О ком плачет пепел

Я лежала на земле, тяжело дыша и держась за лицо. Было холодно. Моя ночная рубашка, и без того тонкая, порвалась в некоторых местах и я кожей ощущала колючие травинки, не успевшие еще высохнуть от росы. Похоже, было все еще достаточно рано, но я боялась открыть глаза и взглянуть на небо. Или не на небо. Кто знает, может, я уже мертва и сейчас нахожусь в одном из тех странных мест, о каких обычно люди рассуждают, если разговор заходит о смерти. Скорее всего, ведьмы после смерти попадают в Пекло , так, по крайней мере, всегда говорили наши соседи. Попавший в Пекло грешник следом попадает и в кузницу Пекленца, который своим волшебным молотом выбивает из души все чёрное и темное, что та успела накопить за жизнь, а когда та становится чистой искрой, передаёт ее Живе , и та в свою очередь сажает ее в новое земное тело, чтобы в новой жизни он исправил все свои ошибки. Впрочем, некоторые говорили, что недостойные души, которые лишились поддержки светлых богов и рода, попадают в огненное подземелье. Оно находится во власти темных богов, которые сжигают душу в огненной смоле. Перспектива не прельщала. Мало того, что мое тело и тела моих родных сожгли на костре, так ещё и душе, судя по всему, грозило то же самое. «Явь, Навь или Правь»? — мысленно спросила я у себя. Ответа не было. Тогда я села, превозмогая боль во всем теле, и меня начал сотрясать кашель. Он был таким зверским и раздирающим внутренности, что из моих глаз градом текли слёзы, один раз меня вывернуло наизнанку, впрочем, мой пустой желудок здесь пришелся очень даже кстати. Я не помнила, чтобы ещё хотя бы когда-нибудь испытывала нечто подобное, даже когда в одиннадцать лет меня накрыла жуткая лихорадка и мать почти месяц не отходила от моей постели, пока я металась в бреду, у меня не было такого ужасающего кашля. Приступы понемногу утихли. Я в последний раз зашлась в кашле и выплюнула на траву что-то мерзкое и горькое. Горсть пепла. От увиденного меня передернуло и я, тяжело и прерывисто дыша, попыталась прийти в себя. Небо над моей головой было затянуто облаками, сквозь которые, однако же, пробивалось солнце. Облака были лёгкие и причудливые, похожие на лебяжий пух или снежные хлопья. Раньше я любила разглядывать облака, представляя замысловатые фигуры животных, птиц и людей, я разыгрывала у себя в голове целые истории и сюжеты из мифов, которых, благодаря матери, знала великое множество. Впрочем, сейчас было не время любоваться облаками. От мыслей, связанных с матерью, внутри что-то сжалось и я ощутила, как по лицу текут слёзы. Я представила их с сестрой горящие тела у позорного столба, отчаянные крики… — Ты что здесь делаешь? Вздрогнув, я сжалась. Рядом остановилась женщина, в руках у неё был таз, доверху заполненный одеждой. Я молчала, глядя на неё, и продолжала по инерции всхлипывать. — Я не помню, — наконец выдавила я. Лицо женщины стало подозрительным. В круглых голубых глазах читалось множество вопросов. — Не помнишь? Я решила, что лучшим выходом из положения станет изображать из себя простачку. Не скажу ведь я ей, что мою мать, сестру и меня саму соседи решили сжечь на костре за колдовство, но что-то, судя по всему, пошло не так и я каким-то совершенно непонятным мне пока образом оказалась невесть где и невесть в чем. В том, что это не преисподняя я уже убедилась — вряд ли там к реке ходят женщины с тазами, а откуда-то со стороны доносится запах жаренного на костре мяса. Если, конечно, это не костёр для жарки грешников, тогда другое дело. — Я ничего не помню, — произнесла я, стараясь утереть слёзы рукавом и без того уже грязной ночной рубашки. Женщина подошла ещё ближе, ее глаза сосредоточенно изучали мое лицо. — Вообще ничего? — уточнила она. Я кивнула. Приглядевшись ко мне, она вдруг спросила с неожиданным сочувствием. — Тебя что же, били? Я