Будни Бармена

Звон бокалов, переливы горлышек бутылок, дерзкие смешки и стук орешков по барной стойке. Прокатывающиеся по дереву днища стаканов, ложащиеся в ладонь серебряные украшения, уходящая из рук зеленящаяся отрава. Мешок изюма из шкафчика, кислая долька лимона, тряпка для уборки пыли. Андрей веселый. Андрей не очень веселый. Андрей-не-говори-со-мной-ни-сейчас-ни-вообще-никогда. Андрей, пьющий залпом бесплатно. Андрей, наливающий брату сам. Андрей, кутящий с девицами. Андрей, бьющий кому-то морду. Андрей, стоящий на столе, подкидывая раскрытую бритву. Андрей сидящий. Андрея здесь нет. Последнее — страшнее всего, иррационально и неправильно, в такие моменты кажется, что балаган кабака вырвался из-под контроля и его некому обуздать сильной рукой, даже когда внутри нет ни единого посетителя. Тогда Бармену вдруг видится, что по его стойке, к которой он будто прирос телом, скачут и пляшут черти, а вокруг уже не «Разбитое Сердце», а болотная зеленая вода, по дну которой бродят утопленники. — Опять уснул? Дуй к себе, не прохлаждайся, — тянется леской сквозь муть мужской голос — и он выныривает из твиринового дурмана, не выпив ни глотка. Андрей вновь здесь. — Я не спал, — безымянный продавец изюма и алкоголя начинает тереть стакан, а хозяин заведения тяжелой походкой почти не гнущихся ног бредет наверх, чтобы открыть дверь. Ночь его была жаркой и душной, и на коже пухнут следы от ногтей одной из танцовщиц, что сегодня не выйдет на смену. — А надо бы, — бросает он с верхней ступеньки, не оборачиваясь. — А надо бы, — соглашается Бармен, почти не размыкая губ, выставляя перед собой в ряд рюмки, мерцающие в полутьме среди теней от бычьих рогов, пока отбивают свое часы. — А надо бы. Сегодня красная? — Черная. — Черная… — Не спрашивай. — Не буду. Бармен протирает яблоки, перебирает орехи, наблюдая искоса за танцовщицей, что выбралась на сцену в своем рваном платье, принявшись кружить по ней так странно и завораживающе, что не нужна никакая музыка. С легким треском ткань расползлась на крепком боку, обнажая смуглую кожу. Степнячки совсем не в его вкусе. Люди приходят, люди уходят, люди рассаживаются по местам, будто куклы занимают углы детской. Андрей стоит на втором этаже, не торопясь вновь спускаться на дно, и курит, дымя вниз через рот, без своей верхней одежды напоминая выбравшегося из уличного цирка акробата, бросателя ножей. — Как обычно? Ага. Хорошо, — Бармен помнит каждое лицо, быть может потому, что все люди в этом городе одинаковы, а может и потому, что забулдыги все схожи расквашенными носами и синими мордами. — И тебе, и тебе, и тебе… Замечательно. Он меняет пищу и выпивку на деньги до тех пор, пока худенькая девчонка, едва доросшая макушкой до стойки, не протягивает ему пучок трав. Про Мишку-сиротку здесь все наслышаны, потому и не гонят, а ей, в общем-то все равно, даже если бы и гнали. Дешевенький савьюр вперемешку с бурой твирью выходит на две сотни, которые та тут же меняет на вареное яичко и целое яблоко, молча кивая и уходя. — Брат здесь? — вдруг чудится сквозь полутьму голос Андрея, но Бармен знает, что это не он — близнец его, похожий на чахлое пугало, морщится, потирая тыльной стороной ладони нос. — Я на минуту. — Ты мимо него прошел. — А?.. так это он был? — тут же задирает Петр голову, глядя наверх, а на лоб его сыплется пепел — Андрей обошел свое логово и замер над баром, на ходу стянув с чужого стола рюмку, чтобы после загасить в ней сигарету. — Я думал, мне привиделось. Тень человека плетется наверх, едва переставляя ноги, после беря брата за плечи. Они о чем-то говорят, и в конце их разговора кабак замирает, когда Бармен слышит короткий шлепок, а когда смотрит в направлении источника звука, то видит и саму сцену — Петр стоит, положа ладонь на свою щеку и глядя на Андрея в упор, пока тот хватает его за воротник. — Изюму мне, — бросает очередной пьянчуга из-за стойки, и мужчина тут же переводит взгляд на него, протягивая руку к ящику. Наверху кого-то бьют спиной о стену.