвучно вздохнул и нажал на кнопку «отправить». Он, честно говоря, не ждал ответа. Однако, когда по прошествии нескольких часов на послание никак не отреагировали, заметно поник — еще сильнее, еще глубже, если это только возможно. Работать в этот день было невыносимо. Всю смену он вместо ставших привычными улыбок выдавливал для посетителей лишь жалкие, фальшивые их подобия. Конечно, его состояние не могли не заметить коллеги. Они задавали вопросы, но так же очевидно, что правдивых ответов на них они не дождались. Уходил домой Энтони такой же подавленный, каким пришел сюда утром. Только теперь еще и уставший. Словно почувствовав неладное, ему позвонила Лотти, предложила встретиться. Энтони отказался. Помимо всего прочего, он испытывал в ее отношении чувство вины и не был готов сейчас к притворным улыбкам, а уж тем более — к откровенным беседам. Он долго и вдохновленно извинялся, словно таким образом пытался избавиться от накопившейся горечи, а затем повесил трубку. Когда же вернулся домой, его дожидался сюрприз — извещение о посылке. Удивленный, он осмотрел адрес отправителя, но тот отсутствовал. Тогда он распечатал картонную коробку и с недоумением уставился на нечто мягкое и черное. Достал это, осмотрел, натолкнулся на записку. «Ты выиграл». И вмиг его настигло озарение. Верно, это же шарф. Награда, которую потребовал Энтони, когда они только заключали спор. В груди больно кольнуло, к глазам снова подступили слезы. Вот как, он все же прочитал письмо. И хотел показать, что случившееся его не сломило. Пальцы комкали мягкую ткань, Энтони прижался к шарфу лицом, беззвучно закусив губу. На него снова навалилась старательно сдерживаемая весь день боль. К ночи снова разболелась голова, и только сейчас Энтони вспомнил о своей болезни. Так странно, мысль о скорой смерти не посещала его целый день. И только теперь вот так внезапно настигла. И где он, весь тот ужас, который он прогонял прогулками, походами в музеи, добрыми фильмами? Сейчас это не вызывало ничего, просто факт, который даже не пугал. Значит, именно так чувствовал себя изначально Арнольд, когда они только встретились? Такая же опустошенность, бессмыслица, глушь? Потом Энтони сел писать новое сообщение. В этот раз он рассказал о кое-чем более значимым — о своих чувствах, стараясь быть с собой максимально честным. «Привет. Я понял, что написал в прошлый раз тебе далеко не все и не самое главное. Я хочу, чтобы ты побольше узнал о том, что я думаю чувствую. У меня не было времени рассказать об этом подробно, но сейчас оно есть. И если ты прочитаешь… может быть, это позволит тебе получше понять меня. Сначала ты мне не понравился. Это было не отвращение, нет, но понимание, что мы вряд ли сможем найти общий язык. Ты был резким, озлобленным, меня никогда не привлекали такие люди. И я не имел ни малейшего понятия, как с тобой себя вести. Но со временем я привык к тебе, и первым, что я испытал, было искреннее сочувствие. Не жалость, нет, совершенно точно не так. Но ты не заслуживал такого к себе отношения — чтобы тебе врал человек, к которому ты был столь глубоко привязан. Потому я очень старался тебя отвлечь и всячески развлекать. Уже тогда я сам от всей души желал помочь тебе. Да, первые раза два я приходил на встречу к тебе потому, что меня об этом попросили. Но очень скоро мне стало интересно, и я просто делал то, что мне нравилось. Ты оказался таким интересным, а еще недоступным, как кумир на сцене. Такая звезда в небе, а я к тебе тянулся. Я тобой восхищался. Ты столько всего знал, столько умел, но ничто из этого не ценил. Как же зря. Когда я слушал твою песню, я боялся дышать. А когда ты рассказывал о прочитанных книгах, я ощущал себя крутым критиком. Мне так хотелось дотянуться до того мира, в котором жил ты! А потом мы начали ходить по различным мероприятиям. Тогда многое изменилось, я сильно боялся, я и сейчас боюсь, я печатаю это, а пальцы дрожат. Но ты протянул мне руку, и я мог почувствовать, что не один. Что исполнилась, наверное, главная моя мечта — найти близких людей, тех, рядом с которыми мне будет хорошо и комфортно. А еще я смотрел на тебя и думал — как хорошо, что ты тоже ожил, что тебе лучше. Я так радовался этим переменам! Я ведь уже говорил — я здорово за тебя переживал. Все это время я был слишком беспечным. Я перестал думать о том, как все это начиналось, я просто хотел жить и идти вперед. Хотя мне нужно было бы с тобой поговорить и все рассказать. Наверное, я трус, потому что предпочел вообще выкинуть подобное из головы. Я даже не хочу думать о том, что ты сейчас испытываешь. Это чудовищно и куда больнее, чем все мои сожаления. Ведь ты пережил с моей стороны предательство, а я справедливо плачу по счетам. А еще я рад, что выиграл пари. Рад, что ты будешь жить. Рад, что все