Ирида

      Руфус Скримджер страдал.       Впрочем, это было его обычное состояние в последние лет десять.       Хотя, если честно, не то чтобы это утешало.       Сидение на работе в выходной утешителем работало гораздо лучше — по крайней мере, вокруг не было идиотов.       Вот ровно вчера Дамблдор нанёс приватный визит Фаджу. К счастью, в рабочее время и в министерстве, а не в ночи непонятно где. Дежурный аврор гордо доложил, что успел потом тихонько кинуть в министра финиту алле. Руфус молодого человека похвалил, но на самом деле в таких мерах особого смысла не было — Дамблдор был слишком хорошим интриганом, чтобы пользоваться подчиняющей и влияющей на сознание магией направо и налево. Насколько знал Руфус, про Дамблдора ходило превеликое множество слухов про империус, сыворотку правды, подчиняющее зелье, конфундус и способы вызвать у человека безотказное доверие, но любая попытка подобное проверить показывала кристальную чистоту предполагаемых жертв. Подтверждена была только легиллименция — но любой хоть сколько-то умелый маг заметит попытку вторжения в своё сознание и прервёт зрительный контакт, большего делать не требовалось. Ещё во время войны миссис Бэгнолд жаловалась главе аврората, что Дамблдор пытался её легиллиментить. Старик с Руфусом этим сам поделился — он уже тогда видел его в преемниках… Тогда Дамблдор очаровательно улыбнулся и извинился перед госпожой министром — мол, ему было необходимо проверить, действительно ли она не сотрудничает с Пожирателями Смерти…       Тогда Дамблдора было ещё можно посадить — за что-нибудь, лишь бы посадить. Не стали. Побоялись, что его ребята объединятся с Пожирателями, и тогда министерство не устоит.       Однако о том, что Дамблдор без разрешения легиллиментил кого-то после войны — нет, такого известно не было.       Сам Руфус говорил с министром до визита Дамблдора — позавчера. Что именно министр за ночь забыл, ему было неведомо. Сам он говорил об опасности для детей и жирно намекал министру на то, что неплохо бы ограничить автономию Хогвартса. Фадж кивал и сетовал на каких-то неизвестных контрабандистов. Вряд ли он что-то понимал, если честно.       Мысль о контрабандистах была хороша. Пришла оная мысль явно от Малфоя, который побывал у господина министра тем же утром. Мистер Малфой по своему обыкновению рассуждал в первую очередь о деньгах. Министр главному аврору этого не сообщал, но глава Попечительского совета Хогвартса наверняка посчитал стоимость цербера и иже с ним и даже поискал похожую недостачу в бюджете школы. Нашёл или нет — это был большой вопрос, потому что вряд ли Дамблдор обнаглел аж настолько, но в плане списывания больших недостач цербер был невероятно выгоден — как и в плане стенаний о нецелевых растратах, даже если таковых на самом деле не было.       Найти тех, кто продал Хагриду цербера, а прочим людям Дамблдора — аврорат уже искал, да. Малфой же наверняка уже нашёл (если не получил с этого прибыль), однако с авроратом, естественно, и не думал делиться.       О чём с министром говорил Дамблдор, Скримджер, к сожалению, знать не мог. Вряд ли оправдывался. Скорее, намекал сместить главу аврората, что уж поделать.       К своему повседневному дурдому глава аврората уже научился относиться философски. Как и к постоянной грызне, в которой нельзя было не участвовать.       Начинать своё утро с выпивки было плохой идеей, но бутылочка скотча на столе выглядела утешающе, даже несмотря на то, что была закрыта и ещё не начата. День был выходной, и можно было обойтись без скрывающих чар на неё. Вот сегодняшние дежурные пусть у себя и прячут, да. Руфус иногда ходил и проверял, хорошо ли прячут.       Отчёт министру не шёл никак. Руфус всё чаще думал о том, что отчёты министру надо писать не на трезвую голову, но его совесть всё никак не могла этого позволить. Фадж, конечно, ничего либо не читал, либо не понимал, но всё равно, документ ведь, и всплыть может когда угодно.       Если не считать Дамблдора, в стране было до неприличия спокойно. Никаких тёмных ритуалов, никаких непонятных убийств… Даже в отделе магических игр и спорта за последнее время ничего не своровали. Создавалось впечатление, что в их несчастной стране есть только одна проблема — верховный чародей Визенгамота.       И в отчёте писать приходилось, соответственно, про него.       А что писать-то?       «Была написана статья в газете», ага. Или «проведено совещание, в ходе которого произнесено восемьсот нецензурных слов».       