Ирида

      Руфус Скримджер мрачно смотрел на виски в кружке для чая. Такой же тёмно-коричневый, только холодный. И пахнет неправильно.       Употреблять при исполнении в очередной раз было плохой идеей. Даже если наложить все нужные скрывающие заклинания.       Руфус ещё раз с сомнением посмотрел на кружку, потом на стопочку отчётов аналитиков, потом снова на кружку. Вздохнул. Наложил иллюзию тепла и запаха. Отставил кружку подальше и притянул к себе настоящий кофе.       Вздохнул ещё раз. Кофе он не любил. Особенно без молока.       Против Дамблдора ничего нельзя было сделать — но жизненно необходимо было понять, что можно сделать с последствиями его действий и со всеми, кто был втянут в его интриги.       Временами работа аврората напоминала Руфусу лечение очень тяжёлой болезни. Когда источник всех проблем вырезать невозможно, и поэтому необходимо только точечно лечить симптоматику. Появляется язвочка или кровотечение — залечить, появляется снова — залечить… А вылечить навсегда — никак.       Только при настоящей болезни, если убрать источник, умрёт сам человек. А если источник болезни тронуть у них, помрёт вся бригада врачей и ещё случайные люди, которые окажутся рядом.       Итак, Дамблдор с неясной целью устроил в Хогвартсе странную полосу препятствий с запрещёнными животными, растениями, боевыми големами, ядами и тёмной магией. И почти открыто предложил школьникам туда залезать.       Зачем?       Ни Руфус Скримджер, ни его люди не были гениями из книг, которые могли узнать всё на свете по нескольким словам и одной маленькой улике.       Сейчас перед Руфусом лежала целая стопка бумаги от аналитиков и одно письмо от некоего анонима. Письмо тоже осмотрели — не нашли ничего нового, разве что почерк был скорее женский — но это ничего не значило. Ирис вместо подписи тоже мог бы указывать на женский пол отправительницы — если, конечно, отправитель не сделал всё это специально, чтобы подумали на женщину. Графологическая экспертиза показывала, что некий аноним специально старался изменить свой почерк и прикладывал к этому усилия — но узнать по описанию настоящий почерк не получилось. Человек прикладывает усилия к изменению почерка, человек прикладывает усилия, когда лжёт, человек прикладывает усилия, когда не привык писать пером на пергаменте! И даже способы и инструменты письма ни о чём не говорили — ручками на бумаге писали не только магглорожденные, но и те, кому писать приходилось часто, а на традиции было глубоко наплевать — например, те же аналитики аврората. Непривычка писать пером на пергаменте могла говорить как о магглорожденности, так и просто о частой работе с бумагой. Пергамент и чернила были куплены в Косом переулке, это было подтверждено. В Косом переулке лавки и магазины таких мелочей, как канцелярские принадлежности ежедневного пользования и низкой цены, по-настоящему работали по сути только один месяц в году — в августе, когда дети и родители закупались к школе. Ходить в августе за покупками было традицией для всех учеников Хогвартса и их родителей, и в августе покупалось абсолютно всё необходимое. В других случаях и в другие времена года люди либо ходили в лавочки в своих деревнях, либо заказывали из лавочек в своих же деревнях — и чаще всего лавки в Косом переулке в этом не участвовали. Ещё в Косой переулок ходили богатые дамы, чтобы отдохнуть и погонять продавцов в дорогих магазинах, но этих дам все знали по именам, в лицо и по почерку. А в августе в этой конкретной лавке побывало чуть ли не полстраны, да и, к тому же, некий аноним мог пергамент и чернила у кого-то одолжить — абсолютно у кого угодно. У пера был металлический наконечник. Металлические наконечники использовали богатые маги по причине своего богатства, а ещё магглорожденные, которым было трудно писать перьями.       