же смог сделать для тебя что-то полезное. Прости, что навязывался. Прости, что не смог быть тебе другом». Дописав это и отправив сообщение, Энтони еще несколько секунд сидел, просто вглядываясь в стену. Он устал. Как же он, оказывается, сильно устал. Уже сейчас, четко осознавая, что ответа не последует, Энтони не сомневался, что напишет еще одно послание. А может, и не одно. Не все он успел сказать, не обо всем сообщил, и пока сообщения доходят, он будет пользоваться этой тонкой ниточкой. Действительно, вернувшись с работы на следующий день, он, даже не поев, начал писать новое послание. Энтони не совсем понимал, что именно хотел сказать. Просто в голове появились слова, а с ними эмоции, которыми он желал поделиться. Письмо вышло более хаотичным, чем прошлые. В нем Энтони писал о том, как много думает, вспоминает, как дочитал подаренную им книгу. Как послушал запись концерта, на который они по понятной причине не попали. «Помнишь? Я убеждал тебя, что жизнь хороша. Пояснял, почему, подробно расписывал, а ты раздражался и не хотел слушать. Придумывал причины жить дальше, расписывал их. Ты говорил, что мои слова были как из учебника. Так вот, теперь все то же понадобилось мне. Мы словно поменялись местами». Таких забавных и горьких наблюдений было немало, они все давили и царапали, но Энтони цеплялся за них с поистине мазохистским упором, желая хотя бы так себя наказать. Однако и это стремление быстро выгорело, растаяло и выцвело, и осталась лишь пассивная печаль. Прошло уже три дня с момента их ссоры. Обычные три дня — Энтони ходил на работу, потом домой, нигде не задерживался, выполнял то, что от него желали. Извинялся перед Лотти. Вероятно, встреча с ней ему бы помогла, он как никогда раньше нуждался в тепле и понимании, но Лотти не знала и половины того, что с ним стряслось. А рассказывать, вынуждая себя снова через все это пройти, чтобы увидеть в ее зорких глазах осуждение? Или того хуже — жалость? И все же Энтони словно чего-то ждал. Ответа от Арнольда? Он его уже получил. Того, что ситуация волшебным образом решится сама? Как бы не так. Того, что наконец сумеет успокоиться? Речь не шла о спокойствии. Его жизнь совсем недавно была насыщенной, интересной, полной ярких впечатлений, он регулярно виделся с близкими людьми и тянулся выше, к прекрасному и новому. А сейчас все рухнуло. Ему попросту некуда было сбегать. За эти дни Энтони отправил еще два сообщения. В одном в тот же день написал о том, что не может, не готов с ним попрощаться, потому продолжает писать письма, извинился за это. Что не считает правильным навязываться ему и принуждать выслушать. И что вместе с тем малодушно в нем нуждается, и потому продолжает писать. «Ты до сих пор не забанил меня, но рано или поздно я обязательно перестану тебя доставать. Я не имею права тебе писать, я это знаю, но у меня никого больше не осталось, и поэтому…» Спустя полчаса после отправки пришел наконец ответ. Энтони потрясенно смотрел на сообщение, сердце его бешено колотилось, губы дрожали. Кое-как, мало что понимая от волнения, он открыл сообщение. «Ты противоречишь сам себе». «Что?». Энтони так волновался, отправляя сообщение, что не заметил, как поставил два вопросительных знака. Но плевать. Ему ответили! «Говоришь, что не желаешь навязываться, но именно это и делаешь. Чего ты пытаешься добиться, снова и снова отправляя мне эти душещипательные истории? Что мне станет тебя жалко и я закрою глаза на твое предательство? Ты в самом деле настолько глуп, и я переоценивал тебя даже в этом?» Его слова вызвали у Энтони холодный пот и дрожь. Арнольд в самом деле говорил о жалости. Почему-то именно это его зацепило сильнее всего. К горлу снова подступил комок. Надежда в груди медленно сворачивалась, усыхала, разливая по телу ядовитую горечь. Энтони стиснул зубы, переживая сильнейший всплеск эмоций. Значит, все его переживания просто обесценили, лишили его права на них, потому что все они, по мнению Арнольда, были лишь игрой жалости ради?! Не сдержавшись, он отправил новое сообщение. «Ты что, читать разучился?! Где в моих сообщениях была попытка давить на жалость?!» За эти слова, излишне резкие и эмоциональные, даже не было стыдно, но ответ не приходил долго. Только спустя пару часов Энтон все же получил сообщение. «Мне плевать. Не пиши мне больше, мне это не нужно. Трать свое время и силы на что-то другое». И… все. Строчки несли в себе нечто ужасное, веющее неживым холодом, от которого внутри все скручивалось. Арнольд даже не побрезговал вступить с ним в переписку, а затем напрочь отсек любые возможности к ее продолжению. Внутри словно что-то умерло окончательно. Отвечать на это сообщение больше не было необходимости. Как и писать другие. Последняя ниточка вспыхнула ярким алым и окончательно разорвалась.