непонимающе сдвинула брови. Подняла руку, коснувшись скулы и с шипением выпустила воздух сквозь плотно стиснутые зубы — лицо в том месте болело и полыхало. Похоже, там красовался огромный синяк. — Кажется, да, — сказала я, вспоминая, как сосед ударил меня по лицу, когда два других привязывали к столбу мои ноги, а я силилась вырваться. Боль была такой сильной, что у меня перед глазами запрыгали огненные всполохи. — Тебе лет-то сколько? — с жалостью спросила она. — Четырнадцать хоть будет? Я, чуть помедлив, пожала плечами, решив, что об этом лучше умолчать. Любой, я понимала это, подсознательно больше захочет помочь ребёнку, нежели девушке, пусть даже и юной. Также я отлично понимала и то, что моя болезненная худоба делает меня на вид гораздо младше моего истинного возраста, что, в данном случае, было мне на руку. — Идем, — сказала она вдруг, перехватывая поудобнее таз. — А то совсем ведь замёрзнешь. Да и срамно молодой девице в нательной рубашке по улице расхаживать. — Вы предлагаете мне пойти к вам домой? — дрожащим голосом переспросила я. По моим щекам вновь струились слёзы, хотелось просто лечь и умереть здесь же, закончив за соседей их миссию. Но у моей нежданной спасительницы были, судя по всему, другие планы. Она опустила таз на землю и, сделав ко мне решительный шаг, ухватила за плечо. — Поднимайся, — приказала она. Я молча смотрела на неё снизу вверх, слёзы стекали на подбородок и капали вниз, на и без того уже заляпанную ночную рубашку. Поняв, очевидно, что уговаривать бесполезно, женщина одним движением поставила меня на ноги и, убедившись, что падать обратно в траву я не собираюсь, вновь подхватила свой таз с бельем. — Мой дом здесь, совсем рядом, — объяснила она, быстрым шагом идя вдоль берега. — Одеться тебе чего-нибудь найду, поешь хоть. А то, небось, голодная, — говорила она, то и дело нетерпеливо оборачиваясь. Я хоть и старалась поспевать за ней, но шла все равно очень медленно, почти плелась, спотыкаясь. Меня мутило, ноги казались ватными. Хотелось одного: упасть на полдороги и закрыть глаза. А там… Явь, Навь или Правь… не имеет значения. Хуже быть все равно уже вряд ли могло. Только сейчас я смогла хорошенько разглядеть место, в котором очутилась — высокий берег, поросший травой и низким кустарником, заканчивался крутым обрывом, спускавшемся к воде. Чуть дальше виднелись маленькие домики наподобие тех, в каких жили у нас в деревне, но больше и добротнее. А ещё дальше начинался город, я определила это по колокольне и видневшемуся зданию ратуши. В большом городе я была лишь единожды в своей жизни, когда мать взяла меня с собой в Новиград. Редко, но порой она все-таки отлучалась из деревни по делам, о которых я мало что знала, чаще всего оставляя меня вместе с Калани дома. Но тогда, в тот единственный раз мы долго ходили вдоль расставленных прилавков и столов, покрытых тканью, мать рассматривала необычной формы камни, так красиво переливающиеся на солнце. Было шумно, люди сновали туда-сюда и я стояла, вцепившись обеими руками в мамину юбку и с открытым ртом взирала на людей, таких ярко одетых и совсем непохожих друг на друга. Никогда до и после мне не доводилось видеть столько людей. Даже тогда, когда почти все жители нашей деревни пришли посмотреть на нашу смерть. — Тебя как зовут? — в очередной раз обернувшись, спросила женщина. Я, открывшая было рот для ответа, опомнилась и быстренько его закрыла, пожав плечами. — Не помню. — Даже имя своё не помнишь? — изумилась она. — Что же с тобой такое случилось? Я молчала, слёзы продолжали течь по моим щекам, горьковато-солёные капли оседали на губах, отчего во рту был неприятный привкус. Хотелось пить. Жить же, напротив, совсем не хотелось. Женщину, как выяснилось, звали Веста. Она со своей семьей жила в одном из тех домиков, что я поначалу приняла за деревенские, ее