Поздним вечером с крепким противным кофе и замаскированным виски такие выводы навевали печальные мысли о том, как все похожи в их маленьком мире, особенно те, кто всё время находится по разные стороны баррикад. Мысли эти были абсолютно бессмысленными и никак не помогали. Руфус глотнул кофе, чтобы их прогнать, и поморщился от горечи. Для бодрящего зелья было ещё не время, а маггловские энергетики ему категорически запретил добрый друг Гиппократ. Да и на вкус они были очень так себе.       Письмо некоего анонима было на редкость неразговорчивым — из него были ясны только сухие факты, все из которых оказались правдивыми, и то, что, с большей вероятностью, чем к другим группам, некий аноним мог принадлежать либо к магглорожденным, либо к магической аристократии. К двум абсолютно противоположным группам.       Ещё следовало предположить, что некий аноним боится Дамблдора и является его противником — но совершенно не было ясно, поддерживает ли он бывших Пожирателей Смерти, или же самостоятелен. К сожалению, почерк всех, кто поддерживал самого Скримджера, он очень хорошо знал сам.       Из письма ещё могло следовать, что какой-то ребёнок действительно пошёл в тот коридор — кроме близнецов Уизли, конечно — и чудом спасся и чудом не попался, и пожаловался. И кто-то, кому он пожаловался, возможно, это проверил. Вряд ли ребёнок в состоянии ужаса и шока во время встречи с цербером заметил бы люк. Разве что он был в безопасности и смотрел из-за спины взрослого, из-за щита — и то, вероятно, смотреть надо было бы долго. Нет, скорее всего, люк заметил взрослый, хладнокровный и умелый маг. Однако, кто и когда? По известным данным, кроме близнецов Уизли в коридорах не шлялся никто из детей, по крайней мере, они не подходили к церберу. Дети не пропадали, не было ночных переполохов, никто не обращался к мадам Помфри — это подтверждали все опрошенные сотрудники школы. Слова деканов не вызывали особого доверия, однако Помфри, Аврора Синистра, Батшеда Бабблинг и Аргус Филч согласились подтвердить свои слова под сывороткой правды. Не было там у цербера других детей, только близнецы Уизли.       Филч ещё знал, что той же ночью, когда Скримджером было получено письмо, кто-то от него убегал, и убегавших было трое. Убегавшие были маленького роста, а мистер Филча имел в качестве источника юного Драко Малфоя и пребывал в неизбывной уверенности, что среди убегающих были Гарри Поттер и Парвати Патил, и что третьей — он не знал, но — могла быть Лаванда Браун. По крайней мере, именно Гарри Поттера с «секунданткой» Патил мелкий Малфой вызвал на «дуэль» в Зале Славы. Школьная дурь первокурсников мало интересовала Руфуса, но ему пришлось лично выслушать нелюбимого ещё со школы Аргуса Филча, так что, увы, он это всё знал. Только вот у цербера этих конкретных детей быть просто никак не могло. Они были первокурсниками, знающими от силы два-три заклинания из разряда превращения спички в иголку, и вряд ли они могли знать хотя бы алохомору, не говоря уже о щитах. Они не могли защититься от цербера. К тому же, в процессе погони за этими детьми мистер Филч оказался у двери в коридор цербера, услышал рычание и хрипы пса, проверил дверь — она была заперта. Криков детей он не слышал, а они не могли бы не кричать — от страха или от боли.       Письмо было отправлено со школьной совой, но не сотрудником школы — их всех тоже знали по почерку. Оставалось вероятность, что кто-то пробрался в школу и в коридор цербера той ночью, и, пока Филч ловил Гарри Поттера, пробрался в «запретный» коридор. Потом в укромном месте накатал письмо и отправил его со школьной совой, чтобы не оставлять следов на почте.       Гипотетического союзника не было возможности узнать в лицо.       А вот враг был более чем известен, только ничего хорошего это всё равно не несло.       