Велись поиски автора анонимного письма, велись поиски путей, через которые Альбус Дамблдор добыл цербера, тролля и дьявольские силки, поскольку это могло вывести на способ, которым он добыл тёмный артефакт. Скримджер должен был об этом очень хорошо подумать — неприкосновенность председателя Визенгамота и президента Международной Конфедерации Магов предполагала, вообще-то, что даже такие действия аврората незаконны. Но ещё незаконнее было ничего и никого не искать — тем более, что господин министр, при всех своих непонимающих кивках, всё-таки соизволил публично заявить, что преступники должны быть наказаны.       Ну, отвечать за слова и действия господина министра Скримджеру было не впервой. Он и за Крауча иногда отвечал, и даже за Монтегю.       К сожалению, если добычу контрабандного цербера ещё можно было приписать Хагриду, то дьявольские силки и тролль Хагриду не приписывались. О том, что боевых големов создавала шахматистка МакГонагалл, знали все, но не было ни доказательств, ни возможности арестовать преподавательницу автономного Хогвартса. В отчёте Скримджер написал, что она единственная из сотрудников школы имела достаточно знаний в области трансфигурации и игры в шахматы. Она, конечно, никакой неприкосновенности не имела, но Дамблдор мог вытащить её из изолятора и из Азкабана, так же, как и Хагрида, и Снейпа.       Руфус посмотрел в окно, на неприлично ясный день, и налил скотча в совершенно неподходящую кружку. Пить он, конечно же, не стал, но скотч в кружке обладал лучшей способностью давать моральную поддержку, чем он же в закрытой бутылке. Облака за окном, как и вообще само окно, были иллюзией — но иллюзия хотя бы отображала реальную погоду на улице.       Подумав, он взял черновой листик в клеточку и приписал дьявольские силки Помоне Спраут — написал про подозрения в её отношении так же, как и про шахматы и МакГонагалл. Профессора Спраут, вообще-то, было жалко, но что уж поделаешь. Отчёт министру не принёс бы ей реального вреда, а если Дамблдор решит её сдать — что ж, всегда можно будет отмазать её как жертву шантажа, угроз и империуса. А отчёт о расследовании преступлений в Хогвартсе министр должен был получить позавчера.       Правда, тролль к Помоне Спраут точно никак не относился.       Раздался стук в дверь, и на пороге появился дежурный адъютант.       — Стало известно, что в поместье Малфоев сегодня вечером состоится встреча старых друзей. Приглашены все бывшие сторонники лорда Волдеморта, включая Меркурия Монтегю. Как на данный момент известно, благородные леди не желают присоединиться к своим мужьям.       — Спасибо, Мэдисон, — кивнул Скримджер. — Источник?       — Секретарь мистера Эйвери. Относительно леди — миссис Паркинсон в разговоре с миссис Нотт на примерке в «Твиллфитт и Таттинг» упомянула, что сегодня вечером свободна, как и другие дамы. Более того, мистер Перкинс собирается вечером к даме — всем известно, что он навещает миссис МакНейр.       Руфус вздохнул.       Собрание Пожирателей не радовало. Ни сам факт, ни отсутствие доступа к обсуждаемой информации.       — Спасибо, Джеральд. Напомни, пожалуйста, относятся ли тролли к магическим существам?       — Да, сэр, — чуть удивлённо ответил Мэдисон. — Несмотря на зачатки разума, они не были отнесены к полуразумным существам.       — Спасибо. Можешь быть свободен.       — Да, сэр.       Мэдисон, несмотря на юность, был хорошим парнем, а главное — преданным и не склонным сомневаться.       Тролль в отчёте приписался Хагриду — несмотря на то, что оный Хагрид на допросе признался в острой нелюбви к этим самым троллям. Мало ли, мог солгать. Под сывороткой не допрашивали. Откуда Хагрид мог достать обученного тролля-охранника — невыясненным контрабандистам тоже можно было многое приписать, если для министра, а не для дела.       Облака за наколдованным окном летели, кружка вовсю оказывала моральную поддержку, отчёт не писался, а лорд Малфой наверняка знал гораздо больше, чем аврорат — тем более, благодаря своей великосветской шайке. Шайка, собственно, владела восьмьюдесятью процентами незаконного бизнеса в стране.       Отчёт не писался вот никак, и писать в нём, увы, надо было то, что было известно вчера, а не то, что будет известно завтра.       А что будет известно завтра, Руфус Скримджер уже почти знал.       Вопреки должностным обязанностям, с законом он ходил иногда параллельно.       Отчёт не писался.       Он вызвал Мэдисона.       — Джеральд, в два часа мне нужны на совещание Робардс, Уильямсон и Келл. Знаю, что выходной, но очень на них надеюсь. Если удастся к тому моменту узнать что-то ещё о встрече у Малфоя, будет просто отлично. Ещё лучше — если к тому моменту у меня будет информация о завтрашнем расписании лорда-канцлера.       ***       Лорд-канцлер Меркурий Монтегю был одиноким и вечно хмурым вдовцом, живущим с внуком и домовыми эльфами. Его сын Эдуард когда-то был ярым Пожирателем Смерти. Он не был приближен к Волдеморту, хоть и был им отмечен, очень мало чего добился, однако искренне верил в их «великое дело». Он был хорошим бойцом, но не был сторонником зверств — что, похоже, и определило его неудачную карьеру. Завершилась неудачная карьера тем, что Эдуард Монтегю был убит Аластором Грюмом буквально на пороге дома своих свёкров. Собственно, они с женой от них и выходили когда туда аппарировал спасавшийся от преследования Эван Розье, приведший за собой фениксовский хвост. Джеймс Поттер убил Розье, но перед этим любящая сестра Эльвира кинулась спасать брата — а Эдуард, собственно, кинулся спасать её. Эльвира Монтегю любила брата — но мирная дама в положении много не навоюет. Ей отрубило голову режущим, Эдуард обезумел и попытался уничтожить хоть кого-то из фениксовцев, но против семерых, конечно, не выстоял. Благодаря старому Монтегю и очевидным преступлениям Грюма и Поттера, Эдуард Монтегю был отмечен во всех списках как случайная жертва среди мирного населения, вместе с женой. Родители Розье позже тоже были убиты.       Меркурий Монтегю один воспитывал внука, и решительно отошёл от дел Пожирателей Смерти. Волдеморт незадолго до своего поражения даже приказал уничтожить его как предателя, но сделать это то ли не успели, то ли не смогли. Тем не менее, Монтегю активно участвовал в судебных процессах над Пожирателями, отмазывал всех, кого было можно и нельзя. Он даже порывался свидетельствовать в пользу Лестрейнджей, заявляя, что они тоже были под империусом. На суде над младшим Краучем он чуть не вызвал на дуэль Крауча старшего — отец живого Пожирателя хотел посадить своего выжившего сына пожизненно, а отец Пожирателя мёртвого хотел спасти всех выживших.       Несмотря на разногласия со старшим Краучем, Монтегю заслужил сочувствие и уважение даже от Августы Лонгботтом. Дама не могла простить Лестрейнджей и младшего Барти, но полагала его достойным человеком, и даже допускала, что, будь она сама на его месте, то тоже вытаскивала бы всех бывших соратников сына, несмотря ни на что.       Сочувствие, уважение, долги, умеренная позиция и активные действия сделали старика Монтегю лордом-канцлером уже к тому моменту, как его внук отправился в Хогвартс. Некоторые полагали, что он вернулся в активную политику ради того, чтобы обеспечить будущее единственного внука. Некоторые считали, что его полубезумные действия после войны несли в себе мало искренности, и были исключительно продуманной игрой, которая и помогла ему достичь желаемой должности.       Некоторые полагали его марионеткой Малфоя. Старик был слишком умеренным в своих действиях и взглядах, а его решения так или иначе были выгодны именно Люциусу.       Старик ненавидел Волдеморта, но его бывших соратников поддерживал.       Был приглашаем на их собрания, жил один с домовыми эльфами, отправил внука в Хогвартс, выращивал в саду асфодель, амаранты, маки, розмарин, руту и чёрные розы, пил травяные настои и молился христианскому богу. Домовых эльфов в доме было двое — кухарка, очень старая и почти глухая, и более молодой эльф, который присматривал за внуком. Сейчас этот эльф был в Хогвартсе с Грэхемом, и с Меркурием осталась только кухарка.       Лорд-канцлер не ждал визитов по воскресеньям и не наносил их.       Руфус Скримджер отправил ему сову с предложением, или же пожеланием, встретиться завтра — уточнил, что будет рад полюбоваться на цветы.       Лорд-канцлер, конечно же, согласился. Он всегда на всё соглашался… согласно наблюдениям.       Лично Руфусу старик всегда казался обречённым.       К моменту встречи с лордом-канцлером магической Британии злосчастный отчёт был дописан, очередная попытка МИ5 внедриться в министерство магии предотвращена ещё до её начала, а невовремя проснувшаяся совесть залита не слишком приличной дозой бодрящего зелья.       Поместье Монтегю уже в сентябре напоминало ноябрь. Казалось бы, маги имели все возможности заставить цветы цвести круглый год — но старый лорд-канцлер упорно относился к своему саду по-маггловски. Цвело что-то жёлтое и высокое, похожее на маленькие подсолнухи, и ещё страшно любимые стариком чёрные розы. И чёрных роз было просто невероятно много.       Руфус направился в глубины сада.       Чёрные розы казались хищными и почему-то ассоциировались с дементорами, а хозяин никогда не выходил встречать гостей сам.       Старик обнаружился в беседке — чёрной, и, опять же, с чёрными розами вокруг. Розы здесь были разбавлены маленькими ёлочками.       — Добрый день, лорд Монтегю.       Старик оглядел Скримджера оценивающе.       — А ты всё при исполнении, я смотрю.       Да. Вероятно, в аврорской красной мантии Руфус казался совершенно неуместным в этом царстве чёрных роз с тёмно-зелёными листьями.       — Боюсь, я всегда при исполнении.       Старик хмыкнул.       — Всю жизнь?       Руфус пожал плечами и достал якобы из воздуха принесённый с собой коньяк. На столике появились принесённый услужливой домовушкой стаканы и закуски.       Старик отобрал бутылку, повертел в руках и хмыкнул.       — Шёл бы ты лучше спать, рыцарь печального образа.       Руфус едва сдержался, чтобы не поморщиться. Он знал, что у лорда-канцлера очень своеобразная манера общения. Однако, в отличие от Дамблдора, Монтегю оную манеру демонстрировал исключительно в личных беседах, а таковых у Скримджера с ним очень давно не было.       К сожалению, до конца он выражение лица удержать не сумел. Оскорбительным оно не было, но требовало некоего оправдания.       — Боюсь спросить, как вы называете Люциуса Малфоя.       Старик пожал плечами.       — Смотря когда. Так тебе налить, или приказать подать кофе?       Сложные отношения Руфуса со спиртным секретом не были, однако способ договориться об уровне приватности ему понравился.       — Лучше чаю, — сказал он.       Вряд ли Монтегю не был на самом деле осведомлён о том, что глава аврората ненавидит кофе.       Старик щёлкнул пальцами, домовушка принесла чай. После этого лорд-канцлер самолично поставил чары приватности, причём именно те, которые планировал Скримджер — не пропускающие в том числе и домовиков.       Руфус привычным движением ладони проверил поданный чай на зелья, лениво размышляя, не угодил ли он в ловушку, в точности повторяющую ту, которую он хотел расставить на лорда-канцлера.       — Умница ты, — сообщил ему лорд-канцлер. — Совсем ни на что не похож, а умница. Хочешь знать, что именно вчера нам Люциус вещал?       — Хочу, — не стал скрывать очевидное Руфус.       Монтегю мановением палочки призвал к себе портфель, стоявший около ножки его кресла. Достал оттуда папку, чёрную с серебристым узором. Спокойно отдал Руфусу в руки.       Руфус открыл, просмотрел.       Впечатлял.       — Твои орлы неощипанные это две недели искать будут, а с молодых людей не убудет, — спокойно и снисходительно пояснил Монтегю.       — Благодарю вас, — кивнул Руфус, мысленно прикидывая способы проверить информацию. Браслет не грелся — от магии папка была чиста. — Могу ли я узнать, что сподвигло вас поделиться подобными вещами со мной, да ещё и в печатном виде?       — В печатном виде нам это Люциус и представил, — хмыкнул Монтегю. — И Эйвери с Гринграссом — тоже. Я испросил разрешения снять копию — и, впрочем, был такой не один. — Старик чуть помолчал. — Какой твой любимый цветок, а?       Неожиданный вопрос. Впрочем, Монтегю обожал цветы — правда, исключительно специфические — и был правнучатым племянником дамы, которая впервые в Великобритании описала язык цветов.       Не то чтобы Руфус знал язык цветов. Он знал, что означают цветы сада при поместье Монтегю — но, возможно, следовало знать больше.       — Вереск, — сказал он честно.       Значение вереска на языке цветов он не знал — знал лишь значение вереска в культуре и истории магии.       У вереска было много значений — все и не перечислишь.       — Вот это и сподвигло, — кивнул лорд-канцлер, как будто это всё объясняло.       Какие цветы любил Люциус Малфой? Его супруга выращивала розы, она их очень любила, а ещё у них росли лилии и всякая дорогая экзотика. В их поместье было много герани — Руфус, чувствительный к запахам, всегда старался эту герань обходить.       — Какие цветы любил Волдеморт? — неожиданно даже для себя спросил он.       Старик посмотрел куда-то вдаль. Или, может быть, на свои розы. Чёрные, которых не было в саду леди Малфой.       — Полагаю, что аконит. И ты абсолютно прав, да. Если Дамблдор начал устраивать… что-то… да, определим это пока ёмким словом «что-то»… то это не может не означать начала нового витка противостояния. Кого и с кем — я бы даже сказал, что в данном случае неважно. Важно, что на одной стороне, за что бы ни была борьба, хоть реально, хоть на словах, будет Дамблдор, а с другой — мы. Мы — это Люциус. И я. И многие другие. Мы не знаем, как связано «что-то» в школе с другими процессами в нашем и не нашем обществе, мы не знаем, какие цели преследовал этим «чем-то» Альбус… но мы знаем, что мы будем против него. Хотим мы этого или нет.       Монтегю замолк. Руфус пил чай и молчал тоже. Дорогой коньяк стоял на столе — и, будто бы издеваясь, оказывал моральную поддержку. Старик пил кофе. К счастью, со сливками.       — Люциус молод, — продолжил лорд-канцлер. — Он чувствует себя королём этого мира, он готовится к долгой борьбе, но считает свою победу единственным возможным вариантом. Он молодец — и так и надо, и так и правильно. Иначе и не может быть для человека, который вынес выгоду оттуда, откуда другие не выносили жизней… своих или чужих. Он молод, и он счастлив. Он очень милый мальчик — чего только стоит его нежное отношение друзьям, какими бы ни были эти друзья… Ребёнка он, правда, избаловал… Но это так, лирика. — Монтегю вздохнул. — Просто я — старик. Я вдовец, мои дети мертвы, и всё, что у меня осталось — это внук… и опыт. И поэтому я считаю нужным подстраховать нашу золотую молодёжь на их пути великих свершений.       У Монтегю ещё осталась должность лорда-канцлера. Совершенно неясно, насколько марионеточная, и с чёрной папкой в руках ясности в этом вопросе становилось всё меньше.       — Да, — кивнул Руфус. — Подстраховка — это то, чем я занимаюсь довольно часто. Однако вы должны понимать, что я не приму сторону вашей «золотой молодёжи».       — Разумеется, — спокойно кивнул старик. — Более того, ты при необходимости посадишь и Люциуса, и кого угодно, и у тебя рука не дрогнет пустить аваду в того же МакНейра — тоже, конечно же, при необходимости. Однако ты договороспособен — а это, увы, в наше время весьма нечастое качество.       — В разумных пределах, — уточнил Скримджер.       На чёрную розу сел воробей. Попрыгал, улетел. Руфус только сейчас обратил внимание на то, какая же в этом саду тишина.       Мёртвая.       И именно тишина, как только он вошёл в сад, заставила его подумать о ноябре, хотя все растения зеленели именно так, как им полагается в конце сентября.       — Вот именно. В разумных пределах. И разумность их определяется не количеством выгоды, которую можешь получить лично ты. И уж тем более не идеалами света, добра или наоборот. И, что ещё важнее, ты — человек. Как мы.       Вот это было ещё неожиданнее. На долю секунды успела даже промелькнуть дурацкая фантазия о том, что Дамблдор — древний демон. Призванный Гриндевальдом для уничтожения Великобритании, ага.       — Я надеюсь, вы это в переносном смысле? — хмыкнул Руфус.       — Да, — как-то рассеянно ответил Монтегю. — Ты — человек, и ты — воин. Как мы…       — Смысл стал ещё переноснее.       От старика было странное ощущение. Как будто он думал не о собеседнике, а о чём-то далёком и отстранённом.       — Была такая цитата некоего известного человека… автора я, к немалому сожалению, забыл, и вряд ли приведу дословно — память уже не та, увы. Суть в том, что, если у воина нет своих, то он либо предатель, либо наёмник.       — Слышал такое, — кивнул Руфус. — Правда, мне казалось, это что-то маггловское.       — Такие вещи, как правило, от наличия магии не зависят. — В лорде Монтегю мелькнула строгость, с которой он выступал публично или же отчитывал коллег и подчинённых. Мелькнула — и пропала. — Важно то, что у нас есть свои. Это наши друзья, наши дети, наши коллеги и партнёры… это неважно. Важно, что они есть. И у тебя они есть. Есть те, кого ты защищаешь, есть те, кто может тебе довериться, есть те, кому доверяешь ты… Ты ждёшь сейчас, когда я закончу неиссякаемый поток банальностей. Вежливо слушаешь и ждёшь — а думал ли ты когда-нибудь, кого защищает Альбус Дамблдор, и от чего он их защищает?       — Думал, — кивнул Руфус. — Знаю, что никого. Кроме своей пресветлой персоны, разумеется. У него нет семьи, с единственным братом он на ножах и чаще всего делает вид, что брата у него нет. У него никогда не было отношений, либо же все интрижки он очень хорошо скрывал — в его случае, вероятно, это одно и то же. Есть только слухи о довоенной связи с Гриндевальдом. Его друзьями называют себя Минерва МакГонагалл, Элфиас Дож и Аластор Грюм, однако с его стороны нет сильного доверия к ним. Подчинённых он защищает ровно до тех пор, пока может ими свободно пользоваться.       Получилось почти как в отчёте. Ну и неважно.       — Да… — кивнул лорд-канцлер. — Я тоже думал. Примерно то же самое. Не о Дамблдоре, для начала. О своём ровеснике, у которого никогда не было даже интрижек. Я остался с Грэмом, и думал, когда играл с ним… Я думал, за кого он воевал, кого он защищал — если он убил всех своих родичей ещё подростком, если он не имел ни одной постоянной любовницы, если он даже не пришёл на похороны человека, которого — сам — называл свои другом, если он не сделал ничего, чтобы этого человека спасти, и только пользовался его сыном, зачастую кидая в юношу неслабые круциатусы… я думал. Знаешь, если у человека нет семьи — это уже неслабый показатель.       Очередная банальность — но что-то в этом всё-таки было.       Однако же он всё-таки не мог не отвлечься.       — У меня тоже нет семьи, — напомнил он.       Монтегю усмехнулся. Смотрел он всё ещё вдаль.       — Нет, — согласился он. — И твои юные стажёры и адъютанты тебе совсем не как дети, и ты пару лет назад совсем не помогал в делах сердечных своей бывшей любовнице, с которой вы расстались добрыми друзьями. И я совсем не знаю, что эта женщина — маггла.       Разумеется, он знал это от Малфоя — от кого же ещё?       Руфус мог бы возразить, что совсем не считает молодых ребят из аврората детьми, тем более, своими, да и с Мораг очень давно не общался, но смысла в этом ребячестве не было.       — Спасибо, — вздохнул он. — Я понял вашу точку зрения.       А ещё он многое понял об отношениях Малфоя и Монтегю.       Впрочем, разговор в любом случае придётся скинуть в омут памяти и очень внимательно просмотреть.       — А раз понял, — неожиданно жёстко сказал старик, — то дай мне тоже кое-что понять.       Он повернулся и смотрел прямо на Руфуса цепким взглядом лорда-канцлера, а не усталого старика, который больше никогда не снимет траур.       Информация в обмен на информацию. Справедливо.       — Только в том случае, если от меня не потребуется разглашать секретные материалы.       — Мне не нужно много. Как на самом деле ты узнал о тварях в Хогвартсе?       Скримджер пожал плечами.       — Как и в официальной версии — анонимным письмом.       — По-настоящему анонимным? — усмехнулся старик.       Пришлось вспомнить, что в войну, если что-то находили не слишком законным путём, то сами же писали на имя главы аврората «анонимные письма».       Во время составления официальной версии он об этом не подумал, но это ничего не меняло. Разве что таинственный союзник был в гораздо большей безопасности, чем ему казалось — если, конечно, Дамблдор тоже об этом не забыл. Сам-то Руфус в войну таких писем не писал, как-то не довелось.       — К сожалению, по-настоящему. У нас до сих пор нет никаких идей относительно личности отправителя.       — Так бывает?       — Увы. Почерк был изменён, отпечатков пальцев этот человек не оставил, побрызгал письмо духами, маггловскими, женскими, писал пером с металлическим наконечником, бумага и чернила из Косого переулка, а сейчас конец сентября. Письмо вежливое, короткое и по сути, сообщало только о цербере, но не о том, что за ним. Отправитель заметил, что цербер охранял люк, но исследовать, что в люке, не стал. Из примечательного — это, я думаю, вам понравится — вместо подписи был нарисован красный ирис. Карандашом, покрашен акварелью, детально, красиво, довольно нежно.       — Красный ирис, — повторил потомок дамы, которая принесла им язык цветов через десять лет после того, как министерство магии вообще появилось на свет. С тех пор к тому, что принесла к ним из Турции леди Монтегю, добавились другие значения — из разных культур и из искусства — а Монтегю всё это знал. — Самое простое — цвет, — сказал он. — Красный — это либо жизнь и любовь, либо кровь, гнев, месть, война и ненависть. Вряд ли твой аноним успел тебя где-то полюбить, однако он вполне мог быть зол на Дамблдора. А может, и на тебя — из-за того, что ему приходится тебе сообщать о цербере, а авроры такое проглядели.       — В письме меня ни в чём не обвиняли, — кивнул Руфус. Что-то такое, про гнев и кровь, он уже знал. — Думаю, настолько осторожный и умный человек знает, как сложно работать со всем, что связано с Дамблдором.       — Скорее всего, — кивнул лорд-канцлер. — Однако я бы скорее сказал, что это дама.       — Потому что цветок?       Вопрос был глупым, но уж что есть.       — Потому что ирис. Цветы не имеют пола — я имею в виду, в своих значениях —однако в античной культуре ирис был цветком скорее женским. В японской — наоборот, однако же мы исходим от римлян. Ирис — это цветок Ириды, богини-вестницы.       — Вестником может быть и мужчина, — заметил Руфус. — И в таком случае ирис подходит совершенно любому человеку, отправляющему нам такие важные анонимные письма.       — Безусловно. Ирисы, правда, в древности были связаны с хорошими вещами… впрочем, не думаю, что Ирида всегда сообщала смертным именно благие вести, просто цветы красивые. Она ведь богиня радуги, трудно не связать её с хорошим. Что важнее, Ирида и её ирисы связывают земное с небесным. Я читал, что ирисы клали на могилы женщин — именно женщин — но вряд ли кто-либо из участников недавних событий собирается в ближайшее время умирать, даже если этот кто-то является дамой. Однако эти цветы на могиле символизируют надежду. На хорошее посмертие, естественно. В Средние века ирисы стали больше про рыцарство — и это скорее означает письмо тебе, потому что тебя считает рыцарем даже Люциус.       Руфус приложил все усилия к тому, чтобы не скривиться.       Рыцарем он точно никогда не был.       — В чём выражается рыцарство? — уточнил он. — Не моё, а ирисов.       — Доблесть, честь, готовность помогать и защищать… исключительно куртуазные свойства идеальных рыцарей. Страданий по прекрасной и недоступной жене сюзерена ирисы, правда, не означают, ну так лично ты и не страдаешь.       В этот раз он не выдержал, поморщился.       — Я страдаю по Дамблдору в Азкабане. Прошу простить мою безграмотность, однако по какой причине к ирисам как-то относится рыцарство? Я понимаю, что если античная культура была отринута, то что-то должно было заменить символы, однако почему именно это?       — По той же, по которой в японской культуре ирисы связаны с мужчинами и самураями. Листья на мечи похожи.       Руфус несколько секунд честно пытался вспомнить, как выглядят листья ирисов. Потерпел в этом деле неудачу. Да и подсказок вокруг не было — уж вряд ли в не знавшем магии саду в конце сентября мог цвести какой-то ирис. Даже чёрный, если такие бывают.       Ладно.       — Банально, — сообщил он.       — Я сейчас скажу ещё большую банальность, — наставительно заявил лорд-канцлер. — Существует совершенно обычное женское имя Айрис. Означает оно, как ты можешь догадаться, и ирис, и Ириду, и добрые вести, и местами даже радугу, однако отправительница могла не вкладывать в своё имя глубокие смыслы.       — Безусловно. Но в Хогвартсе всего одна Айрис, и это хаффлпаффская магглорожденная третьекурсница. Об этом мои люди как раз подумали, каких-либо Айрис искали и среди родителей. Их там нет.       — Хорошо.       — Я понимаю, что существуют дамы, которых не устраивает своё имя, и которые хотели бы иметь другое. И понимаю, что есть дамы, которых в детстве хотели назвать Айрис, но передумали. Но сведений о таких дамах у нас нет — никто о подобном не распространялся. Нет, к сожалению, и сведений о дамах, которые просто любят ирисы.       — Красный цвет ириса говорит о том, что некий смысл в него всё же вкладывали, — покачал головой Монтегю. — Даже если дама любит ирисы. Впрочем, в подобном гадании смысла мало. Все говорят про связанные с воскрешением артефакты. Ты искренне думаешь, что это могло иметь место, или же истина где-то рядом?       — Истина в том, что артефакт имел малый размер, а детей — да и не только их — легче всего ловить на иллюзию счастья. Счастье — это деньги, любовь и жизнь, но дети, за исключением представителей очень бедных семей, о деньгах не думают. Даже старшие, которых уже учат вести дела. А вот любовь и жизнь близких… Очень у многих эти самые близкие погибли, и старшекурсники это помнят. Знаю, что я бестактен — ещё более бестактен, чем вы сами — однако разве ваш внук не захотел бы хотя бы раз поговорить с родителями? Или дать поговорить с ними вам?       Монтегю помолчал. Скримджер не был сентиментален и не привык щадить чужие чувства, однако он успел раза три себя обругать. Надо было использовать в качестве примера какого угодно другого ребёнка.       — Я бы тоже не отказался, — наконец выдал лорд Монтегю. — Лет через десять или хотя бы через семь, когда Грэхэм уже сможет обходиться без меня, и мне будет уже совсем нечего терять. Но он ещё ребёнок… и это-то и страшно. Значит, ты уверен, что там был — или есть — артефакт с подобными свойствами.       — Нет. Я уверен, что там был тёмный артефакт. И что Дамблдор так или иначе сообщил бы детям о подобных его свойствах, но в конце ловушки могло оказаться совсем не то, что он обещал.       — Потому что Дамблдор никогда не выполняет своих обещаний? — лорд Монтегю усмехнулся.       — Потому что ребёнок может оказаться умнее, чем Дамблдор о нём думает, и у таких артефактов не один способ применения… чаще всего. А ещё потому, что такие артефакты не так уж просто достать даже ему. Сделать вид, что достал — гораздо легче.       — Да, — кивнул старик. — Если бы через руки кого-то из перекупщиков прошло что-то подобное, мои молодые люди знали бы об этом. Откуда информация о малом размере артефакта?       В саду что-то каркнуло. Руфус поймал взглядом чёрную птицу.       Ну да, почему бы лорду в трауре не завести ворона?       — Рубеус Хагрид забирал нечто для Дамблдора из Гринготтса, утверждал, что это то самое. Из сейфа, который в тот день пытались ограбить. У Хагрида нет ни сумок, ни карманов с расширенным пространством, так что это было что-то маленькое, оно вмещалось в его карман. При этом он полувеликан, и ему должно быть безопасно таскать при себе почти любую дрянь.       Монтегю покачал головой.       — Что бы ещё у тебя такого спросить, а?       — Не знаю. — Руфус пожал плечами. Абсолютно искренне — в голову ничего не приходило. Следовало быть корыстным, однако старик Монтегю при всей своей своеобразности и не слишком приятном стиле общения ему нравился. Он был хорошим человеком, несмотря ни на что. — Письмо пришло ночью, в Хогвартс я отправился следующим утром. В ту ночь, когда пришло письмо, по школе гуляли только трое первокурсников, среди которых звёздный Поттер — но я не думаю, что первокурсники способны были… выжить, если бы залезли к церберу. Что до других детей, то достоверно известно, что у цербера были близнецы Уизли. Но эти в любой дури первые, а все остальные, боюсь, за три недели просто не успели бы обнаглеть. А родители Уизли не стали бы мне писать.       — Безусловно, — кивнул старик. — Хотя звёздного Поттера ты недооцениваешь. Дамблдор с первых дней делает из него золотого мальчика, выдал ему на Гриффиндоре отдельную комнату с санузлом, разрешил играть в квиддич на первом курсе… что ещё ребёнку надо? Однако важнее, что Поттер демонстрирует либо огромные таланты, либо не менее огромную старательность. Либо и то, и то. Те заклинания, которые они уже проходили, он выполняет лучше второкурсников. И некоторые ещё не пройденные тоже.       — Одно дело — превращать спички в иголки, а другое — цербер, — возразил Руфус. — Я знаю, что у Поттера хорошая реакция, и он умеет действовать в экстренных ситуациях, но. Защититься от цербера без единой царапины, уйти самому и увести гражданских… подружек, да ещё и не привлечь ничьё внимания — это на третьей неделе учёбы более чем слишком. Письмо не могло быть делом рук родителей Патил или Браун. Да и это же Поттер и его будущие соратники, в конце концов.       — Хочешь сказать, что от него ожидается крайняя лояльность Дамблдору? — Старик хмыкнул. — Грэхэм пишет, что Поттер — ребёнок очень себе на уме. Слишком себе на уме для его возраста и его происхождения… даже если бы эти характеристики шли по отдельности.       Старик вдруг нахмурился и замолчал.       Здоровенный ворон, больше не каркая, слетел на нижние ветки и показался во всей красе.       Старый лорд Монтегю учился на Слизерине, его сын — на Рэйвенкло… что никого не спасло.       — Вы что-то вспомнили? — спросил Руфус.       Ему не нравилось, как хмурился старик.       — Вспомнил. Ребёнка, который был себе на уме, не по возрасту и не по происхождению. Тот, правда, умел подлизываться и выказывать лояльность кому угодно, но его и не делали золотым мальчиком, как раз наоборот. Однако он тоже был невероятно талантлив и невероятно старателен.       Уточнять, о ком речь, не требовалось.       — Вы хорошо помните его в школе?       — Не то чтобы. Я был старше его на два года. Малолетками никто не интересуется, а он был сирота, из маггловского приюта.. а я был глуп, как свойственно подросткам, и тогда мало что понимал. Все восхищались его талантом и тем, что он ведёт себя куда взрослее своего возраста. Я переосмыслил это намного позже. На старших курсах он собирал своих будущих убийц, и меня среди них не было, и мне было не до того — я готовился к экзаменам и я потерял на войне отца, я должен был заботиться о сестре и матери, она болела… Если бы тогда хоть кто-то мог подумать, но никто не мог, и я много позже узнал, что он убивал свою семью почти тогда, когда мы праздновали выпуск.       Скримджер вздохнул.       Воспоминания лорда-канцлера следовало слушать не только из сочувствия, но и как показания свидетеля, однако вряд ли это было применимо к нынешней ситуации.       — Поттер похож, — согласился он. — И тоже сирота. Но видеть в ребёнке нечто ужасное только потому, что он похож на убийцу своих родителей…       — Хочешь сказать, что нельзя?       Усмешка у лорда Монтегю вышла неожиданно неприятной.       — Хочу сказать, что пока очень рано. Опять же, в отличие от вашего ровесника, нищего сироты вообще без поддержки и из ужасных условий, Поттер имеет даже слишком хорошие исходные данные. У него есть маггловские родственники, родители оставили ему наследство, а Дамблдор с первого же дня лепит из него золотого мальчика. Те, кого так балуют, по моему опыту не вырастают в тех, кто может быть достоин хотя бы уважения.       — Ты прав. — Старик замолчал и задумался.       Вряд ли до конца согласился. Не с утверждением — с тем, что это применимо к Поттеру.       Помолчали.       Ворон поднялся с веток и улетел.       — Лорд Монтегю, — неожиданно даже для себя спросил Руфус. — Бывают ли чёрные ирисы?       Старик усмехнулся.       — Верен себе, воин вереска? — Он ненадолго замолк, но Руфус молчал тоже. — Бывают, конечно. Даже природные, а не выведенные людьми. В природе они растут в Израиле, насколько я знаю. У меня — на клумбах у пруда, но сейчас, конечно, не цветут. Они — символ Иордании, и их чёрный цвет не относят к нашей культуре траура.       — Спасибо, — кивнул Руфус.       Он так и не понял, что увидел в его вопросе старый Монтегю.       Разговор, тем не менее, пора было заканчивать.