муж работал мясником в городе, а дети — трое глазастых мальчуганов примерно одного возраста, играли во дворе в считалочки. Усадив меня за стол, она принялась хлопотать, гремя посудой, я же лишь равнодушно смотрела куда-то в пространство, внутри было пусто и холодно. Я не могла поверить, что матери и Калани больше нет в живых. Что они сгорели там, у позорного столба, корчась от невыносимой боли и жара, плавящего их кожу. За что? Разве они заслужили такой ужасной и мучительной смерти от рук тех, кто прожил с ними бок о бок большую часть жизни? Моя мать не всегда жила там, где смерти было суждено настигнуть ее. Никто, включая нас, ее собственных дочерей, не знал ничего о том, где именно она родилась и как оказалась в этих краях. Может статься, однако, что сестре об этом было известно больше моего, в конце концов, когда мать обосновалась в деревне, Калани было уже два года. Слишком мало, чтобы запомнить, но все же она могла многое видеть и слышать. Я часто думала о том, как моя мать — тогда ещё молодая, статная, с непоколебимой уверенностью во взгляде, впервые возникла на узеньком пятачке между домом деревенского солтыса и амбаром, который некоторые громко именовали главной улицей, ведя за руку свою двухлетнюю дочь. Инхе. Так звали мою мать, и местные с первого дня отнеслись к ней с недоверием. В тех краях женщина с ребёнком, но без мужа могла быть либо вдовой, либо блудницей. Вдовой моя мать не была и даже не пыталась скрывать этого, а потому клеймо распутной и безнравственной женщины прилипло к ней с первых дней. Впрочем, через какое-то время подозрения соседей дали значительную трещину — новоявленная односельчанка почти не выходила на улицу, а даже когда появлялась среди соседей, вела себя неизменно спокойно и приветливо. Не пыталась предлагать себя чужим мужьям и, более того, даже не смотрела в их сторону. Это с навешанным на неё ярлыком совсем не вязалось. Возможно, матери бы удалось сохранить в тайне от всех свой целительский дар, и тем самым уберечь себя и Калани от смерти. Ведь до поры до времени об этом действительно никто не знал. У одной из соседок были сложные роды. Это был первый ее ребёнок и шёл он очень туго, роды длились уже вторые сутки. Как и в любой деревне, и у нас имелась своя повитуха, но чем здесь помочь, не знала даже она. — Умрет ребёночек, — сказала она матери роженицы. — А коль не умрет, так мать за его жизнь своей жизнью заплатит. Не сдюжить ей. Вся деревня в ту ночь говорила об этом. Женщины шептались и сокрушенно качали головой, мужчины хлопали по плечу мужа несчастной, подливая ему ещё и ещё из бутылки с янтарной жидкостью. Слухи распространялись быстро, и вскоре о случившемся узнала Инхе. Она не стала долго раздумывать и взвешивать за и против. Она никогда не раздумывала, если дело касалось чьей-то жизни, старалась делать все, что только могло от неё зависить. Вот и в тот раз она быстро собрала все необходимое в полотняный мешочек и выбежала из дома, оставив свою маленькую дочь досматривать сны. Сперва, завидев странную нелюдимую соседку на крыльце, мать роженицы и повивальная бабка не хотели впускать ее. Но крики истекающей кровью девушки были такими душераздирающими, а сама ситуация — такой безнадёжной, что в конце концов они сдались. Инхе делала все очень быстро и спокойно, как будто практиковала это годами. Она всыпала в рот находящейся уже на последнем издыхании роженице горсть каких-то трав и, приказав жевать из последних сил, принялась раскладывать вокруг какие-то камни, похожие на необработанные куски горной породы. Моя мать всегда верила в силу камней, она говорила, что в них скрыто та первозданная мощь, какой обладает сама природа и о какой люди, по глупости своей и упрямству, давно предпочли забыть. Она расплела роженице волосы и открыла все окна и двери в доме, впуская внутрь