Аргус Филч под сывороткой правды охотно подтвердил, что цербера разместил в коридоре Альбус Дамблдор, произошло это в конце августа, после того, как в коридоре был произведён ремонт. Что это был за ремонт, мистер Филч понятия не имел, он в ремонтных работах никоим образом не участвовал, и ему же было от этого легче. Цербер в коридоре мистера Филча ничуть не возмущал, не смущал и не пугал. Мистеру Филчу не нужно было ничего делать в этом коридоре, цербер не мог выбраться и ничуть ему не мешал, а насчёт опасности чудовища для детей мистер Филч выразился коротко и ёмко: «без рук останутся — научатся не хулиганить». Даже под сывороткой правды старый сумасшедший сквиб умудрялся бормотать о кандалах и розгах для безумно ненавидимых им магических детей.       А министерство не имело права само подбирать работников Хогвартса. Хогвартс испокон веков имел невероятную автономию, такую, какая и не снилась средневековым университетам. Собственно, Хогвартс и был первым абсолютно автономным учебным заведением на территории Великобритании — и с тех пор его автономия, на взгляд Руфуса, ограничилась очень незначительно. И надо было, вообще-то, начинать ограничивать, потому что от министерства Хогвартс не зависел даже финансово. Нет, Руфус представлял, как можно было бы, собственно, начать его ограничивать, но у него не было ответа на извечный вопрос — откуда взять на это деньги?       Филча пришлось отпустить, как и небезызвестного Рубеуса Хагрида и всех четверых деканов. Они могли бы все проходить по делу как соучастники — но самого «участника» осудить было нельзя, он был абсолютно неприкосновенен. Прецедентов не было, законодательство ничего подобного и не думало предвидеть, и все специалисты, смотревшие на этот сложный юридический случай, сходились на том, что единственная возможность — создать прецедент… была бы, если бы на это согласился верховный чародей Визенгамота. О да. Должность верховного чародея Визенгамота позволяла связать руки всем — и Альбус Дамблдор с преогромным удовольствием этим пользовался.       Рубеус Хагрид мог бы быть полезным источником. Полувеликан, огромный и пустоголовый, как бочка, знал многое — но, вот беда, почти ничего не соображал. Поэтому Дамблдор его и использовал, посылал на всякие задания, где думать не требовалось, опасность была высока, а информацию нельзя было разглашать. Хагрид был предан Дамблдору, всё время на разные лады повторял, какой тот великий человек, и говорил только максимально общие вещи, а его «эта», «вот того» и прочие чудесные обороты вязли в ушах. Сначала Хагрид вообще ушёл в отказ, безбожно и невероятно глупо отрицал вообще всё, что до омерзения напоминало шутку про «это не стул». Но в это время его хотя бы можно было слушать — он старался лгать и убирал из речи свои «этого». Потом он сдался, начал нести несуразную околесицу своим обычным стилем речи, постоянно сбиваясь. Ребята наконец поняли, как лучше задавать такому кадру вопросы, и стало легче — и вместе с тем сложнее.       Великий волшебник Дамблдор одолжил цербера с идиотским именем Пушок у самого Хагрида — что было ожидаемо. Хагридом цербер был куплен у «какого-то грека» в Лютном переулке, что было тоже не слишком удивительно. Альбус Дамблдор «одолжил» у Хагрида пса с целью «вещь важную охранять, вот». Что за вещь, Хагрид наотрез отказывался сообщать, даже под угрозой пыточного, хотя понятия не имел, что за пыточное светил бы Азкабан самим аврорам. «Эта, вещь важная, вот» по мнению Хагрида была личным делом Дамблдора и «друга его одного, это, хорошего». По мнению Хагрида, Пушок охранял эту вещь очень надёжно, потому что был уязвим только для музыки. Сам Хагрид играл ему колыбельную на флейте — он долго и умилённо расписывал привычки пса. И авроры чисто на всякий случай всё внимательно слушали, протоколировали и задавали дополнительные вопросы. Рубеус Хагрид принял их поведение за интерес к личности пса и любовь к животным, а не за стремление собрать всю относящуюся к делу информацию, и соизволил сообщить, что «великий волшебник Альбус Дамблдор» действительно очень мудро поступил, одолжив у него пса для охраны, потому что «пытались ведь украсть уже, да». После наводящих вопросов, приправленных уверенными расхваливаниями пса, выяснилось, что «важная вещь» до этого лежала в Гринготтсе, откуда Хагрид её сам и забрал, причём был безумно горд — оказывается, имелось в виду недавнее неудавшееся ограбление Гринготтса.       Хагрид, к счастью, не сообразил, что ляпнул лишнее, и, похоже, наконец-то был готов делиться косвенными данными дальше, но тут за ним явился сам Дамблдор.       И сообщил, что работник Хогвартса не может быть осуждён без согласия директора Хогвартса.       Знакомая песня, так он уже про Снейпа пел — та самая проклятая автономия. Не будь её, Хагрид хвалил бы чудесных дементоров Азкабана.       Вещь, которую Хагрид забрал из Гринготтса, скорее всего, была тёмным артефактом, и именно эту вещь феникс унёс из дальней комнаты полосы препятствий. При обыске Хагрида тёмного фона не обнаружили, однако не было никакой информации о том, унаследовал ли он от матушки великанью низкую чувствительность к магии. Зато в его одежде не обнаружили ни одного кармана или тайника с расширенным пространством. Согласно докладу дежурного в «Дырявом Котле», Хагрид в день посещения Гринготтса был в той же одежде.       Однако в этот день Хагрид был с ребёнком.       С двумя разными детьми. И личность одного из них не была установлена.       Утренний дежурный в «Дырявом котле» видел Хагрида с рыжим ребёнком неустановленного пола, одетым в обноски, с красивой вышитой вручную сумкой. Особые приметы: длинные рыжие волосы, синяки на запястьях, очень яркие зелёные глаза. Ребёнок был хмур, недоволен, на чудеса магического мира обращал мало внимания, ничему не удивлялся, однако смотрел вокруг слишком внимательно, да и язык тела выдавал неуверенность. Предположительно это мог быть ребёнок из магической семьи, который всегда проходил в Косой переулок при помощи «Ночного Рыцаря» или аппарации с родителями — или, если он, одетый в обноски, был из бедной семьи, он мог быть в Косом переулке в первый раз. Но личность этого ребёнка не была установлена.       К сожалению, при всей министерской бюрократии, до получения палочки у детей не было никаких документов, и не было ни единого способа установить личность — только кровь. Старые магические семьи её и использовали, как в стародавние времена. Не раз шли дискуссии о каких-то документах — но исключительно для взрослых магов, для тех, у кого были палочки, потому что аналогом маггловского паспорта палочка и была — официальная палочка от Олливандера или других лицензированных мастеров, а не запасная для авад. Собственно, противники подобных реформ говорили именно о том, что денег в бюджете на документы нет. А создание какой-либо системы документации для детей до одиннадцати лет большинство волшебников видели бессмысленным. До одиннадцати лет, если не было магических выбросов, невозможно было понять, не родился ли у магглов волшебник, а у магов — сквиб. А люди, не имеющие магии, за достойных внимания граждан не считались.       Ребёнок с Хагридом выглядел на возраст от восьми до одиннадцати — точнее дежурный определить не мог. Помимо рыжины, сходства с Уизли замечено не было. Это не была Джиневра Уизли. Какая другая семья могла отправить своего ребёнка куда-то с Рубеусом Хагридом, никто себе представить не мог.       Выходящим обратно рыжего ребёнка не видели. Возможно, в Косом переулке за ним аппарировали родители. За то время, пока Хагрид гулял по Косому переулку, наблюдатели сменились два раза.       