ночной воздух, напоенный ароматами ночи и леса. А через полчаса она вынесла на улицу свёрток с младенцем и протянула его до смерти напуганной матери разрешившейся роженицы. Ребёночек был весь бордовый и сморщенный, но живой и даже вполне здоровый, как и его мать, которая, впрочем, потеряла много крови и нуждалась в уходе ближайшие несколько недель. После этого и поползли слухи. Мать роженицы и повитуха утверждали, что слышали топот копыт в доме и будто бы козье блеяние. Из распахнутых окон, по их словам, валил дым, а чудаковатая соседка на Старшей Речи призывала нечистую силу. Естественно, не капли правды в этой ереси не было, и некоторые это даже понимали. Повитуха боялась, что весь ее хлеб теперь достанется другой женщине, которая, и это было очевидно для всех, справлялась с ее обязанностями куда искуснее, и в той ситуации, где повитуха оказалась бессильной, сумела вытащить с того света не только мать, но и ребёнка. Однако Инхе не собиралась занимать чье-то место. После той ночи к ней повалили соседи, кто с болью в суставах, кто с хворыми детишками, кто ещё с чем. Она не отказывала никому. Впрочем, это не ослабляло царивших вокруг неё слухов, все чаще переходивших из разряда сплетен в откровенные небылицы. Мать всегда смотрела на это сквозь пальцы, считая, что за много лет все уже успели привыкнуть. Как оказалось, не все. Пока я механическими движениями отправляла в рот ложку за ложкой, совсем не ощущая ни вкуса, ни голода, Веста скрылась в соседней комнате и вновь показалась лишь спустя несколько минут, неся в руках стопку какой-то одежды. Опустив ее рядом со мной на стол, она сказала: — Это дочки. Она замуж вышла и живет давно в Рикверелине, а вещи остались. На тебя, может, будет и велико, но все же лучше, чем щеголять в рваной ночной рубашке. Спорить было глупо, а отказываться — бессмысленно. В моём положении любая помощь была нужной, я буквально находилась на грани выживания. Да, эта сердобольная женщина пожалела меня, и даже привела к себе домой, дала поесть и переодеться, но что мне делать дальше? Я стянула с себя пропахшую гарью и заляпанную грязью ночную рубашку и взамен, ёжась от холода, натянула белую и чистую, принесённую Вестой. Поверх — летник с украшенными вышивкой рукавами. И без того широкий, на мне он болтался, как на вешалке, но все равно это было куда лучше моей ночной рубашки, в которой и на улице-то показываться было страшно. Вернувшаяся с улицы Веста удовлетворенно кивнула, завидев меня в новой одежде. — Ну вот, — произнесла она. — Видишь, Киннии моей не нужно, а тебе вот, пригодилось. — Спасибо вам, — я, наконец, сумела худо-бедно взять себя в руки. — Вы так помогли мне… — Перестань, — она отмахнулась. — Не оставлять же было тебя там помирать. Возле нашей Тойны кого только не шастает. Иной раз и мертвых находят, — она вздохнула. — Неспокойно здесь стало. — Тойне, — повторила я растеряно. — Что это? — Река наша, — отозвалась Веста. — Возле неё я тебя и нашла. — А где мы? — наконец отважилась я задать так давно мучивший меня вопрос. — Как называется это место? Она удивлённо поглядела на меня, переставляя горшки в посудном шкафу. — Аэдд Гинваэль. А ты где надеялась оказаться? Я лишь медленно выдохнула, прикрыв глаза. Что я могла на это ответить. Что вообще нигде не планировала оказываться? Или что ума не приложу, что это вообще за город и как мне жить дальше? — А Новиград далеко отсюда? — зачем-то спросила я. Новиград был единственным городом, в котором мне когда-либо доводилось бывать, и едва ли информация о его месторасположении могла хоть чем-то мне помочь. Ведь даже если бы дорога от Новиграда до родной деревни была известна мне, едва ли я смогла бы вернуться. Куда? На пепелище, оставшееся от двух самых близких мне людей? В пустой и остывший дом, все еще хранящий их голоса, к соседям, которые разорвут меня голыми руками на части? У меня больше нет дома. У меня больше нет семьи. У меня больше вообще никого и ничего нет. — Порядочно, — сказала Веста. — Несколько дней верхом. А ты что же, из Новиграда? — Не совсем, — я закрыла глаза. — Что же мне теперь делать? — я обхватила руками голову. Вопрос был адресован, скорее, самой себе, однако Веста повернулась и сказала: — Не переживай, — она ободряюще улыбнулась, вытирая о передник натруженные ладони. — Я уж попросила своего старшего сбегать в город за констеблем. — За кем? — суть сказанных ею слов дошла до меня не сразу. — Констебль, — повторила она. — Ты не переживай, они-то уж точно помогут тебе домой вернуться. Я резко встала. Кровь бросилась мне в лицо, только сейчас я осознала, что мне, похоже, снова грозит опасность. — Ваш сын давно ушёл? — Так с полчаса уже, — она глядела на меня с недоумением. Я метнулась к двери, потом остановилась. В голове царил полнейший сумбур, я даже не представляла, что буду делать дальше. — Мне нужно идти, — сказала я. Женщина шагнула ко мне, намереваясь, по всей видимости, придержать за руку, но я отступила ещё ближе к выходу. — Куда ты пойдёшь? — попыталась она воззвать к моему рассудку. — Ты ведь даже имени своего не помнишь. Подожди еще чуточку, зачем от помощи отказываться? Но мое сознание уже было целиком и полностью охвачено паникой. Перед мысленным взором промелькнули страшные картинки, как меня запирают в тесной камере без окон, пока один из представителей городской стражи рысью скачет сперва до Новиграда, а после и в мою родную деревню, где земля у позорного столба все еще помнит мои крики. Соседи рассказывают ему, что я — дочь ведьмы, унесённая нечистой силой прямо с погребального костра. И тогда… Я вылетела из так гостеприимно распахнувшего передо мной свои двери дома, едва не споткнувшись о волочившиеся по земле края подаренного летника. Веста кинулась за мной, увещевая и призывая к благоразумию, но дикий страх гнал меня вдоль домов, в самый город, где, я знала, можно было затеряться.

***

Я сидела на крыльце одного из низеньких, похожих на каменные коробки зданий, подтянув к груди колени и положив на них голову. Смеркалось. На город с красивым названием Аэдд Гинваэль опускались сумерки, поток прохожих становился все меньше. Оказавшись в городе, я весь день переходила с одного места на другое, смешиваясь с толпой. От вида стражников, патрулирующих улицы меня всякий раз накрывала паника — я боялась, что меня могут искать. Ведь, в конце концов, Весте ничего не мешало дать стражникам довольно подробное описание того, как я выгляжу и во что одета. Конечно, искать человека в огромном городе, ориентируясь исключительно на два этих признака — задача на первый взгляд неразрешимая, но я вполне допускала, что мое катастрофическое невезение и на сей раз сыграет со мной злую шутку. Одновременно с этим мне в голову стали приходить и мысли о том, что мать с сестрой, возможно, не умерли. Момент своего перемещения я помнила смутно, и если каким-то необъяснимым образом спастись получилось у меня, то с чего я вообще решила, что Калани и матери не могло повезти так же? Предположение хоть и казалось откровенно фантастичным, но все же внушало некоторую надежду. Я даже несколько приободрилась, сидя на верхней ступеньке крыльца и попутно пытаясь решить, что же мне делать дальше и где можно провести ночь. Внезапно дверь позади меня распахнулась. Я вздрогнула и, привстав, обернулась. Встретилась глазами с коренастым краснолицым мужчиной в запачканной чем-то масляным однорядке. Он окинул меня пристальным взглядом, в выражении его лица появилось что-то недоброе. — Ты чего здесь? — спросил он, все также продолжая меня осматривать. Я пугливо обхватила себя руками. — Ничего, просто присела передохнуть. Я уже ухожу, извините, — и я действительно начала