Вернулся Хагрид уже с другим ребёнком — которого опознали, как Гарри Поттера. Откуда он его взял и куда дел первого, было непонятно. Однако удивительного в этом было мало. Опекуном Гарри Поттера был Альбус Дамблдор, и это было его дело, с кем можно куда-либо отправлять Гарри Поттера. Возможно, у него были основания считать Хагрида достаточно безопасным для своего карманного героя и способным проследить за ребёнком.       Но всё это была лирика.       Мерзкий кофе был выпит, Альбус Дамблдор спрятал в Хогвартсе тёмный артефакт, поставил сторожить его чудовищ, но сторожить — исключительно от дилетантов и школьников, и сказал школьникам, что там ждёт что-то очень, очень интересное — «страшная смерть» — и ходить туда запрещено, а значит, должно очень захотеться.       Вопросов было много, и «как сделать кофе менее мерзким» среди этих вопросов занимало своё почётное место — на это точно так же не было ответа.       Зачем так показательно закононепослушно? Кого и на что он хотел спровоцировать? На кого и как было ориентировано воздействие этой информации?       Ожидал ли Дамблдор, что о полосе препятствий узнает аврорат? Если ожидал, то когда? Сослужила ли она ему свою службу?       Едва ли с тех пор, как её сделали, прошёл месяц. И сейчас, несмотря на невозможность арестовать организаторов, и цербера, и тролля, и дьявольские силки изъяли, а големов развеяли. Несмотря ни на какую академическую автономию, держать таких опасных существ или магических созданий без разрешения министерства в Хогвартсе было нельзя — просто потому, что держать их было нельзя по всей территории страны. Хогвартс даже штраф заплатил. Символический. Из кармана Люциуса Малфоя.       Однако, скорее всего, за месяц полоса препятствий не успела сослужить Альбусу Дамблдору свою службу. Судя по состоянию её содержимого, авроры там были первыми.       Значит, Дамблдор, скорее всего, не планировал, что авроры её найдут — или, по крайней мере, так скоро.       Написанное расплывалось перед глазами. Домовик принёс Руфусу ещё кофе. Пахнущего ещё более мерзко, чем предыдущий — но противный вкус чёрного крепкого кофе без ничего бодрил уже сам по себе.       Руфус Скримджер терпеть не мог кофе, Альбуса Дамблдора и политику.       Итак, предположительно, не находится никакого анонима с ирисом, и аврорат не узнаёт о полосе препятствий. Тогда — чьих ушей достигла бы «страшная смерть» и в какой момент? «Страшную смерть» слышали дети — все ученики школы — и учителя и школьные работники — тоже, надо полагать, все.       На «страшную смерть» хорошо клюют дети. Такие, вроде Уизли — с изрядно паршивым воспитанием и уверенностью в своей безнаказанности, и, как бы стереотипно это ни звучало, чаще всего с Гриффиндора.       Дети со Слизерина либо подумали бы про ремонт, либо написали бы родителям, что директор сошёл с ума — если для них это было секретом. Судя по осторожным расспросам доступных родителей, секретом это ни для кого не было, чем-то важным — тем более.       Детей с двух других факультетов Дамблдор не имел привычки вовлекать в свои интриги — возможно, благодаря усилиям их замазанных в этом по уши, но всё же довольно героических деканов — или, возможно, не видел нужного потенциала в самих детях.       Дети — гриффиндорцы — полезли бы. Посмотрели бы на цербера, как близнецы Уизли, оценили бы то, на оценку чего у них хватило бы мозгов, и, скорее всего, не полезли бы дальше — или вообще не заметили бы люка. Однако вряд ли Дамблдору нужно было, чтобы парочку детей сожрал цербер. Скорее всего, целью были старшекурсники, знающие боевые заклинания или другие способы обезвредить цербера, дьявольские силки, тролля.       Отчёт перед глазами пестрел умными словами, психологическими терминами, медицинскими пояснениями, но вывод был понятен даже замученному недосыпом Скримджеру: детей следовало подтолкнуть, чтобы они пошли дальше цербера.       