вставать, намереваясь уйти. Но у мужчины, судя по всему, были другие планы. — Куда ты? Заходи, это моя мастерская. Вон ты какая синяя, — он указал на мои руки, прикрытые лишь легкими расшитыми рукавами. — Согреешься. Не знаю, что именно так насторожило меня. Возможно то, какие конкретно слова он выбирал, или то, с какой интонацией произносил их. Но я помотала головой и, выпрямившись, сделала шаг назад. Он ухватил меня за предплечье так быстро и крепко, что я даже не успела это осознать. Рванулась, но было поздно — его пальцы уже сомкнулись, больно впиваясь в кожу. — Отпустите… — от шока и накатившего страха я задыхалась. Он сопел, продолжая тянуть меня к двери в мастерскую, от него исходил крепкий запах пота и дубленой кожи. — Отпустите меня… — Расхаживаешь по улицам в таком виде… — рычал он. — Кто твой хозяин, куколка? Скажи мне, сколько ты стоишь, я заплачу. Я вцепилась пальцами в его руку, но он едва ли даже почувствовал это. Меня накрыли фантомные ощущения, я вновь услышала завывания Одджит, голос матери, пытавшейся воззвать к ее разуму и разуму всех тех, кто вот-вот собирался предать нас огню. Он толкнул меня и я с размаху упала на колени, прямо в пыль. Дверь за моей спиной захлопнулась, ключ исчез в кармане краснолицего. Он приспустил брюки, обнажив дыбящийся бледно-розовый орган и приблизил его к моему лицу. В ужасе я попыталась отшатнуться назад, но он запустил руку в мои волосы и рыкнул: — Давай, выполняй свою работу. Я хорошо заплачу, твой хозяин будет доволен. Его член был уже совсем близко и в тот самый момент, когда я подумала, что сейчас меня просто стошнит ему на ноги, произошло нечто такое, чего я сама от себя не ожидала. Опустив голову ещё ниже, я дождалась момента, пока его хватка ослабла и, резко дёрнувшись, кинулась к выходу, молясь, чтобы дверь оказалась не заперта. Но на сей раз удача снова повернулась ко мне спиной. Дверь лишь печально скрипела, когда я, обезумев от ужаса, ломилась в неё, тяжело дыша. Мой мучитель с нахальной ухмылкой наблюдал за моими бесплодными попытками вырваться на свободу, почёсывая в затылке. Ему было отлично известно, что без ключа, лежащего в его кармане, дверь я едва ли открою. Но оставалось ещё окно, и вот об этом краснолицый почему-то не вспомнил. Зато вспомнила я. Метнувшись, я пробежала мимо мужчины и вскочила с ногами на подоконник, благо, многолетняя практика в лазании по деревьям здесь сослужила мне хорошую службу. Поняв, очевидно, что я собираюсь сделать, он с рыком кинулся следом, но я уже вцепилась в тяжёлый, покрытый пылью и облупившейся краской шпингалет. Окно здесь, похоже, не открывали уже очень и очень давно, и поддавался он с трудом, но я все равно не оставляла попыток вырваться. И когда дыхание моего мучителя слышалось уже совсем рядом, а его рука была готова схватить меня за одежду, окно все же поддалось. Рама с треском распахнулась. В облаке пыли и деревянных опилок, преследуемая отчаянной руганью, я вылетела из оконного проема, зажмурившись и шепча молитву. Благо, падение было совсем кратким, все-таки высота была не слишком большой. Когда ощущение невесомости пропало, я резко распахнула глаза и только сейчас обнаружила, что меня, оказывается, кто-то держит. В первую секунду я жутко перепугалась. Я решила, что кошмар моих последних минут, из чьей мастерской я только что совершила побег таким фееричным способом, вышел через дверь и, зайдя за угол, вновь отрезал мне все пути к отступлению. Но уже в следующее мгновение я осознала, что это никак не может быть правдой, ведь, во-первых, он бы просто не успел, а во-вторых, его ругань все еще доносилась изнутри. Тогда я медленно подняла голову и увидела прямо перед собой обрамлённое совершенно белыми волосами лицо, которое в тот момент показалось мне тоже белым. На лице ярко выделялись желтые, как у волка, глаза, и