Без серьёзной причины дети бы не пошли.       Значит, Дамблдор планировал так же и способ заманить туда детей.       И оставался вопрос, зачем.       И оставался вопрос о взрослых сотрудниках школы. Опрошенные под сывороткой правды, кроме Филча, полагали ранее, что в закрытом коридоре не закончен ремонт. Деканы, скорее всего, не только всё точно знали, но и помогали создавать — о Снейпе и МакГонагалл даже вопросов не стояло, Спраут и Флитвик, по имеющимся данным, тоже участвовали всегда и во всём подряд, не совсем добровольно, но не уходили из школы, так как полагали своей обязанностью хоть как-то защитить своих детей. Может, они, конечно, формулировали это как-то по-другому, или, может, даже не осознавали, что при падении Дамблдора им светило такое же пожизненное, как и всем прочим…       Теоретически, если бы Дамблдор считал нужным воздействовать только на взрослых сотрудников, то сказал бы нужную вариацию «страшной смерти» в учительской, например. Значит, он точно выбрал в качестве цели детей — но вот как он собирался заставить их отправиться за непонятно чем в люк под цербером? В этом не могли не участвовать взрослые.       У полосы препятствий был конец. Цель, «заветная», долгожданная. Тёмный артефакт, да только вот дети магический фон не считают. Что могло заинтересовать детей так, что, если бы им дали намёк, обмолвку, они бы пошли туда за этим, несмотря ни на что?       На ум приходили — что ему, что его людям — отнюдь не только гриффиндорцы. На ум приходили слизеринцы, потерявшие на войне родителей. Пятикурсник Уоррингтон, например. Гарри Поттер и Невилл Лонгботтом были слишком малы, они только пошли на первый курс, они ещё не доросли до подобной полосы препятствий.       Однако, похоже, эти мысли были достаточно верны. Дети — не взрослые, если в семье хватает денег, то деньги детей мало интересуют. Но сирот или тех, кто потерял других близких, интересует жизнь и смерть. Тёмные артефакты, связанные с жизнью и смертью — они интересуют многих, они разные и их множество, они берут слишком большую плату за ничтожную малость, но дети, подростки, не понимают, что смерть может случиться и с ними, а не только с кем-то другим, они не понимают, что такое потеря или порча души, их не интересуют потерянные годы жизни, они не верят, что смогут сами принести в жертву друзей, братьев и сестёр, они не верят, что какой-то артефакт сможет их заставить, они не верят, что могут сойти с ума. Они верят в себя, они верят, что у них всё получится. Юность смела, наивна и страшно самоуверенна. Юности кажется, что перед ней покорится весь мир — все такими были, все через это прошли.       Юность — это идеальная жертва, и Альбус Дамблдор хорошо это знает.       Может, кто-то ещё из гриффиндорцев может захотеть вернуть своих родных, может, не родных, но тех, кого они потеряли. Может, те же Уизли, при всём их идиотизме, хотели бы вернуть матери братьев. Может…       Однако, если бы Дамблдор хотел, чтобы кто-то из детей получил какой-то тёмный артефакт, то получить его детям было бы легче. Нужный ребёнок просто «нашёл» бы его в тщательно подготовленном «тайнике».       Но была полоса препятствий.       …Аналитики считали, что это тренировка. Что тёмный артефакт будет из не слишком опасных, что он будет хорошим призом тому, кто пройдёт полосу препятствий. Что Дамблдор таким образом желает научить детей, школьников, драться, не слушать взрослых, лезть куда не надо, научиться тому поведению, которое от них желает лично Дамблдор.       