мое сердце, совершив в груди стремительный рывок, ушло куда-то в пятки. Захотелось вернуться обратно в мастерскую. Тот мужик хоть и пытался меня изнасиловать, но у него, по крайней мере, глаза не были волчьими. Впрочем, незнакомец не делал никаких попыток наброситься на меня или тем более убить. Он просто смотрел. С интересом. И агрессии я от него совсем не ощущала. — Я… я вас не ушибла? — Меня? Сбоку от нас возник разъярённый мужик с раскрасневшимся лицом. Выглядел он потешно: с кое-как натянутыми штанами и перекошенным лицом, блестящим от пота. Я испуганно съёжилась, мои глаза расширились, но странный человек напротив сжал мое плечо. — Он убьёт меня, — прошептала я. Мужчина с желтыми глазами отрицательно качнул головой и, осторожно опустив меня на землю, развернулся. Я только сейчас заметила, что в руках краснолицый сжимал молоток. — Опустите оружие, — спокойно потребовал мой спаситель. — Уйди прочь, — рыкнул краснолицый. — Она сама пришла ко мне, а выполнять свою работу отказывается. Я сказал, что заплачу ее хозяину сколько нужно. Спустя время, уже придя в себя, я задумывалась о том, что этот мужчина, возможно, и не был таким уж негодяем, каким предстал в моих глазах. Он увидел меня, сидящей на собственном крыльце, в легкой рубашке и летнике, даже без опашня. На улицах, где издавна женщины легкого поведения воспринимались, как нечто само собой разумеющееся, принять меня за одну из ночных бабочек было несложно. Однако это не отменяет того факта, что он даже не удосужился поинтересоваться, действительно ли я та, кто ему нужен. — Это правда? Ты действительно сама к нему пришла? — обратился ко мне мужчина с желтыми глазами. Я замотала головой, по моим щекам потекли слёзы. А вдруг он не поверит и оставит меня краснолицему на растерзание? Вряд ли мне сегодня ещё раз посчастливится выйти сухой из воды. Вернее сказать, живой из огня. — Она лжёт! — воскликнул мой разъярённый преследователь. — Я нашёл ее у себя на крыльце таком виде, — он ткнул трясущимся пальцем в мою сторону. — Замолчи, — холодно обронил мужчина и вновь склонился ко мне. — Почему ты оказалась на улице в таком виде? Ну же, отвечай. — Я сбежала… — прошептала я немеющими губами. Он нахмурился. — Сбежала? — переспросил он. — От кого? — Мою мать и сестру убили, — ещё тише ответила я. Слёзы продолжали катиться по моим щекам. Он вновь начал оборачиваться, но в этот момент краснолицый толкнул его в плечо. Что было дальше, я так и не успела разглядеть. Длинные белые волосы упали на лицо моего спасителя, полностью скрыв его от меня, а в следующую секунду истошный вой краснолицего ясно свидетельствовал о том, что аудиенция закончена. Я прислонилась к стене, трясясь от холода и пережитого ужаса. Дверь в мастерскую хлопнула, загремел засов и воцарилась тишина. Краснолицый уполз зализывать раны, я же пыталась судорожно вернуть себе способность ясно мыслить. — Спасибо, — наконец выдохнула я, мой голос дрожал и срывался. — Если бы не вы… — я замолчала, содрогаясь от одной мысли о том, что бы этот урод мог сделать со мной в том случае, если бы желтоглазый именно в эту секунду не оказался под окнами его мастерской и если бы я, в прямом смысле, не рухнула ему на голову. — Это моя работа, — чуть помедлив, задумчиво ответил он. — Спасать легкомысленно одетых девиц? — я попыталась улыбнуться, стуча зубами и кутаясь в летник. Он покачал головой. — Нет. Снова воцарилась тишина. Мы оба молчали, мой странный спаситель смотрел куда-то вверх, в темное небо, затянутое тучами. Потом вдруг резко взглянул на меня и спросил. — Как тебя зовут? Только не ври, ты совсем не умеешь этого делать. Я встретилась с ним глазами. Его взгляд гипнотизировал, подчинял своей воле и диктовал условия, но я знала, что могу сопротивляться. Могу соврать. Но я не стала. — Дэйна, — ответила я. — Меня зовут Дэйна.