Руфус сомневался. Он помнил, что перед войной и в самом начале, когда в школу ходили родители нынешних школьников, Дамблдор именно это и делал — только вот никаких тёмных артефактов в этом не участвовало. Дамблдор тогда потакал уже всем привычным межфакультетским войнам, засылал своих вербовщиков, не препятствовал вербовщикам Волдеморта. Направлял детей на дружбу с активистами обоих движений, подталкивал к нарушению правил.       Из опасного в школе был только оборотень — Ремус Люпин, при помощи которого святой директор доказывал юным гриффиндорцам, будущему цвету своего Ордена Феникса, что оборотни — отличные ребята, очень несчастные по той причине, что больны ликантропией. А потом уже золотые мальчики Дамблдора, с его тонкого посыла, или, может, даже и без, доказывали лично юному Снейпу и будущему цвету Пожирателей, что оборотни опасны, и их нужно либо истреблять, либо держать в страхе, но использовать как оружие. Потом Ремус Люпин был выброшен на задворки жизни, шлялся хорошо если не по помойкам, и его было даже по-своему жалко. В Хогвартсе потом училась ещё одна оборотница — она теперь занималась проституцией в Лютном. Ну, у Руфуса были немного свои причины отслеживать жизнь учившихся в Хогвартсе оборотней.       …Аналитики же считали, что церберы, тролли и боевые големы довольно логичны в данный конкретный момент. В школу пошёл Гарри Поттер, и Дамблдор, и Дамблдор, если он планирует новую войну, вполне может планировать её более кровопролитной и более масштабной, и тренировать свою новую армию более жёсткими методами. В школу пошёл Гарри Поттер, Гарри Поттер, скорее всего, планируется лидером новых орденцев — под незримым руководством мудрого старца, разумеется — и армию надо было готовить уже, раз уж лидер поступил в школу.       Специалисты также сходились на том, что подготовка армии должна быть связана с Гарри Поттером с самого начала. Дети должны были знать, за кого они воюют. Гарри Поттер должен был быть втянут.       Но пока что Гарри Поттер, как и полагается истинному лидеру юных борцов против Пожирателей, демонстрировал идеальные, просто блестящие успехи в учёбе, невероятный талант к полётам и непреодолимую гриффиндорскую безбашенность. Его талант к полётам уже успел выразиться аж в том, что он спас Невилла Лонгботтома от смерти (а преподавательницу полётов — от увольнения и тюрьмы, либо же, если бы Попечительскому совету не удалось это продавить — от личной мести Августы Лонгботтом), и за это в обход правил был принят в квиддичную команду аж на первом курсе. Кажется, когда сам Руфус явился за цербером, юный герой без страха и упрёка как раз демонстрировал завидующему Малфою новую метлу, согласно всем канонам межфакультетской войны. Безбашенность выражалась пока что исключительно в «дуэли» с юным Малфоем и последующем побеге от Филча. Ещё профессор Синистра припоминала из разговоров в учительской, что юный Поттер сразу после пира в первый же день — то есть, вечер или даже ночь — отправился в кабинет директора. Помимо этого у Поттера, как и полагалось великому национальному герою, была своя личная комната с собственным санузлом, когда все его однокурсники и однокурсницы так и жили по две спальни на курс. От такого облизывания и без того в десять слоёв позолоченного мальчика было противно, но что уж поделаешь.       Слежку за Гарри Поттером установить было невозможно.       За Дамблдором — увы, тем более.       Руфус честно послал наименее радикальным слизеринским родителям наиболее умных слизеринских детей письма с умеренно деликатными просьбами. Мыслей о том, что действительно полезного можно сделать в сложившейся ситуации, пока не приходило. Увы, ни ему, ни его ребятам.       Кофе пах исключительно мерзко, а ещё, кажется, совсем остыл. Руфус его подогрел, перестарался, чертыхнулся, очистил брызги от закипевшей жижи.       Достал перо и чистый лист пергамента и принялся писать очередное насквозь политическое письмо.       Замаскированная кружка поддерживающе стояла в дальнем углу стола.